В сердце бури

9:38 века Дракона, Оствикский Круг магов

      Ровена стояла под аркой в часовню, сложив руки под грудью, и тяжело дышала.       Здесь мешались приторно-сладкие запахи благовоний и металлически-горький запах крови, в одну ночь отравившей весь Круг, а Андрасте по-прежнему с жестокой бесстрастностью взирала на окруживших её магов: на тела у подола её одеяния, завернутые в окровавленные старые простыни, которые приносили и приносили, приносили и приносили невозмутимые усмиренные, и на магов, преклонивших колени перед пламенем в её ладонях. На Ровену, в конце концов, вынужденную стоять здесь, а не дежурить в лазарете подле чародея Йорвена.       Их нашёл Старший чародей Ариэль, черноволосый эльф с цепкими серыми глазами, — старый друг Старшего чародея Йорвена и, на счастье, целитель. Он пришёл к Ровене в комнату с новой мантией (от предыдущей-то остались жалкие клочья), когда мятеж уже захлебнулся пролитой кровью, и рассказал, что Старшему чародею Йорвену потребовалась помощь лекарей-усмиренных — механическое вмешательство сложными инструментами — и теперь остаётся только ждать, справится ли его истощённый организм.       Старший чародей Ариэль сказал, что на теле Старшей чародейки Лидии найдены следы целительной магии. «Чародей Йорвен пытался её спасти», — поняла Ровена и прижала к груди мантию. А ещё рассказал, что почти все чародеи убиты: кто-то из магов, или из чародеев, посадил в неокрепшие умы учеников мысль о том, что им нужно освободиться от тех, кто ими управляет.       А напоследок потрепал её по плечу и усмехнулся: «Йорвен тот ещё жук. Он со всем справится. Не оставит же он свою любимую ученицу в одиночестве. Особенно после того, как она спасла ему жизнь!»       Ровена не спала целую ночь. Дрожала от холода на одной кровати с Зельдой — ту задело ледяным шипом, ей наложили повязки, и всю ночь она мучилась от лихорадки — в келье на троих, со спрятанными под матрасом заметками о магии крови из секретной библиотечной секции. Рита, солнцеликая эльфийка, так и не вернулась.       А наутро всех оставшихся магов, как лошадей в загон, после завтрака согнали на утреннюю молитву и оставили здесь, в часовне, под присмотром храмовников и взором Андрасте. Среди тел тех, кто убивал и был убит. Ровена стояла в тени и исподлобья смотрела на мраморную статую — и ничего в её душе не дрогнуло. Зельда, потерявшая в битве наставницу, присела на край самой первой скамьи и растерянно вертела головой. Видимо, старалась найти среди одинаковых тел ту, кто так бережно вырастил её из городской бродяжки в мага. Стойкого, несгибаемого.       Звякнул замок. Двери открылись, и в часовню в новеньком, неприлично сияющем чародейском одеянии вплыла Сесиль с гордо поднятой головой — новоиспечённая чародейка. И тут же громко закрыла за собой двери. Грохот заставил всех магов и учеников поднять головы и оглянуться. Сесиль криво улыбнулась. Мутный взгляд её синих глаз безразлично скользил по макушкам: она как будто проверяла, все ли здесь собрались. Ровена не сдержалась, и когда Сесиль оказалась рядом, задела её плечом.       Сесиль пошатнулась и, скрипнув зубами, обернулась. Обезображенная давним ожогом щека дёрнулась.       — А вот и она! Дочь лорда Тревельяна… Убийца и бунтовщица.       Голос Сесиль, звонкий, изрядно приправленный липким, щипучим ядом, взвился под купол часовни, заглушая молитвенные песнопения местной сестры. Ровена ощутила липкие, любопытные и злые, поражённые и безразличные, взгляды, разом обратившиеся к ней, и встряхнула головой:       — Не понимаю, о чём ты.       Сесиль нестройно и карикатурно расхохоталась и развела руки в стороны:       — Прекрати. Всем известно, ты убила троих учеников и храмовника. Одним ударом. Остаётся только гадать, как это у тебя получилось. Ты ж у нас поздноцветущая…       Колкость Ровена пропустила мимо ушей. Сложив руки под грудью, она бросила сквозь зубы:       — Магия просыпается, когда она нужна.       — Не человек служит магии, а магия — человеку. Так учит Церковь, — Сесиль сложила руки в молитвенном жесте. — Ты могла использовать куда более безопасные заклинания. Более… Милосердные. А ты просто положила цепь молний…       — Тебе не понять, — рыкнула Ровена и отвела взгляд. — Пока ты пряталась под кроватью, я боролась. За себя и за Старшего чародея. И за твою наставницу. Когда на тебя нападает толпа, ты думаешь о том, как выжить, а не о том, что потом тебя нарекут убийцей.       — Ну это ты не мне будешь рассказывать, а Церкви. А пока пошли, помолимся о душах усопших и выживших.       Рука Сесиль, до омерзения холодная, напитанная полупрозрачной магической силой, легла на плечо Ровены. Ровена осталась стоять, даже несмотря на то что в глазах заплясали искры — с такой силой Сесиль холодом прижигала кожу.       — Я сказала пойдём.       — Ну иди.       Ровена всё-таки рванулась из хватки Сесиль и отошла в сторону. Сесиль не двинулась с места. Только глаза её, отвратительные, мутные лягушачьи глаза уставились на неё в упор. Ровена взмахнула рукой — с пальцев сорвался сноп искр.       — Что?       — Ты должна помолиться, — с нажимом сказала Сесиль.       Сесиль упивалась тем, что стала чародейкой раньше Ровены и теперь могла указывать ей, что делать, что теперь могла использовать магию куда более свободно, чем маги и ученики — от этого у Ровены пульсировало в висках. Дёрнулся глаз. Ровена рассерженно потёрла его запястьем и отмахнулась от Сесиль, как от мошки:       — Нет.       — Что значит «нет»?       Ровена неровно хохотнула и, обойдя Сесиль, всплеснула руками:       — Я не стану молиться Создателю, который нас покинул. Может, его вовсе и нет.       — О чём ты толкуешь? — нахмурилась Сесиль.       — О том! — рявкнула Ровена, в горле заклокотала горькая, жгучая злоба. — Если он есть, почему презирает нас, магов? Почему оставляет нас?       Вся часовня затаила дыхание. Замолчали сестры, застыли усмиренные, перетаскивающие тела, перестали бормотать молитвы испуганные, отчаявшиеся, верующие. Даже фитили длинных красных свечей перестали потрескивать.       — На нас грех! — Сесиль потёрла обожжённую щёку и захлебнулась воздухом. — Ты… Ты что? Магистры вошли в Тень и осквернили град Создателя…       — По такой логике мы должны убивать всех собак, потому что одна когда-то укусила хозяина. Мой отец почему-то так не делает, а твой? —прищурилась Ровена и осклабилась. — Ах, прости, от тебя отказались родители, когда тебя доставили в Круг. И ты считаешь это нормальным?       — Создатель…       Под кожей щекотно заскользился магия. Ровена сжала руки в кулаки, схлопывая не взорвавшиеся молнии, и рассмеялась:       — Если Создатель допускает, чтобы такое творилось с его детьми, то он или глух, или жесток. Лучше бы ему не существовать!       — Мне так и объяснить причину отказа покаяния преподобный матери?       — Если ты записалась в ручных собачек Церкви — да.       — Может быть, тогда ты соизволишь это сказать мне в лицо? — раздался из-за спины тихий, но объёмный, низкий, легко узнаваемый голос.       За своей тирадой Ровена не заметила, как в часовню вплыла преподобная мать Алиссия в золочёном церковном одеянии, с острыми скулами и паутинкой морщинок в уголках маленьких, вечно прищуренных глаз. Преподобная матерь Алиссия была частой гостьей в доме её отца, старой подругой его матери, женщины чрезвычайно набожной и до сих пор не признававшей Ровену частью дома Тревельян. А когда Ровена приезжала домой, визиты преподобной матери становились невыносимо частыми, а проповеди — до тошноты монотонными. Ровена резко крутанулась на пятках, вскользь хлестнув Сесиль молниями.       Та слабо вскрикнула, но на неё никто не обратил внимания.       Преподобная матерь сложила руки на животе, на сияющем золотом поясе, и сжала губы до того, что они превратились в тонкую ниточку. Седые брови её требовательно взметнулись вверх. Она ждала ответа Ровены. Ровена окинула преподобную мать быстрым взглядом сверху вниз и кивнула:       — Соизволю. Лучше вашему Создателю не существовать!       — Мне всё равно, что ты думаешь. Преклони колено перед Пророчицей нашей и вознеси молитву ей и Создателю об отпущении грехов своих и спасении душ, что невинно погибли по вашей вине.       Перед глазами вспышкой пронеслись нож в руке Маркуса, кровавое пятно на боку Старшей чародейки Лидии, бледный, в испарине, чародей Йорвен и ноги, насмешливо переступившие черту, которую она провела. В горле пересохло. Ровена нахмурилась и прохрипела:       — Я не стану молиться.       — Даже о прощении? Ты убила четверых…       — Троих! — рыкнула она и повторила размеренно, твёрдо: — Это мой грех, с ним и пойду. А молиться не стану. Никогда больше.       — Значит ли это, что ты не веришь в Создателя?       В этом тонком, насмешливо позвякивающем вопросе, было скрыто что-то потаённое. Прозрачно-зелёные глаза преподобной матери Алиссии смотрели на неё с интересом. Она выжидала, как хищник, Ровениного ответа, но давала ей время подумать. Передумать. Ровена ещё раз вспомнила эту длинную бессонную ночь. Вспомнила кровь, пустую болтовню, тела — тела невинного усмирённого, случайного мага, Старшей чародейки Лидии. Вспомнила чародея Йорвена, который сейчас в лазарете остатками своих сил боролся за жизнь, и посмотрела прямо в эти холодные маленькие глаза. Без страха и без сомнений.       У неё была возможность пасть на колени, молить о прощении — все хотели, все ждали, что Ровена сделает это из страха, из благоговения, из трепета. Но ничего не осталось. Вчера, когда она сжала руку в кулак, всё лишнее выветрилось. Осталась только сила. Мана. Магия.       — Да. — Ровена оглядела притихшую часовню и повторила: — Да! Я не стану верить в такого Создателя!       — Ты хочешь, чтобы я сообщила об этом твоей семье? — вскинула бровь преподобная мать Алиссия.       Преподобная мать Алиссия думала, что Ровена цепляется за род, за фамилию — за семью, в которой с каждым годом она становилась всё более чужой. Единственные люди, которым Ровена была не безразлична, были здесь: одна сидела на краю скамьи и, распахнув тёмные глаза, умоляюще мотала головой, а другой — боролся за жизнь, которую хотели отнять его ученики. Душа, как ветхий витраж, пошла трещинами — Ровена громко истерично рассмеялась:       — Попробуйте. Попробуйте, а что! Если думаете, что это что-то изменит. Ваш Создатель допустил это, вы допустили это. Ученики пошли убивать своих учителей, а вы стояли и смотрели! Ждали, пока ваши храмовники разделаются с нами и Круг можно будет распустить и выдохнуть. А мы выстояли. Потому что это наша крепость. Потому что только здесь мы, маги, в безопасности. Из-за таких, как вы. Из-за вас случился бунт. И из-за вас же мы остаёмся здесь. — Крохотные искры молний срывались с пальцев и таяли в воздухе. Ученики зашевелились, сбиваясь в кучки. Ровена перевела дыхание и шагнула вплотную к Алиссии, ткнув в неё указательным пальцем, под ногтем запеклась кровь чародея Йорвена. — Потому что ты каждый вечер капаешь отцу в уши, что магия — зло, проклятье на теле ребёнка и испытание для родителя. Потому что вы поёте песнь и даже не думаете, как Создатель, сидящий в Тени, сумел дозваться Андрасте, прийти к ней во снах, если она не была с ней связана так, как мы! Потому что вы проклинаете Тевинтер за то, что они живут не так, как мы. Лучше!       Годами накапливавшаяся ярость, тихая, задушенная в подушке на верхнем ярусе кровати, втоптанная в чёрные пятна на песке тренировочной площадке, откликавшаяся болью в искусанных губах, подавленная вместе с вспышками молний ради того, чтобы стать примерной ученицей, вырвалась на свободу. Она плясала в воздухе лиловыми, белыми, голубыми вспышками, она заставляла кричать, шептать и хрипеть, она судорогой сводила пальцы.       Звонкий хлопок заставил Ровену замолкнуть. Мир покачнулся. Преподобная мать Алиссия отступила от неё на два шага и брезгливо встряхнула рукой — запоздало заныла щека.       — Еретичка! — сощурилась преподобная мать Алиссия и взмахнула рукой. — Высечь. Шестнадцать ударов плетьми и в темницу на трое суток. Без воды, еды, света. Посмотрим, что ты скажешь тогда! А потом мы с твоим отцом поговорим о твоей судьбе. Тебе нужно прикосновение Церкви.       На плечах Ровены сомкнулись безжалостные железные пальцы храмовничьих перчаток.       — Нет! — голос взлетел под потолок перезвоном витражных стёкол, на пальцах заплясали искры. — Нет!       Преподобная мать Алиссия безразлично взмахнула руками и обратилась к магам и ученикам, затаившим дыхание, с предложением помолиться Создателю и Невесте его о спасении заблудших, потерянных душ.       Ровену держали трое. Три храмовницы — в сияющих веридумом латах, с длинными красными юбками на подолах которых горели церковные солнца — окружили её. Одна с треском сорвала с Ровены новенькую мантию — влажный холод подземелья голодным языком лизнул её обнажённое тело. Другая, повыше, подтянула руки Ровены к огромным металлическим цепям. Те защёлкнулись на запястьях, и Ровена безвольно повисла в воздухе, доставая до пола лишь большими пальцами. Две храмовницы зашли за спину.       Звякнул металл, щёлкнула нить плети, воздух свистнул, разрываясь, Ровена вжала голову в плечи. По телу пронеслись молнии. Третья храмовница, всё время следовавшая за преподобной матерью Алиссией, усмехнулась и, глядя в глаза Ровены, опрокинула в себя сразу две колбы с лириумом. Воздух вокруг загустел. Храмовница положила ладонь в латной, колючей, металлической перчатке меж грудей Ровены. От руки пошёл жар, жестокий, безжалостный, как жадное пламя, он поглотил крохи магии, бившейся под кожей.       В желудке заворочался завтрак, холодная дрожь сотрясла тело, Ровена захлебнулась воздухом.       Помощница преподобной матери Алиссии сверкнула голубыми глазами и ровно сказала:       — Не смей закрывать глаза. Не смей рыдать. Не смей кричать. Только тогда Создатель примет тебя.       Ровена хотела бы что-то сказать, но после выжигающего лириумного прикосновения не осталось сил. Она лишь мотнула головой. Распущеные волосы безжизненными прядями накрыли лицо. А потом в сырой тишине темницы всвистел бич.       Ровена дёрнулась, закусила губу, но выдержала. И ещё раз. Одна из храмовниц за её спиной обхватила её щиколотки, чтобы не болтались, а помощница преподобной матери завела песнь:       — Те, кто тебе воспротивятся, познают небесный гнев. Поля и леса возгорятся.       Обжигающие удары ложились на кожу мучительно медленно. Храмовница отходила, давая остыть, а потом била с удвоенной силой.       — Моря, выходя из брегов, поглотят их. Ветры сотрут их страны с лица земли.       Удар за ударом, Ровена билась, дрожала, глотала слёзы. Вырывалась, и тогда помощница преподобной матери, не переставая петь, прикладывала ладонь к груди и била своей храмовничьей силой до шума в ушах, до мушек перед глазами.       — Молнии будут хлестать с небес, и будут они взывать к своим лжебогам...             Узелки на конце плети разрывали кожу. А храмовницы лишь поливали раны водой — и били снова. Словно бы на Ровене отыгрывались за всех магов, которых Церковь уже не была способна контролировать.       — И слышать в ответ тишину ...       Ровена выгибалась, избегая удара, и слышала, как лопается кожа. На последних ударах она уже по-звериному выла, скулила, смеялась, плакала — до тех пор, пока не стало темно.       Когда Ровена пришла в себя, то не была уверена, что очнулась. Вокруг была сырая темнота, солёной влагой застывавшая на искусанных ссохшихся губах. Руки горели, скованные тяжёлыми цепями, на которых мерцали голубоватые лириумные символы рун, а спину она и вовсе не чувствовала. Ровена поёрзала и поняла: её одели в льняную рубаху, приклеившуюся к окровавленной спине, и бросили в клетку.       Всё было так же, как восемь лет назад, когда она ударила Сесиль, защищаясь, только гораздо больнее. Тогда её спас чародей Йорвен. Мужчина, которого она видела лишь пару раз на занятиях магией, пришёл к ней, маленькой девочке в огромной клетке на растерзанном матраце из соломы, протянул ладонь и попросил показать руки. Ровена тогда с трудом разжала пальцы, тонкие, хрупкие, ещё детские, они едва выдержали эти пять унизительных ударов тонким прутом. Чародей Йорвен погладил их и покачал головой: «Нет. Такие талантливые руки не должны быть такими болезненными» И Ровена впервые ощутила живительную прохладу целительного заклинания.       Ровена подтянула колени к груди — запекшаяся на спине кровь лопнула, заныли раны. Ровена судорожно всхлипнула — слёз не было, боли тоже. Не то ей милостиво влили какое-то обезболивающее зелье, пока она была без сознания, не то она всё ещё пребывала где-то в Тени, значит, реальность была далека от неё.       Ровена положила голову на колени и прикрыла глаза.       «Кровь, кровь…» — восторженно улыбалась Старшая чародейка Лидия, навек живая в её воспоминаниях, и Ровена начинала понимать. Если бы не кровь Тревельян, её бы без колебаний усмирили за эти еретические высказывания — впрочем, усмирили бы ещё раньше, не посмотрев на заступничество чародея Йорвена. Если бы отец приказал, усмирили бы.       А он не приказывал. Любил? Или просто пытался наладить торговые отношения с кем-то из Тевинтера, кичась далёкой, невнятной связью с домом не то магистра, не то альтуса, и живой, действующий, сильный маг был аргументом?       Но что толку от крови, если есть те, кто могут её пустить при малейшем несогласии? Если есть те, кто может заглушить её силу парой рун?       Ровена дёрнула руками — железо больно впилось в запястья. Ей не дали шанса на спасение. Никто не придёт за ней, не протянет руку — ей остаётся только держаться. И надеяться, что о ней не забудут.       Ровена снова провалилась в темноту.       Проснулась — или очнулась она — от того, что под кожей единым потоком, как огромной волной Недремлющего моря, накрывающего башню в шторм, прокатилась сила. Чуть прохладная, щекотная, она скользнула по жилам. Звякнуло железо. Ровена открыла глаза и сощурилась. Со свет-камнем в стеклянном футляре перед ней стояла Зельда и протягивала смуглую мозолистую руку. Ровена тяжело моргнула и без слов вложила пальцы в её ладонь.       Идти было тяжело: боль простреливала спину при каждом шаге, каждая ступенька ощущалась как вершина горы. Зельда поддерживала Ровену за бёдра, стараясь не прижиматься к спине, и по её тяжёлому дыханию Ровена понимала: всё плохо. Но ни слова не могла сказать.       Зельда привела её в их спальню, даже с узеньким окошком казавшуюся просторной и светлой, как гостиная в особняке Тревельян, посадила на край узенькой кровати, вышла и вернулась с двумя усмиренными. Один нёс разбухшую тёмную лохань, второй — два ведра воды, а Зельда держала в руках булку хлеба и кувшин с водой.       — Не пей и не ешь сразу много, — предупредила она и принялась замешивать воду в лохани.       Запахло горечью эльфийского корня. Ровена отщипнула кусочек хлеба — мягкий, сладковатый, он показался ей вкуснее всех десертов, какие готовили отцовские повара. Пригубила воду и растерянно посмотрела на Зельду. С сосредоточенным лицом она отмеряла зелья, отрывала лепестки от сушёных трав. По воде лодочками поплыли большие округлые листы араборского благословения.       — Ты здорово навела шороху в Круге. Мы, маги и ученики, после твоей речи и того, что сделала эта церковная сука с тобой, навели шум. Старший чародей Ариэль обратился к рыцарю-командору, хорошо, ученики, которые пытались его убить, растерялись и травмы оказались поверхностными, и рассказал, как ты спасла Старшего чародея Йорвена. А мы рассказали, что ты не отрицала Создателя, а лишь сожалела о том, что он допустил кровопролитие в Круге.       — Зачем? — поморщилась Ровена.       Хлеб она уже съела, и теперь опрокинула в себя остатки воды. Зельда пожала плечами и, захлопнув сундучок, на котором была выгравирована лилия, подошла к Ровене:       — Мы хотели тебе помочь. Ты не заслужила. Мы все боролись, но не все спасли тех, кого хотели. У тебя получилось.       — Да? — тускло усмехнулась уголком губ Ровена.       Зельда прихватила её за плечо, заставляя подняться, и помогла снять льняную сорочку. Ровена вскрикнула — прилипшая к ранам ткань оторвалась обжигающе резко. Зельда болезненно поморщилась:       — Прости. Эта ванна тебе поможет.       Ровена кивнула и, повиснув на плече Зельды, опустилась в горячую, благоухающую травами лохань. Раны на спине вспыхнули болью, а после она унялась, уступая место спокойствию.       — Ты хорошо училась у Старшей чародейки Лидии. Она хвалила тебя, перед тем как… — Ровена застонала и прикрыла глаза. — Сколько я там пробыла?       — Сутки, может, чуть больше. Рыцарь-командор приказал отстранить от службы храмовниц, выполнявших поручение преподобной матери без его одобрения.       — Как жаль, что мне от этого ни капельки не грустно, — фыркнула Ровена и с головой ушла под воду; Зельда сказала что-то ещё, отшутилась, кажется, но вода проглотила звук. Вынырнув, Ровена мотнула головой: — Поверить не могу, у вас получилось.       — Вообще-то нет, — улыбнулась уголком губ Зельда, и в её глазах сверкнуло озорство. — У нас бы ничего не получилось без одного человека.       У Ровены затряслись руки, она вцепилась в борта лохани, но тут же бухнулась обратно. Вода зашумела, расплескалась во все стороны. На зелёном ковре расплылось тёмное пятно.       Голова закружилась.       — Значит… Значит…       — Да. Чародей Йорвен жив. И пришёл в себя.       — Я хочу к нему!       Новость о чародее Йорвене придала Ровене сил. Она вылезла из лохани без помощи Зельды, наспех оделась и чуть ли не бегом кинулась в лазарет. Её не хотели пускать. Храмовникам было велено сохранять бдительность и оберегать покой и здоровье чудом выживших Старших чародеев — костяк Круга после смерти Первого чародея. Тогда Ровена просто закричала. Срывая голос, она на весь коридор позвала наставника:       — Чародей Йорвен, это я, Ровена! Чародей Йорвен!       Она кричала имя наставника, стоя напротив храмовника, который ничего не мог сделать, и вдруг тяжёлая дверь скрипнула. И в образовавшуюся щель просочился тихий, болезненный голос, от которого сердце сжалось:       — Пустите её. Это моя ученица.       Храмовник закатил глаза — под шлемом не было видно, но глухой вздох был более чем красноречивым — и стукнул кулаком по двери. Ровена шагнула в комнату. На постели, гораздо мягче, чем обычные койки в лазарете, белый, чуть темнее серых простыней и подушек, полулежал чародей Йорвен. Живой.       Храмовник что-то проворчал и захлопнул дверь. Ровена вдруг оробела и застыла на месте. Нижняя губа задрожала, затрепетали ресницы, а в глазах ужасно-ужасно зачесалось, как будто залетел песок. Чародей Йорвен улыбнулся и похлопал по одеялу:       — Иди сюда, моя бедная, смелая, громкая девочка.       Шаркая подошвами новых неразношенных туфель, Ровена подошла к его постели и села на край, вытянутая, как посох. Ладонь чародея Йорвена накрыла её щёку, большой палец коснулся небольшого воспаления у виска — след заживающего удара храмовника.       — Бедная моя девочка. Досталось тебе…       Тихий голос его звучал надтреснуто, тонул в шуме Недремлющего моря за окном. Здесь, на втором этаже башни Круга, оно было гораздо ближе, чем где-либо и иногда облизывало окна сверху донизу. Звенело стекло.       Ровена мелко задрожала и, прикрыв глаза, прижалась к руке чародея Йорвена, а он вдруг её убрал. Ровена растерянно моргнула — может быть, сделала что-то не так, но чародей Йорвен мотнул головой, развёл руки в стороны и опустил глаза:       — Не бойся. Иди сюда.       Ровена осторожно прилегла на одеяло, накрывшее его до самого подбородка, и тут же показалась себе такой крохотной, как слепой новорождённый мышонок. Глаза защипало от горечи, пересохшие губы застыли приоткрытыми на вдохе — Ровена боялась выдохнуть, чтобы не заплакать. Чародей Йорвен по-отечески мягко погладил её по спине, и Ровена сжалась сильнее. Вот сейчас он почувствует, осуждающе нахмурится, вздохнет…       Слабые пальцы скользнули по свежим полыхающим рубцам.       — Я не верю в Создателя, — шепнула она, опережая вопросы. — И я сказала об этом. Я не хочу, чтобы он существовал. Потому что тогда нет оправдания всему, что случилось.       Чародей Йорвен молчал. По спине разлилась щекочущая прохлада целительного заклинания, застывая тянущим пощипыванием в коричневых корочках ран.       — Зачем? — заскулила Ровена. — Я ведь…       — Ты не заслужила этого наказания. Они неправы. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Просто… Не стоит больше кричать это преподобной матери в лицо. Когда-нибудь настанет время, когда такие, как она, не смогут управлять нашими судьбами, а пока… Я не хочу, чтобы у тебя оставались эти шрамы, моя сильная девочка.       Ровена подняла голову. Чародей Йорвен, бледный, с явственно проступившей белизной в светлых волосах и глубокими, сейчас особенно заметными, морщинами усталости и боли, едва дёрнул уголком губы в улыбке. Чуть замутненные жаром глаза сверкнули теплом. Ровена неровно улыбнулась в ответ.       И наконец расплакалась.