Рыба не в своей Воде

Прошло два дня. Раны от драки ещё болели, но жизнь в Академии, как ни в чём не бывало, продолжала своё грубое, нескладное течение. Уроки шли, пахло выветривающейся, но всё ещё въевшейся пылью и кровью. В этой тяжёлой атмосфере Лео, рыжий дальневосточный леопард, вдруг стал вести себя странно. Он стал задерживаться после уроков физкультуры, робко наблюдая, как Андайн протирает своё копьё или просто сидит, уставшись в стену с мрачным видом. Её ярость после драки сменилась подавленной, угрюмой молчаливостью, которая пугала даже больше криков. Лео испытывал странный винегрет чувств. Восхищение её силой. Жалость к её боли. И что-то ещё, тёплое и смущающее, что он не мог назвать. Он, десятилетний (или около того) леопардёнок, и она, двадцатичетырёхлетняя воительница-монстр. Бездна в 14-15 лет опыта, боли и взрослости. Однажды после ужина, когда Андайн вышла на крыльцо подышать, Лео, собрав всё своё мужество, подошёл к ней. В его лапах он зажал пучок полевых цветов, собранных на заднем дворе Академии — жёлтых одуванчиков и голубых колокольчиков. Они были простыми, чуть помятыми, но самыми яркими, что он нашёл. — Э-эм... Андайн? — тихо позвал он. Она медленно обернулась, её взгляд был пустым и усталым. — Чего. Лео протянул ей цветы, опустив глаза. — Это... для тебя. Андайн несколько секунд молча смотрела то на цветы, то на его смущённую мордочку. Потом осторожно, почти неловко, взяла их. — Спасибо... — пробормотала она, её голос звучал хрипло и непривычно тихо. Она покрутила стебли в пальцах. — ...конечно. Но... зачем? Вопрос был не грубым. Он был искренним, почти недоумевающим. В её мире не дарили цветы просто так. Всё имело цену, причину, скрытый смысл. Лео покраснел под шерстью. — Просто... ты выглядела грустной. И... они красивые. Как... как твои глаза, когда ты не злишься. Он выпалил это и тут же пожалел, готовясь к насмешке или окрику. Но Андайн не засмеялась. Она просто смотрела на цветы, а потом подняла взгляд на него. В её глазах, обычно таких жёстких, на секунду мелькнуло что-то неуловимое — нежность? Грусть? Понимание? — Глаза... — она отвернулась, снова глядя в темноту. — Ладно. Спасибо ещё раз, малыш. Иди уже. Поздно. Лео, с облегчением и странной, сладкой грустью в сердце, кивнул и убежал. Андайн ещё долго стояла на крыльце, держа в руке простые полевые цветы от мальчишки, который увидел в ней не только монстра и убийцу, но и кого-то грустного, кому можно подарить красоту. Это был крошечный, нелепый и невероятно трогательный жест в её мире, полном крови и железа. И, возможно, первый луч света, пробившийся сквозь мрак её гнева и отчуждения после драки с братом. Она не улыбнулась. Но пальцы её сжали стебли чуть менее сурово. А на следующее утро кто-то заметил, что жалкий букетик стоит в консервной банке с водой на подоконнике в её комнате. Лео, ободрённый тем, что цветы не были выброшены сразу, на следующий день снова подкараулил Андайн. Она сидела на скамейке во внутреннем дворике, разбирая и собирая свой разборный нож — монотонное, успокаивающее занятие. — Андайн, — снова начал он, чуть смелее. — Может... прогуляемся? Просто так. Она даже не взглянула на него, щёлкая деталью на место. — Не хочу. — Пожайлуста? — выдохнул Лео, и в его голосе была такая чистая, детская надежда, что её палец на секунду замер на клинке. Она тяжело вздохнула, отложила нож и наконец посмотрела на него. Он стоял, поджав хвост, но с твёрдым, упрямым взглядом. — Ты упрямый, как... — она не договорила, махнула рукой. — Ладно. Чёрт с тобой. Только быстро и недалеко. И без разговоров. Лео едва сдержал ликующий прыжок. Они вышли за ворота и, следуя указателям, вышли к небольшому песчаному пляжу на берегу местной реки, недалеко от промзоны. Место было пустынным и немного унылым, но вода блестела в лучах заходящего солнца. Они молча шли по кромке воды. Андайн шла, уткнувшись взглядом в песок, руки за спиной. Лео старался идти в ногу, изредка поглядывая на неё. Тишина была неловкой, но не враждебной. — Спасибо, что пришла, — наконец нарушил молчание Лео. — Ничего, — буркнула Андайн. — Просто... воздух тут лучше, чем в той конуре. Они дошли до старого, полузасыпанного песком бревна и сели. Андайн смотрела на воду, а Лео — на неё. Он видел, как морщины напряжения на её лбу понемногу разглаживаются, как её плечи опускаются, хоть и не полностью. — Ты... очень сильная, — тихо сказал Лео. — Это не всегда хорошо, — так же тихо ответила она, и в её голосе прозвучала та самая усталая горечь, которую он угадывал раньше. — Но ты защищаешь, — настаивал Лео. — Альфис. Нас. Даже Ондина, наверное, по-своему. Андайн усмехнулась, коротко и беззвучно. — Защищаю... А потом чуть не убиваю. Отличная защита. — Но ты остановилась, — сказал Лео. — Когда вмешались другие. Значит, ты можешь. Она посмотрела на него, и в её взгляде впервые за много дней не было ни ярости, ни презрения. Была усталая искренность. — Ты странный малыш. Слишком много видишь. — Я просто смотрю, — пожал плечами Лео. Они ещё немного посидели молча, слушая, как вода набегает на песок и отступает. Для Андайн эта прогулка была не романтическим свиданием (сама мысль была абсурдна), а скорее... перемирием. Передышкой от внутренних демонов в компании того, кто не ждал от неё ничего, кроме её присутствия. А для Лео это был шанс быть рядом с тем, кем он восхищался, и, может быть, хоть каплю подсластить её горечь. Их «прогулка» была простой, тихой и, как ни странно, целительной для них обоих. Потом они так же молча вернулись в Академию. Но что-то между ними изменилось. Не стало любви или глубокой дружбы. Появилось что-то вроде хрупкого, молчаливого союза понимания между маленьким леопардом, который видел в ней больше, чем монстра, и воительницей, которая позволила ему это увидеть. Они нашли скамейку под раскидистым, незнакомым им деревом. Тишина была всё ещё комфортной, но Лео, поддавшись порыву, снова полез в карман своего костюма и вытащил один-единственный, немного помятый, но ярко-жёлтый одуванчик. Он протянул его Андайн, его глаза сияли наивным ожиданием. Андайн посмотрела на цветок, потом на его лицо. И всё то хрупкое спокойствие, что установилось между ними, вдруг треснуло. Её собственное лицо, только начавшее расслабляться, снова напряглось. Она не взяла цветок. Вместо этого она резко отвела взгляд и прошипела, её голос снова стал грубым и колючим, как её броня: — Хватит, блять, дарить мне эту хуйню. Ясно? Не надо. Слова ударили Лео, как пощёчина. Он отпрянул, сжав цветок в лапе так, что хрупкий стебель сломался. — П-прости... — прошептал он, опуская голову. — Не «прости», — отрезала Андайн, вставая. Её движение было резким, будто она отряхивалась от чего-то липкого и неприятного. — Просто пойми. Я не та, кому дарят цветы. Я не девчонка из твоих мультиков. Я — то, что остаётся, когда все цветы уже сожрала война. Мне это не нужно. И тебе не надо тратить на это время. Иди лучше уроки делай или с друзьями играй. Она повернулась и пошла прочь, оставив его одного на скамейке с раздавленным одуванчиком в руке. Её уход был быстрым и окончательным, будто она бежала не от него, а от той слабой, уязвимой части себя, которую его наивное внимание могло ненароком обнажить. Лео долго сидел, глядя на сломанный цветок. Его детское сердце обожгло стыдом и обидой. Он не понял, что его жест был не просто подарком. Он был напоминанием о чём-то, от чего Андайн отгородилась стальными стенами ярости и цинизма. О нежности, которой в её мире не было места. И она, защищая свою крепость, грубо оттолкнула того, кто просто хотел показать, что видит за её стенами человека. Их хрупкий мост понимания только что был разрушен одним резким словом. Но, возможно, этот сломанный цветок стал для Лео первым горьким уроком в том, что некоторые раны слишком глубоки, чтобы их могла исцелить детская доброта. И что сильные мира сего иногда бывают сильны именно потому, что давно забыли, как быть слабыми. Они шли дальше по пляжу, но теперь между ними висела тяжёлая, неловкая тишина, которую не мог заглушить даже шум реки. Лео, всё ещё неся в лапе раздавленный одуванчик, сглотнул ком в горле и сделал последнюю, отчаянную попытку. — У... у меня для тебя есть ещё подарок, — выдавил он, голос дрожал. Андайн остановилась, но не обернулась. Её плечи напряглись. — Лео. Я же сказала. Из меня не получится подружка для игр во дворе. Никогда. Ты это в своей башке заруби. — Но... но возьми! — он почти взмолился, суя руку в карман, где что-то лежало завёрнутое в тряпочку. И тут у Андайн лопнуло терпение. Она резко развернулась, и её лицо, обычно такое сдержанно-злое, сейчас выражало предельное раздражение и усталость от всей этой ситуации. Она наклонилась к нему, и её слова лились холодным, жёстким потоком, каждое — как удар: — Слушай сюда и вникни раз и навсегда, малыш. Даже если бы ты был моим ровесником. Даже если бы ты был ростом со меня, а не щенком. Даже если бы у тебя была хоть капля опыта в том, что такое настоящая жизнь, а не книжки и мультики... Я бы всё равно с тобой не встречалась. Потому что это — не про возраст. Это про то, что мы из разных вселенных, ты и я. Ты видишь приключение. Я вижу долг, кровь и необходимость выжить. И твои цветы и подарки в этой картине — как снег в аду. Бессмысленны и раздражают. Она выпрямилась, её взгляд был ледяным и окончательным. — НЕТ — значит НЕТ. ОТВАЛИ. И она развернулась и пошла прочь. Быстро, решительно, не оглядываясь. На этот раз не как от чего-то липкого, а как от назойливой помехи, которую отогнали прочь. Лео остался стоять один на пустынном пляже. Её слова, жёсткие и беспощадные, пронзили его насквозь, как ледяные иглы. Он не просто получил отказ. Ему объяснили, что сама его сущность, его восприятие мира — всё это было настолько чуждо и незначительно для неё, что даже гипотетически не имело права на существование в её реальности. Слёзы, которые он сдерживал, хлынули ручьём. Он не рыдал, а плакал тихо и горько, как плачут от полного крушения иллюзий. Он опустился на песок, поджал колени к груди и уткнулся в них мокрым от слёз лицом, сжимая в лапе тот самый ненужный подарок. Его первая, детская и такая искренняя симпатия разбилась о скалу взрослой, жестокой реальности Андайн. Пляж, который минуту назад казался местом возможного чуда, теперь был просто пустынным, холодным и очень одиноким местом. А он был в нём совсем один. Лео сидел на песке, его рыжие плечи тряслись от беззвучных, но исторгавших из груди судорожных всхлипов рыданий. Он громко плакал, не стесняясь, потому что вокруг, казалось, никого не было. Звук привлёк внимание. Из-за дюн показались Тиг, Мила и Мартик. Они прибежали, услышав знакомый плач. Увидев Лео в таком состоянии, они замерли в нерешительности. Тиг первым осторожно подошёл и присел рядом, положив большую лапу на спину друга. — Лео... что случилось? — спросил он тихо, его голос был полон беспокойства. — Кто тебя обидел? Харзы опять? Мила, вертя ушами, подскочила с другой стороны. — Да скажи уже! Мы им сейчас покажем! Мартик молча сел напротив, его чёрные глаза-бусинки смотрели с сочувствием. Лео поднял заплаканную мордочку, вытирая лапой мокрую шёрстку. Он с трудом говорил, слова прерывались всхлипами. — Н-не... не харзы... Андайн... — он сглотнул. — Я... я подарил ей цветок... и хотел ещё... а она... она сказала... что я... что мы из разных вселенных... что я щенок... что даже если бы... всё равно нет... и чтобы я отвалил... Он снова разрыдался, уткнувшись в колени Тигу. Его друзья переглянулись. Они понимали, что Лео восхищался Андайн, но масштаб его чувств и, главное, жестокость ответа стали для них неожиданностью. — Ну, она же... она всегда такая злая, — неуверенно сказала Мила, но в её голосе не было обычной бравады. Даже она понимала, что это было больше, чем просто злость. — Она... она права, — тихо, но твёрдо сказал Мартик. Все удивлённо посмотрели на него. — Мы и правда из разных вселенных. Они... они взрослые. И у них всё по-другому. Они не играют в наши игры. Им не до цветов. Тиг обнял Лео покрепче. — Не плачь, Лео. Она, наверное, просто... не умеет по-другому. Мы же видели, что с ней бывает. Она вся в своих проблемах. Это не ты плохой. Но слова утешения плохо помогали. Лео плакал не просто из-за отказа. Он плакал потому, что впервые столкнулся с абсолютной, непреодолимой стеной между мирами — не между измерениями, а между детством и взрослостью, между наивной верой в доброту и суровой правдой жизни, где даже симпатия может быть воспринята как угроза или помеха. Его друзья сидели вокруг, не зная, как помочь. Они могли защитить его от харз, могли вместе прятаться от учителей, но защитить его разбитое сердце от правды, которую так грубо обронила Андайн, они были не в силах. Они просто были рядом, в тишине, нарушаемой лишь шумом реки и тихими всхлипами их друга, который только что сделал первый, горький шаг из детства во взрослый мир. Мила, желая как-то отвлечь Лео или просто высказать то, что давно вертелось у неё в голове, вдруг выпалила: — А вот мне Ондин нравится! Он сильный, серьёзный... и я хочу быть с ним! Её слова, такие же детские и необдуманные, как и попытки Лео, повисли в воздухе. Но реакция была мгновенной. Тиг, который до этого тихо утешал Лео, резко повернулся к ней, его добродушное лицо стало строгим. — Мила, ты что! — прошипел он, оглядываясь, как бы Андайн или кто похуже не услышал. — Ему двадцать один год! Тебе — восемь! Это... это ещё хуже, чем у Лео! — Ну и что? — надула губки Мила, но уже не так уверенно. — «Ну и что»?! — Тиг зашептал ещё громче. — Он взрослый! Он из другого мира! Он... он монстр, который убивал! А ты кто? Ты ласка, которая суперспособность — быстро бегать! И... — Тиг сглотнул, понизив голос до почти шёпота, — и у него уже есть девушка. Альфис. Ты же знаешь. И у них скоро будет... ребёнок. Последнее слово прозвучало как приговор. Мила отпрянула, её уши прижались. Она, конечно, всё это знала, но произнесённое вслух Тигом, это звучало как непреложный, суровый закон. — Он на тебя даже не смотрит, как на... на девочку, — добавил Тиг, уже почти жалея её. — Он смотрит на всех нас как на... на щенят. На учеников. На обузу, которую надо защищать и учить. Не больше. Мила потупилась, её бравада испарилась. Осознание было таким же горьким, как и у Лео, только менее личным. Она просто была очередной девочкой с детской crush на недосягаемого взрослого героя, чья жизнь была полна таких драм и сложностей, о которых она даже не могла помыслить. — Ладно... — прошептала она, поджимая хвост. — Я поняла... Они сидели вчетвером на песке: Лео с разбитым сердцем, Мила с развеянными иллюзиями, Тиг, чувствующий ответственность за обоих, и молчаливый Мартик, который, казалось, понял эту суровую правду раньше всех. Их маленький мир детства и супергеройства окончательно рухнул, обнажив перед ними взрослый мир с его жёсткими иерархиями, непреодолимыми барьерами и сложными, часто болезненными чувствами. И учителями в этом новом мире были не добрые наставники вроде Грейс, а такие вот раненые, яростные и абсолютно чуждые им существа, как Андайн и Ондин. Им предстояло в нём как-то вырасти. Но сначала — просто пережить эту боль первых, таких жестоких, уроков. Вечером в главном зале Академии царило тяжёлое, натянутое молчание. Ондин сидел за массивным столом, чистя свои доспехи нейтрализатором ржавчины, который нашла Альфис. Через стол от него, спиной к нему, сидела Андайн. Она что-то яростно точила свой боевой нож о брусок, скрежещущий звук заполнял тишину. Ондин взглянул на её напряжённую спину, вздохнул и, не поднимая головы от работы, спросил глухим голосом: — Ты всё ещё дуешься? Скрежет на мгновение прекратился. Потом возобновился с удвоенной силой. — Я не «дуюсь», — прошипела она, не оборачиваясь. — Я не ребёнок. Я просто не хочу с тобой разговаривать. Понял, «отец семейства»? Есть разница. Ондин поставил деталь доспеха на стол с глухим стуком. — Есть. «Дуешься» — это когда ты обижена, но можешь остыть. «Не хочу разговаривать» — это когда ты строишь стену. И знаешь что? Стены в осаждённой крепости — роскошь. У нас её нет. Андайн резко обернулась. Её глаза горели в полумраке. — Осаждённой? Мы не в осаде, Ондин. Мы в пиздеце. И ты своим... своим «подвигом» этот пиздец сделал ещё глубже. У нас теперь беременная учёная на руках, ты с ней, чёрт знает, как будешь, а я... — она сломала фразу, снова отвернулась. — Я вообще не знаю, что я. И разговаривать мне с тобой не о чем. Кроме разве что о том, как быстрее найти способ отсюда свалить. — И тогда что? — спросил Ондин, его голос стал тише. — Вернёмся в Подземелье, и всё как было? Ты забудешь, что я сделал? Забудешь, что здесь случилось? Забудешь, что у тебя будет племянник или племянница? Андайн замерла. Нож выпал у неё из рук и со звоном упал на каменный пол. — Заткнись, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней ярости. Была усталость. Глубокая, всепоглощающая. — Просто... заткнись. Я не хочу об этом думать. Ни о чём. Она поднялась и, не поднимая ножа, ушла в темноту коридора, ведущего в её комнату. Ондин не стал её останавливать. Он сидел один за столом, глядя на оставленный ею брусок и блестящий клинок на полу. Их разговор ни к чему не привёл. Стену не сломали. Но, может быть, в её последних словах он услышал не просто отказ, а признание бессилия. И это было хоть что-то. Хоть капля понимания в море взаимных обид. Он потушил лампу и тоже ушёл, оставив зал в темноте и тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц и далёким воем ветра в горах. Их война продолжалась. Без выстрелов, но от этого не менее изнурительная. В другом углу главного зала, на развалинах некогда роскошного дивана Арнольда, расположились Санс и Папирус. Санс щёлкал на портативной консоли, Папирус пытался наладить сломанный кухонный комбайн, бормоча что-то о «совершенстве кухонной техники». Санс, не отрывая взгляда от экрана, внезапно лениво бросил в пространство: — Слушай, Андайн... а чё у вас там с леопардёнком этим... Лео? Вы с ним, типа... — он сделал паузу для драматизма, — занимались сексом? И если да, то... как он? В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Ондин на другом конце зала, казалось, замер. Папирус аж подпрыгнул на месте, и из его рук выпала отвертка с громким лязгом. — САНС! — проревел Папирус, его костяное лицо выражало смесь шока, возмущения и праведного негодования. — КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТАКОЕ ГОВОРИТЬ?! ОН ЖЕ РЕБЁНОК! ЭТО НЕПРИЕМЛЕМО, НЕЭТИЧНО И ПРОТИВОРЕЧИТ ВСЕМ ПРАВИЛАМ ДРУЖБЫ И ХОРОШЕГО ВКУСА! Санс лишь пожал костяными плечами, не отрываясь от игры. — Ну, одно другому не мешает. Ребёнок-ребёнком, а гормоны у зверей, я слышал, играют. Да и она, Андайн, с её-то характером... могла и не церемониться. Просто интересно. Его циничное, абсолютно аморальное любопытство повисло в воздухе, как ядовитый газ. Папирус был в ярости, он тыкал пальцем в Санса, что-то кричал о морали и границах. Но Санс лишь ухмыльнулся в ответ на очередной взрыв брата. Андайн, которая, казалось, уже ушла, внезапно появилась в дверном проёме. Её лицо было каменным, но глаза метали молнии. Она молча посмотрела на Санса. Взгляд был красноречивее любых слов. В нём читалось: «Следующее подобное слово — и я использую тебя для чистки канализационных стоков. Костями». Санс, почувствовав опасность (или просто наконец закончив уровень), поднял руки в mock-сдаче. — Ладно-ладно, шучу я, шучу. Расслабься. Хотя бы попробуй когда-нибудь. Может, и правда повеселее, чем воевать. Андайн развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Папирус продолжал бушевать. Санс снова погрузился в игру, как ни в чём не бывало. Но ядовитая атмосфера, которую он создал одним своим вопросом, осталась висеть в комнате, смешавшись с запахом пыли, ржавчины и непроговорённых обид. Он напомнил всем присутствующим о самой тёмной, неприглядной стороне их ситуации: они были группой травмированных, опасных взрослых, запертых с кучкой травмированных детей в чужом мире. И границы между ними, и без того хрупкие, могли быть нарушены не только грубостью, но и таким вот циничным, развращающим любопытством. Санс, как всегда, был тем зеркалом, в котором отражалось самое уродливое, что в них было. Даже если это отражение было прикрыто ухмылкой и пикселями с экрана. Санс, не обращая внимания на гнев Папируса и леденящий взгляд Андайн, продолжил, будто зачитывая вопросы из опросника: — Ну а если по делу... В постели-то как? Размер какой? В смысле... ну, в смысле соответствия? Ты ж, наверное, требовательная... Он не успел договорить. Андайн, которая стояла у выхода, не поворачиваясь, сделала одно резкое движение рукой. В воздухе вспыхнуло и материализовалось её синее энергетическое копьё. Но она не бросила его. Она швырнула его в Санса, как швыряют молот — с коротким, мощным замахом и всей силой накопленной ярости. Копьё пронеслось через зал со свистом, целясь прямо в центр скелета. Санс не отрывался от экрана. Он даже не взглянул на летящее оружие. Он просто... сдвинулся в сторону на диване. Не вскочил, не отпрыгнул — именно сдвинулся, как будто его костяное тело на миг потеряло связь с физикой. Копьё вонзилось в стену прямо за тем местом, где сидел Санс, с глухим ударом и треском осыпающейся штукатурки. Оно замерцало и растворилось, оставив после себя только дымящуюся дыру в бетоне. В зале воцарилась тишина. Папирус замер с открытым ртом. Ондин перестал чистить доспех. Санс наконец оторвался от консоли, посмотрел на дыру в стене, потом на Андайн. Его пустые глазницы выразили что-то вроде ленивого одобрения. — Неплохой бросок. Точный. Прямо в... ну, в смысле, в мою прежнюю жизненную позицию. — Он снова ухмыльнулся. — Значит, тема закрыта? Ладно, как скажешь. Он снова погрузился в игру. Андайн, тяжело дыша, посмотрела на него, потом на дыру в стене, развернулась и на этот раз ушла по-настоящему. Её молчаливый ответ был куда красноречивее любых слов. Санс перешёл черту, и она показала, как она с такими переходами поступает. А он показал, что даже летящее в него магическое копьё — не повод отвлекаться от видеоигры. Их странная, токсичная динамика продолжалась. Но теперь все знали: вопросы определённого толка надо задавать Андайн, только будучи готовым к летящему в лицо острию. И что Санс, скорее всего, от него увернётся. Потому что он — Санс. И правила в этой вселенной для него, похоже, были другими. Санс, всё так же не отрываясь от экрана, продолжил гнуть свою линию с убийственным, ленивым любопытством: — Ну хоть примерно-то? Сантиметров... ну, сколько? Хотя бы для статистики. А то вдруг у них, у леопардов, там особое строен... Он не договорил. На этот раз в него полетел не магический снаряд, а нечто более увесистое и материальное. Стул. Массивный, дубовый, учительский стул, сорванный чьей-то мощной лапой с пола и запущенный в его сторону с коротким, яростным рыком. Стул летел не так изящно, как копьё, но зато с такой силой, что сносил всё на своём пути. Санс наконец-то оторвал взгляд от экрана. Он не стал уворачиваться в сторону. Он просто... исчез с дивана. Стул с грохотом врезался в стену на том месте, где секунду назад сидел скелет, разлетевшись на щепки. Санс материализовался уже стоя в другом углу комнаты, положив консоль на полку. Он посмотрел на груду дерева, потом в сторону входа, откуда прилетел стул. Там стоял Ондин. Его лапа всё ещё была вытянута вперёд после броска, лицо было непроницаемо каменным, но в узких глазах-щелках горел холодный, предупреждающий огонь. — Следующий вопрос, — сказал Ондин тихо, но так, что было слышно каждое слово, — будет последним, что ты произнесёшь в этом мире. Ясно? Санс посмотрел на него, на обломки стула, потом кивнул, поднимая руки в том же жесте mock-сдачи. — Ясно, ясно. Тема закрыта. Официально. — Он вздохнул, делая вид, что обижен. — Боже, нельзя же просто поинтересоваться физиологией... Ладно, иду спать. Спокойной ночи, папочка. И мамочке передавай привет. И прежде чем Ондин успел отреагировать на последнюю колкость, Санс просто развернулся и вышел, оставив за собой тишину, запах озон от копья Андайн, облако пыли от разбитого стула и тяжёлое осознание того, что даже в их маленьком, изолированном мирке есть границы, которые нельзя переходить безнаказанно. Даже для скелета с чувством юмора. И что Ондин, обычно такой сдержанный, когда дело касается его лично, готов применять грубую силу, чтобы защитить то немногое, что осталось священным — пусть даже это всего лишь покой и достоинство его сестры от похабных намёков. Война молчания между ним и Андайн продолжалась, но против внешнего цинизма они, как выяснилось, могли выступать единым фронтом. Пусть и молча, с помощью летящей мебели. Утро было холодным и туманным. Андайн, как всегда, тренировалась на заброшенном плацу за Академией. Её движения были резкими, отточенными, каждый удар по манекену из мешков с песком отдавался глухим стуком, снимая часть внутреннего напряжения. Мимо, стараясь быть незамеченным, пробирался Лео. Он шёл, опустив голову, его обычная энергия куда-то испарилась. Когда он поравнялся с ней, свет утреннего солнца, пробившийся сквозь туман, упал на его лапы. Андайн, сделав очередной выпад, замерла. Её взгляд, острый как лезвие, зацепился за его передние лапы. Там, на нежной шёрстке внутренней стороны, виднелись несколько тонких, свежих порезов. Не глубоких, но явных. Не от драки или случайности. Слишком ровных. Она выпрямилась, вытирая пот со лба. — Эй, — её голос прозвучал резко, но без прежней ярости. — Лео. Что это? Лео вздрогнул, спрятал лапы за спину, не глядя на неё. — Не твоё дело, — пробормотал он, пытаясь пройти мимо. Но Андайн шагнула вперёд, блокируя ему путь. Она не касалась его, просто стояла, как стена. — Я спросила по-хорошему. Что за полосы на лапах? — Отстань! — выкрикнул Лео, и в его голосе впервые прозвучала не детская обида, а настоящая, отчаянная злость. Он поднял на неё глаза, и в них стояли слёзы. — Это не твоё дело! Ты же сама сказала — отвали! Вот и отвали! Какая тебе разница?! Он рванулся прочь, оббежал её и почти побежал к Академии, оставив Андайн одну на плацу. Она смотрела ему вслед, её лицо было непроницаемым. Но внутри что-то ёкнуло. Эти порезы... Они были знаком. Знаком боли, с которой она была слишком хорошо знакома. Той боли, что не выходит наружу криком или дракой, а тихо режет изнутри, ища выхода через кожу. Она не знала, что сказать. Не знала, как подойти. Она мастерски умела ломать кости и подавлять мятежи. Но как подступиться к щенку, который режет себе лапы из-за её же собственных грубых слов? Это было за пределами её навыков. За пределами её понимания мира, где слова могли ранить так же глубоко, как копьё. Она медленно опустила своё тренировочное оружие и уставилась в туманную даль. Чувство, похожее на стыд, но гораздо более тяжёлое и незнакомое, начало подбираться к её рёбрам. Её «отвали» обернулось не просто отказом. Оно обернулось раной. И теперь она, сама того не желая, стала причиной чужой боли в том самом стиле, который всегда презирала — тихом, грязном, саморазрушительном. И она понятия не имела, что с этим делать. Андайн стояла неподвижно, глядя на пустое место, где только что был Лео. В её голове, медленно, как тяжёлый механизм, сложились кусочки: его подавленный вид последние дни, её жестокий отказ на пляже, его слёзы... и эти ровные, свежие полосы на внутренней стороне лап. Не от когтей врага. Не от случайного падения в колючки. Картина сложилась в одно чудовищное, абсолютно ясное целое. Лео резал себя. Слова не нужны были. Факт вонзился в её сознание с такой силой, что она чуть не пошатнулась. Воздух вырвался из её лёгких коротким, резким выдохом, перешедшим в сдавленное, хриплое ругательство: — Твою мать... Ебаный в рот... Сука... Она выругалась не на кого-то конкретно. На ситуацию. На этот мир. На себя. Особенно — на себя. Её собственные слова, её грубость, её «отвали» — они не просто оттолкнули назойливого щенка. Они толкнули его в тёмную, тихую яму, откуда единственным выходом казались лезвие и собственная плоть. Она, Андайн, капитан Королевской Стражи, чья работа была защищать (пусть и грубыми методами), только что обнаружила, что стала причиной того, от чего должна была защищать. Не от внешнего врага, а от внутреннего демона в голове ребёнка. Она с силой швырнула своё тренировочное копьё в ближайшую стену. Оно вонзилось и замерцало. Но это не принесло облегчения. Тяжесть на душе только нарастала. Она не знала, что делать. Пойти извиняться? Она не умела. Обнять его? Её объятия были смертельны. Поговорить? Все её слова до сих пор только ранили. Но делать что-то было нужно. Потому что игнорировать это — означало быть хуже любого врага. Она повернулась и медленно, тяжело, как под грузом вины, пошла в сторону Академии. Ей предстоял самый сложный разговор в её жизни. И она понятия не имела, с чего начать. Кроме, возможно, с того, чтобы перестать быть той, кого так боится и ненавидит этот мальчишка. Но сможет ли она? Вопрос висел в холодном утреннем воздухе, не находя ответа. Андайн не пошла сразу к Лео. Она чувствовала, что если подойдёт сейчас, с этой яростью и растерянностью внутри, то только сделает хуже. Вместо этого её ноги сами понесли её в единственное место, где, как она знала, можно было найти не силу, а хоть каплю понимания и совета. Она толкнула дверь в лабораторию Альфис. Та сидела за столом, уставившись в микроскоп, но при её появлении вздрогнула и подняла голову. На лице Альфис ещё читалась усталость и тревога, но увидев выражение лица Андайн, она насторожилась. — Андайн? Что... что случилось? — спросила Альфис, снимая очки. Андайн вошла, захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, как будто отгораживаясь от всего мира. Она не смотрела на Альфис, её взгляд был прикован к потолку. — Твой ученик, — выдохнула она, и её голос был непривычно тихим, лишённым обычной металлической злости. — Леопардёнок. Лео. Альфис нахмурилась. — Лео? С ним что-то не так? Он что, снова пытался... к тебе подойти? — Хуже, — прошептала Андайн. Она закрыла глаза. — Я видела... на лапах. Порезы. Свежие. Ровные. Не от драки. Она открыла глаза и посмотрела прямо на Альфис. В её взгляде не было злобы. Была усталая, бездонная тяжесть. — Он, блять... резал себя, Альфис. Себя. Из-за... — она сломала фразу, сжала кулаки. — Из-за моих же слов, наверное. Из-за того, что я ему наговорила. Она рассказала коротко, обрывисто, без прикрас: о его попытках, о цветах, о пляже, о её грубом отказе и жестоких словах. О том, как он плакал. И о том, что она увидела сегодня утром. Альфис слушала, и её лицо постепенно бледнело. Когда Андайн закончила, в лаборатории повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием приборов. — О боже, — наконец прошептала Альфис, прикрыв рот ладонью. — Сэлф-харм... Это... это серьёзно. Это крик о помощи, который он не может выразить иначе. — Я знаю, что это серьёзно! — почти выкрикнула Андайн, но тут же сдавила голос. — Я не идиотка. Я просто... я не знаю, что с этим делать. Как... как это починить. Как сказать ему, чтобы он остановился. Без того, чтобы снова не наговорить хуйни. Она смотрела на Альфис почти умоляюще — сильная, страшная Андайн, потерянная перед проблемой, которую нельзя было решить кулаком или копьём. — Мне нужен... план, — сказала она хрипло. — Не тактический. Медицинский. Психологический. Ты же учёная. Ты должна знать. Что мне делать? Впервые за всё время, проведённое в этом мире, Андайн просила о помощи не в бою, а в том, что было для неё куда страшнее — в исправлении собственной, нанесённой по неосторожности, душевной раны другому. И единственным, к кому она могла обратиться, оказалась та самая подруга, которую она недавно так яростно защищала, и чья собственная жизнь сейчас висела на волоске. Ирония ситуации была горькой, но сейчас было не до иронии. Был ребёнок, который резал себя. И виновата в этом была она. И это нужно было исправлять. Сейчас. Урок биологии. Альфис вела занятие о регенеративных процессах, но её мысли были далеко. Она украдкой наблюдала за Лео, который сидел, прижавшись к окну, и смотрел в одну точку, почти не реагируя на происходящее. Мартик, сидевший рядом с ним, случайно уронил ручку. Наклоняясь, чтобы поднять её, он задел лапой руку Лео. Лео резко дёрнулся и спрятал лапы под парту, но Мартик успел заметить. Его глаза округлились от ужаса. На тонких запястьях Лео, там, где обычно была шёрстка, он увидел несколько аккуратных, неглубоких, но явных порезов. Свежих. — Лео... — прошептал Мартик, но тот лишь яростно тряхнул головой, приказывая молчать. Однако Мартик уже поднял руку, его голос дрожал: — У-учительница Альфис... Альфис прервала объяснение, её сердце ёкнуло. Она подошла к их парте. — Что случилось, Мартик? — У Лео... на лапах... — он не мог выговорить, только показывал глазами. Альфис мягко, но твёрдо взяла руку Лео, которая сопротивлялась, и приподняла рукав его костюма. Класс замер. На светлой шёрстке внутренней стороны предплечья виднелись те самые порезы. Аккуратные, параллельные. Совершенно явно нанесённые лезвием. В классе повисла шоковая тишина. Все смотрели то на раны, то на бледное, отрешённое лицо Лео. Альфис опустилась перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Её голос был тихим, без упрёка, но полным серьёзности. — Лео... Зачем ты это делаешь? — она не стала ходить вокруг да около. — Ты... резал себя? Вопрос, прямой и страшный, прозвучал настолько неожиданно в устах обычно робкой учительницы, что весь класс ахнул. Соня прикрыла лапкой рот. Ния отшатнулась. Бао материализовался от шока. Даже Тиг замер, не веря своим ушам. Лео наконец поднял на Альфис глаза. В них не было слёз, только пустота и вызов. — А тебе какое дело? — прошипел он, вырывая руку. — Всем же всё равно. — Это не так, — твёрдо сказала Альфис, не отпуская его взгляда. — Мне не всё равно. Андайн не всё равно. Твоим друзьям не всё равно. Эти раны... они говорят о боли, которую ты не можешь высказать. И мы хотим тебя услышать. Но для этого тебе нужно перестать причинять себе вред. Позволь нам помочь. Её слова, спокойные и разумные, контрастировали с шоком, царившим в классе. Никто из них, даже в самых страшных кошмарах, не мог представить, чтобы один из них мог сделать такое с собой. Их мир трещал по швам не только из-за внешних угроз, но и из-за внутренних демонов, которые оказались куда страшнее любых суперзлодеев. А их учительница, хрупкая ящерица, только что показала им, что с такими демонами нужно говорить прямо, без страха и осуждения. Урок биологии о клетках был забыт. Начался урок о человеческой (и не только) душе. И учитель в нём был не в учебнике. Он сидел прямо перед ними, со свежими ранами на лапах и болью в глазах. Альфис, всё ещё опустившись перед ним, покачала головой. Её голос стал ещё твёрже, но не злым, а как у врача, констатирующего опасный диагноз. — Нет, Лео. Это не нормально. Причинять себе боль — никогда не нормально. Ты не должен так справляться с тем, что у тебя внутри. Тебе нужна помощь. Тебе нужно поговорить с... со специалистом. С психологом. С кем-то, кто умеет слушать и понимать такие вещи. Лео, всё ещё съёжившийся, пробурчал: — Зачем? Всё равно никто не поймёт. — Затем, — Альфис сделала глубокий вдох, — что если этого не сделать, это может стать хуже. Такие вещи... они не проходят сами. — Она посмотрела ему прямо в глаза, и её взгляд был полон беспокойства и страшной догадки. — Лео... ты... ты не пытаешься покончить с собой? Скажи честно. Это важно. Вопрос, прямой и пугающий, снова заставил класс затаить дыхание. Самый страшный из возможных сценариев был вынесен на свет. Лео задрожал. Он сжался ещё сильнее, но после долгой паузы тихо, чуть слышно, пробормотал: — Н-нет... не совсем... Я... я не знаю. Иногда... кажется, что так будет легче. Чтобы всё прекратилось. Боль. Чувство, что ты никому не нужен... — его голос сорвался. — Вот видишь, — мягко сказала Альфис. — Это и есть та боль, о которой я говорю. И резать себя — это не решение. Это только ещё один способ причинить боль, физическую, чтобы заглушить душевную. Но это ловушка. Она затягивает. Ты должен остановиться. Но ты не должен делать это один. Объясни мне. В чём дело? Что болит так сильно, что ты готов на это пойти? Она ждала, создавая пространство тишины и доверия посреди шокированного класса. Это был самый важный вопрос. Не упрёк, не приказ, а приглашение поделиться самым тяжёлым. Лео смотрел на свои перевязанные (теперь уже мысленно) лапы, потом на её искреннее, полное беспокойства лицо. Стена его гнева и отчаяния дала первую трещину. Может быть, потому что она спросила не как судья, а как тот, кто действительно хочет понять. И, возможно, впервые за долгое время, он почувствовал, что его боль — не его личное, постыдное дело, а что-то, что можно вынести на свет. И что, может быть, в этом есть шанс на то, чтобы стало легче. Хотя бы чуть-чуть. Слова Альфис, такие спокойные и принимающие, наконец сломили последнюю преграду внутри Лео. Он не выдержал. Губы его задрожали, глаза наполнились слезами, которые уже не мог сдержать, и он громко, горько расплакался, опустив голову на парту. Сквозь рыдания, прерывисто и сдавленно, он выговорил: — О-она... Андайн... я... я хотел, чтобы она... была моей девушкой... а она... о-она отказала... и сказала... такие... с-страшные слова... что я... что я щенок... что мы из разных вселенных... что даже если бы... всё равно нет... и чтобы я отвалил... Он всхлипнул, вытирая лапой слёзы, смешивая их с пылью на парте. — И... и мне так больно было... так одиноко... я не знал, что делать... а потом... когда резал... на секунду... переставало болеть... внутри... Его признание, детское в своей простоте и ужасающее в своём отчаянии, повисло в гробовой тишине класса. Ния ахнула, прикрыв рот. Соня заплакала тихо в ладошки. Тиг просто смотрел на друга с огромной жалостью и беспомощностью. Даже невидимый Бао издал тихий, сочувствующий вздох. Все теперь понимали масштаб трагедии. Это была не детская ссора. Это была первая, настоящая, безответная любовь маленького леопарда к невероятно сильной, травмированной взрослой женщине, которая оттолкнула его с такой грубой жестокостью, что единственным выходом из душевной боли для него стало причинение боли физической. Альфис обняла его за плечи, осторожно, как будто он был из хрусталя. — Я понимаю, Лео. Это очень, очень больно — когда тебя так отвергают. Особенно когда это тот, кем ты восхищаешься. Но её отказ... её слова... они говорят не о том, что с тобой что-то не так. Они говорят о ней. О её боли, о её страхах, о её собственном неумении справляться с чувствами. Она раненая, Лео. И раненые звери иногда кусают даже тех, кто хочет им помочь. Ты не заслужил таких слов. И уж точно не заслуживаешь того, чтобы из-за её боли причинять боль себе. Она вытерла ему слёзы платком. — Мы поможем тебе. Я поговорю с ней. Но ты должен пообещать мне, что больше не будешь этого делать. Что придёшь ко мне, к своим друзьям, к кому угодно, но не к лезвию. Обещаешь? Лео, всхлипывая, кивнул, не в силах выговорить слово. Его мир рухнул, но в его обломках он наконец-то увидел протянутую руку. И пусть боль от отказа Андайн никуда не делась, теперь у него появилась надежда, что её можно пережить как-то иначе. Не в одиночку. И не с помощью лезвия. Тишина в кабинете Альфис была густой и напряжённой. Ондин и Андайн сидели друг напротив друга за столом, как два непримиримых противника на переговорах перед битвой. Между ними лежала невидимая, но ощутимая пропасть из обид, невысказанных слов и свежей, братской крови. Они не смотрели друг на друга. Ондин уставился в окно, его лицо было закрытым. Андайн разглядывала свои забинтованные костяшки (оставшиеся после драки с ним), её взгляд был мрачным и отстранённым. Воздух трещал от невысказанного. Они сидели так уже несколько минут, и тишина становилась невыносимой. Но ни один не хотел сделать первый шаг. Слишком много было сказано. Слишком много было сломано. И теперь они были здесь, в кабинете учёной, которую они оба, по-своему, любили, и из-за которой, отчасти, здесь и оказались. Ожидая, вероятно, очередного взрыва или приговора. Но пока — только эта тяжёлая, гнетущая тишина между двумя самыми сильными существами в этом чужом мире, которые не могли найти общий язык даже друг с другом. Дверь в кабинет открылась, и вошла Альфис. Её лицо было серьёзным, уставшим, но полным решимости. Она закрыла дверь и, не садясь, обвела взглядом обоих. — Я только что говорила с Лео, — начала она без предисловий, её голос был ровным, но каждое слово падало, как камень. — Он признался. Эти порезы... это не просто царапины. Он причинял себе боль осознанно. И... — она сделала паузу, глядя прямо на Андайн, — он всерьёз думал о том, чтобы покончить с собой. Слова повисли в воздухе, леденящие и окончательные. Ондин резко поднял голову, его глаза сузились. Но реакция Андайн была мгновенной и взрывной. Она вскочила, стул с грохотом отлетел назад. — Что?! — её голос был не криком, а сдавленным, хриплым рычанием. — Из-за... из-за меня? Это я... что, я не так сделала?! Я что, должна была с ним встречаться, блять, в восемь лет, чтобы он не резал себе лапы?! Я что, должна была врать ему и делать вид, что он мне нравится?! ЧТО Я, БЛЯДЬ, НЕ ТАК СДЕЛАЛА?! Она почти кричала, но в её крике было не столько оправдание, сколько ужас, растерянность и жгучее чувство вины, которое она пыталась задавить яростью. Она смотрела на Альфис, как на судью, вынесшего несправедливый приговор. Альфис не отступила. Она стояла спокойно, принимая на себя этот ураган эмоций. — Ты не сделала ничего «не так» в том, чтобы отказать ему, Андайн. Ты была права. Он ребёнок. Но то, как ты это сделала... твои слова... они были не просто отказом. Они были... разрушительными. Для того, кто уже был уязвим и смотрел на тебя снизу вверх. Ты не просто сказала «нет». Ты сказала ему, что он ничто, что его чувства — ошибка, что между вами пропасть, через которую никогда не перейти. Для взрослого это грубость. Для ребёнка с его первой влюблённостью — это может быть приговором. Андайн замерла, её грудь тяжело вздымалась. Ярость медленно сменялась тем самым леденящим осознанием, которое пришло к ней утром на плацу, но теперь усиленным во сто крат. — Я... я не хотела... — она прошептала, и в её голосе впервые зазвучало что-то, кроме злости. Была растерянность. — Я просто... я хотела, чтобы он отстал. Чтобы понял. Я не думала, что... — Что слова могут ранить как нож? — тихо закончил за неё Ондин. Он не встал, но его голос прозвучал в наступившей тишине глухо и устало. — Мы оба знаем, что могут. Просто обычно наши слова летят во врагов. А тут... попали в своего. Он посмотрел на сестру, и в его взгляде не было упрёка. Было понимание. Горькое, общее для них обоих понимание того, как легко, одним неосторожным движением или словом, сломать того, кто слабее. Они были солдатами. Их учили ломать врагов. А учили ли их, как не сломать тех, кого они, по идее, должны защищать? Андайн медленно опустилась на свой перевёрнутый стул, уставившись в пол. Её могучая фигура вдруг выглядела сломленной. — И что теперь? — спросила она, уже без прежнего запала, голосом, полным усталости. — Что мне теперь делать? Вопрос висел в воздухе. Самый сложный вопрос из всех. Как исправить то, что, возможно, уже не исправить? Как залечить рану, которую ты нанёс, даже не желая того? И как жить с осознанием, что твоя грубость едва не стоила жизни ребёнку? Ондин, всё ещё сидя, пожал плечами — жест усталый, но практичный. — Извинись. Андайн мрачно хмыкнула, не поднимая головы. — Извинись? Он теперь, наверное, ненавидит меня. Сбежит, как только меня увидит. Да и что я скажу? «Прости, что назвала тебя щенком и послала нахер, из-за чего ты чуть не вырезал себе узоры на лапах»? Звучит как насмешка. — Ну... — Ондин почесал затылок, его рыбьи мозги, привыкшие к тактике, а не к дипломатии, лихорадочно искали выход. — Тогда поговори с его... родителями. Или с теми, кто за него отвечает. Объясни ситуацию. Пусть они с ним разбираются. Мы же не его опекуны. Альфис, слушавшая их, печально покачала головой. — Родителей... у них тут нет, Ондин. Во всяком случае, таких, к которым можно обратиться. Они были учениками Академии Супергероев. Их «родители» или далеко, или их нет в этом мире в нашем понимании. Они... сами по себе. Как и мы сейчас. И Грейс, и Леон, которые могли бы быть для них авторитетами... — она не договорила, но все поняли. Она взглянула на Андайн. — Ты стала для него авторитетом. Пусть и отрицательным. И сейчас ты либо окончательно сломаешь эту связь (и его), либо... попробуешь её починить. Не как «девушку», чёрт возьми, а как... старшего. Как того, кто может признать свою ошибку. Даже если это будет неловко. Даже если он не захочет слушать. Но попробовать надо. Андайн подняла на неё взгляд. В её глазах читалась борьба между гордостью, страхом и тем самым грузом ответственности, который она всегда на себя взваливала, пусть и в другой форме. — А если... если я опять что-то не то скажу? — её голос прозвучал непривычно неуверенно. — Тогда скажешь «извини» ещё раз, — просто ответил Ондин. — Пока не поймёт. Мы же в бою не сдаёмся после первой неудачной атаки. Перестраиваемся и идём снова. Аналогия была грубой, но для Андайн понятной. Она медленно кивнула, вставая. Её лицо снова стало решительным, но теперь это была решимость не для атаки, а для самой сложной «миссии» в её жизни — миссии примирения и исправления своей собственной ошибки. Ей предстояло поговорить с Лео. Без злости, без насмешек. Просто поговорить. И для капитана Королевской Стражи, чьим главным инструментом всегда были копьё и команда, это было страшнее любой битвы. Но отступать было некуда. Потому что на кону была уже не её гордость, а чья-то маленькая, израненная жизнь. Альфис, видя, что чисто логические доводы и аналогии с боем не до конца проникают в бронированное сознание Андайн, решила пойти с другого конца. Она вспомнила о чём-то, что слышала от самих учеников. — Я знаю, — сказала она осторожно, — что у них... у Лео и его друзей, был наставник. В их мире. Мапа Пандига. Уссурийский медведь. Мудрый рассказчик. Учитель. Андайн, уже направившаяся к двери, остановилась и обернулась, нахмурившись. — И чё? — буркнула она. — При чём тут какой-то медведь из их мультиков? — При том, — настаивала Альфис, — что для них он был... голосом разума. Тем, кто объяснял законы леса, рассказывал истории, давал советы. Он был для них авторитетом. Ты сейчас для Лео — анти-авторитет. Источник боли. Но суть та же — ты фигура, которая на него влияет. Сильно. Мапа Пандига, наверное, никогда не сказал бы им «отвали». Он бы попытался объяснить. Даже если бы речь шла о чём-то глупом, с его точки зрения. Она сделала паузу, давая словам улечься. — Я не говорю, что ты должна стать медведем. Но, может быть, стоит попробовать... не быть капитаном Андайн на минуту. А быть... просто Андайн. Которая может сказать: «Слушай, я накосячила. Я грубо выразилась. Мне жаль, что тебе было больно. Давай попробуем начать заново. С чистого листа. Без флирта, без дурных ожиданий. Просто... как соседи по несчастью в этой дыре». Он поймёт. Может, не сразу. Но поймёт. Андайн слушала, её лицо было непроницаемым. Идея примерить на себя роль какого-то сказочного медведя-мудреца казалась ей абсолютно идиотской. Но зерно истины в словах Альфис было. Она влияла на него. Отрицательно. И чтобы это изменить, нужно было перестать быть источником негатива. Нужно было стать... чем-то другим. Пусть даже на время. Пусть даже неловко и неестественно. Она молча кивнула, больше себе, чем Альфис, и вышла из кабинета. Ей предстояло не просто извиниться. Ей предстояло совершить почти невозможное — на время отложить в сторону всю свою броню, весь свой гнев и всю свою солдатскую прямоту, и попытаться говорить на языке, который был бы понятен испуганному, раненому ребёнку. Языке, которому её, возможно, когда-то давно учила Ториэль, но который она давно забыла, заменив его языком приказов и угроз. Ей предстояло найти своего внутреннего «Мапу Пандигу». Или, по крайней мере, попытаться не растерзать щенка ещё больше, пытаясь его изобразить. Андайн нашла Лео не в классе и не с друзьями. Он сидел один на задних ступеньках Академии, которые вели в заросший бурьяном сад. Он обхватил колени, уткнувшись в них подбородком, и смотрел в пустоту. Его поза кричала о желании исчезнуть, стать как можно меньше. Шаги Андайн были громкими и тяжёлыми даже на мягкой земле. Лео вздрогнул, но не поднял головы. Он узнал её походку. Андайн остановилась в паре метров от него. Не садилась. Не нависала. Просто стояла. Молчание длилось мучительно долго. Она искала слова. Не те, что рвались наруху — грубые, прямые, «встань и иди делай дело». А другие. — Лео, — наконец выдохнула она. Её голос звучал непривычно тихо, почти хрипло. Он не ответил. — Я... — она замялась, сжала кулаки, потом разжала. — Я пришла поговорить. Не как... не как тогда. Он медленно поднял на неё глаза. В них не было ненависти, как она боялась. Была усталая, глубокая боль и недоверие. — Я накосячила, — сказала Андайн, глядя куда-то мимо его головы, на забор. Говорить это прямо в лицо было невыносимо трудно. — Наговорила тебе... хуйни. Грубой и лишней. Я хотела, чтобы ты отстал, а получилось... получилось как получилось. Она перевела взгляд на него. — Я не должна была так говорить. Даже если ты был неправ. Даже если мне было не до того. Я не оправдываюсь. Просто... констатирую. Я была не права. И мне... жаль. Что из-за моих слов тебе стало так хреново, что ты... — она кивнула в сторону его запястий, — ...решил, что это выход. Лео смотрел на неё, его глаза начали наполняться слезами, но он яростно моргал, пытаясь их сдержать. — Я не прошу прощения за отказ, — продолжила она твёрже. — Это было правильно. Но прощения за то, как я это сделала — прошу. Потому что это было... по-сволочному. И взрослые так не поступают. Нормальные взрослые. Она присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, но не ближе. — Давай... давай попробуем заново. Без всей этой... ерунды. Ты — Лео. Я — Андайн. Мы оба застряли тут, в этой дыре. Может, я могу быть... не подругой. Чёрт, даже не тётей. Но... тем, на кого можно положиться, если что. Кто не будет тебя посылать, если придёшь с дурацким вопросом или просто... когда плохо. На таких условиях пойдёт? Она протянула ему руку. Не для рукопожатия. А как жест. Жест предложения перемирия. Её ладонь была покрыта шрамами и мозолями, но в этот момент она выглядела не как оружие, а просто как рука. Лео смотрел то на её руку, то на её лицо. В её глазах не было ни злости, ни насмешки, ни даже привычной усталой грубости. Была усталость другого рода — от сражения с самой собой. И искренность, какой он ещё не видел. Он медленно, неуверенно, протянул свою лапку и коснулся её ладони. Не пожал. Просто прикоснулся. — Ладно, — прошептал он, голос срывался. — Пойдёт. Андайн кивнула, коротко и резко, как будто утверждая приказ. Потом встала. — Хорошо. А теперь иди, поешь чего. Или к друзьям. Не торчи тут один. Она развернулась и ушла, не оглядываясь, оставив его на ступеньках. Её сердце бешено колотилось, будто она только что выиграла самый тяжёлый бой в жизни. И, возможно, так оно и было. Бой с самой собой. За право другого человека не страдать из-за её слов. Лео сидел ещё какое-то время, глядя на свою лапку, которая только что коснулась её руки. Боль никуда не делась. Стыд и смущение тоже. Но к ним добавилась крошечная, хрупкая, но очень важная вещь — надежда. Надежда на то, что не всё потеряно. Что даже самые страшные слова можно как-то пережить. И что даже такие, как Андайн, могут опуститься на корточки и сказать «я накосячила». Мир не перевернулся. Но он стал чуть менее враждебным. И это уже было много. На уроке землеведения у Альфис в классе стояла тишина, нарушаемая лишь монотонным голосом учительницы. Лео сидел, стараясь не шевелиться, чувствуя, как под повязками пульсирует боль. Он думал о разговоре с Андайн, о её руке... и вдруг почувствовал, как что-то тёплое и липкое быстро расползается по рукаву его костюма. Он украдкой глянул вниз. Ярко-алая кровь уже проступала сквозь ткань. Он попытался незаметно прижать лапу, но движение было резким. Раздался тихий, но отчётливый щелчок — будто что-то надорвалось внутри. И тогда боль, тупая и ноющая, взорвалась ослепительной, режущей агонией. Кровь хлынула ручьём, заливая парту и пол. Лео ахнул, его глаза округлились от ужаса. Он увидел не просто царапины. Из-под разошедшихся краёв ран тускло белели... кость? И пульсирующие, тёмно-багровые прожилки вен. — К-кто... кто-нибудь... — вырвался у него хриплый шёпот. Потом громче: — Помогите... КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! Его крик, полный чистой, животной паники, пронзил тишину школы. Это был не детский плач, а вопль о спасении. Двери распахнулись почти мгновенно. Первой ворвалась Ториэль из соседнего кабинета, за ней — Альфис, Ондин, и даже из дальнего конца коридора появилась Андайн. Они увидели картину ужаса: бледного, дрожащего Лео, залитого кровью, и то, что было под ней. — МАЛЫШ! — рявкнула Ториэль, сгоняя со стола учебники и присаживаясь перед ним. Её голос, обычно такой мягкий, звучал теперь как сталь, властно требуя внимания. — СМОТРИ НА МЕНЯ! В ГЛАЗА СМОТРИ! НЕ ЗАКРЫВАЙ! Её руки уже светились тёплым, золотистым целительным светом. Она пыталась зафиксировать его взгляд, отвлечь от раны, удержать в сознании. Но Лео не мог. Боль и вид собственной плоти и кости были слишком сильны. Его глаза закатились, веки дрогнули. — Не... не могу... — прошептал он, и его взгляд поплыл, пытаясь найти опору в потолке, в любом месте, только не на этом кошмаре у него на руке. — НЕТ! НЕ ЗАКРЫВАЙ! — крикнула Ториэль отчаянно, но было поздно. Глаза Лео закрылись, его тело обмякло, сползая со стула. Он терял сознание от шока и кровопотери. — ХВАТИТ СПОРИТЬ! ДЕРЖИ ЕГО! — заорал Ондин, подхватывая падающее тело Лео, чтобы он не ударился головой. Его голос вернул всех к действию. Началась лихорадочная, отточенная работа. Альфис рвала бинты из аптечки, Андайн пережимала артерию выше раны своей железной хваткой, а Ториэль, уже не отвлекаясь на разговоры, погрузила руки в сгусток крови и света, её лицо исказилось от концентрации. Она пыталась сшить порванные ткани магией, остановить катастрофу. Крик Лео эхом разнёсся по школе, сметая все прежние обиды и распри. Теперь была только эта комната, этот хлюпающий звук крови, запах железа и страх, что они могут не успеть. Что их грубость, их невнимание, их взрослые проблемы едва не привели к тому, что ребёнок истёк бы кровью прямо на уроке. И теперь они, самые сильные, должны были это исправить. Любой ценой. В углу комнаты, на том самом разбитом диване, тихо спал Санс. Казалось, ни крик, ни суета его не касались. Он был погружён в свой вечный, ленивый сон. Альфис, её руки в крови по локоть, её голос дрожал от адреналина и ужаса, крикнула через всю комнату: — САНС! Просыпайся! Нужна связь! Срочно! Санс даже не пошевелился. Альфис, не отрывая взгляда от работы Ториэль, одной рукой нащупала на столе свой модифицированный телефон и набрала быстрый номер. Связь была внутренней, по локальной сети Академии. В кармане худи Санса тихо завибрировал его собственный костяной аппарат. И тут случилось странное. Он проснулся. Не так, как просыпаются люди — медленно, с потягиванием. Он просто открыл глаза. Пустые глазницы были направлены на Альфис. В них не было сонливости, только холодная, мгновенная собранность. Он поднял телефон к «уху», не говоря ни слова. — Санс, слушай! — голос Альфис в трубке был приглушённым, но отчётливым. — У Лео венозное, возможно, артериальное кровотечение, глубокие рваные раны с повреждением фасций, видны костные структуры! Нам нужна экстренная хирургическая помощь, которой у нас нет! Ищи в базах данных этой Академии, в её медицинских архивах, в чём угодно — протоколы, схемы, что-нибудь о магической или технологической хирургии для антропоморфных видов! Быстрее! И покажи на главный экран! Санс слушал, не проронив ни звука. Потом кивнул, хотя она его не видела. Он отложил телефон, встал и, минуя суетящихся вокруг Лео, подошёл к главному терминалу. Его пальцы заскользили по клавиатуре с нечеловеческой, призрачной скоростью. Экран замигал, по нему понеслись строки кода, запросы, взломанные базы данных. Он не спрашивал, зачем. Не шутил. Работал. Потому что иногда, в самые критические моменты, даже у самого циничного скелета в мире включается какой-то внутренний переключатель. Когда дело касалось не его личных развлечений, а жизни того, кто, хоть и был «щенком», но всё же был частью их теперь уже общего, пусть и убогого, мирка. Санс стал инструментом. Быстрым, точным и безэмоциональным. Его «лень» испарилась, сменившись холодной эффективностью машины. Он искал то, что могло спасти жизнь. А всё остальное — шутки, колкости, провокации — могло подождать. Три минуты тикали с леденящей скоростью. Потом в небе послышалось жужжание, и на плацу перед Академией приземлился медицинский дрон-капсула, вызванный Сансом через аварийные каналы города (и, вероятно, взломанные им же). Из него вышли двое местных медиков-хомяков в стерильных костюмах, ошеломлённые срочностью вызова и видом пациентов, но профессионально взявшие ситуацию под контроль. Пять долгих, напряжённых часов операция длилась в импровизированной операционной, которую наскоро оборудовали в кладовой. Ториэль ассистировала своей целительной магией, Альфис консультировала по анатомии, Ондин и Андайн стояли на страже, как каменные изваяния, а Санс продолжал поставлять данные и глушить ненужные запросы из городских служб. Когда всё закончилось, Лео, бледный, но стабильный, лежал в другой комнате, превращённой в палату. Его лапы были забинтованы по самый локоть, подключены к капельнице и мониторам. Он медленно открыл глаза. Сознание возвращалось к нему сквозь туман анестезии и боли. Первое, что он увидел — белый потолок. Потом почувствовал тяжесть и ноющую боль в руках. Память вернулась обрывками: кровь, крик, боль, испуганные лица... Он слабо повернул голову. Рядом сидела Ториэль, её лицо было усталым, но спокойным. В углу стояла Альфис, что-то проверяя на планшете. У двери, скрестив руки, замер Ондин. Лео сглотнул. Его голос был тихим и хриплым. — Что... что произошло? Ториэль мягко положила ладонь ему на лоб. — Ты очень сильно поранился, малыш. Раны разошлись. Было серьёзное кровотечение. Но теперь всё позади. Тебя прооперировали. Ты в безопасности. Лео медленно моргнул, пытаясь осознать. — Я... я чуть не умер? — Ты был очень близок к этому, — тихо сказала Альфис, подходя ближе. — Но мы тебя не отпустили. Все вместе. Из-за спины Ондина появилась Андайн. Она не подошла близко, остановилась у изголовья кровати. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалось что-то сложное — облегчение, остаточный страх и та самая ответственность, что легла на неё после их разговора. — Больше так не делай, — сказала она просто, без грубости, но и без сюсюканья. — Кричи, ори, бей посуду. Но не молчи. И не режь. Понял? Лео посмотрел на неё, потом на свои забинтованные лапы, и кивнул. Слёзы снова навернулись ему на глаза, но теперь это были слёзы не от отчаяния, а от странной смеси стыда, боли и... благодарности. Он увидел, что все эти страшные, чужие взрослые, из-за которых, казалось, всё и началось, только что несколько часов боролись за его жизнь. Не как за ученика или обузу. А просто за жизнь. — Понял, — прошептал он. — Спасибо. Это было мало. Но это было начало. Начало долгого выздоровления — не только физического. И впервые за долгое время, в этой мрачной Академии, среди боли и страха, зародилось что-то вроде хрупкой, но настоящей семьи. Семьи по несчастью, по необходимости, но семьи, которая не даст своему самому младшему и ранимому члену просто уйти в темноту. Лео, всё ещё слабый, но с проснувшимся в нём детским, почти клиническим любопытством (возможно, отголосок уроков Альфис), уставился на капельницу и медленно перевёл взгляд на Альфис. — Сколько... сколько крови ушло? — спросил он тихо, но чётко. Альфис обменялась взглядом с Ториэль, потом осторожно подошла к монитору. — Потеря была значительной, Лео, — сказала она, выбирая слова. Ему нужны были факты, не сюсюканье. — Ориентировочно... около литра. Возможно, немного больше. Это критический объём для твоего веса и возраста. Именно поэтому было так опасно и почему ты потерял сознание. Твоё тело просто не успевало компенсировать. Она показала на капельницу. — Сейчас тебе переливают плазмозаменитель и вводят препараты, стимулирующие кроветворение. Твоему костному мозгу придётся хорошо поработать в ближайшие дни. Лео слушал, широко раскрыв глаза. «Литр». Он представлял себе литровую бутылку из-под местной газировки. Столько его крови... вылилось на пол. Мысль была и пугающей, и отстранённо интересной. — И... и кость? — он робко взглянул на свои забинтованные руки. — Я видел... она была белая. — Поверхностное повреждение надкостницы, — быстро, по-врачебному, ответила Альфис, видя, что прямой ответ его не пугает, а успокаивает. — Кость цела. Но фасции и мягкие ткани были серьёзно повреждены. Их восстановление займёт время. И потребует от тебя покоя и выполнения всех назначений. Лео кивнул, усваивая информацию. Цифры, термины, объяснения — они делали кошмар менее иррациональным, более управляемым. Это был его способ справиться. — Значит, я не умру? — спросил он уже более уверенно. — Нет, — твёрдо сказала Ториэль, снова положив ему ладонь на лоб. Её прикосновение было тёплым и успокаивающим. — Ты уже прошёл самый опасный рубеж. Теперь тебе нужно отдыхать и набираться сил. Мы все здесь. Мы будем следить. Лео закрыл глаза, чувствуя тяжесть в веках, но уже не от потери сознания, а от усталости и действия лекарств. В его голове теперь были не только боль и страх, но и чёткие данные: литр крови, повреждённая надкостница, необходимость покоя. Это был язык, который он мог понять. Язык фактов. И эти факты говорили ему, что он выжил. А вокруг были те, кто этого добился. Впервые за долгое время он чувствовал себя не просто одиноким щенком с разбитым сердцем, а пациентом, о котором заботятся. И это, как ни странно, было утешительно. Лео, помолчав, глядя на белый потолок, задал следующий, почти неизбежный вопрос. Его голос был тихим, но в нём слышалась та самая детская тоска по нормальности: — А когда... домой? Слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. Какой «домой»? В их старую Академию Супергероев, которая теперь была пуста и полна призраков? В мир «Лео и Тиг», откуда они с друзьями попали сюда через портал? Или просто — в комнату, где нет больничных мониторов и запаха антисептика? Ториэль и Альфис снова обменялись взглядом. На этот раз ответила Андайн, всё ещё стоявшая у изголовья. Её голос был не грубым, а каким-то... ровным, деловым. — Домой, в смысле, с этой койки — через пару дней, если не будет осложнений. Ходить и всё такое — через неделю, наверное. Полностью заживёт — через несколько недель. Она сделала паузу, понимая, что он мог иметь в виду не это. — А «домой»... в твой старый мир... — она пожала плечами, и в её жесте была не злоба, а та же самая усталая беспомощность, что и у всех них. — Хрен его знает. Пока не найдём способ открыть портал обратно, или пока... — она кивнула в сторону Альфис, — ...доктор не родит и не дорастёт до того, чтобы нас всех отсюда вытащить. Так что этот дурацкий замок Арнольда — наш дом. На ближайшее будущее. Привыкай. Её слова не были утешительными. Они были честными. Жесткими, но без лжи. Лео медленно кивнул, впитывая и это. Не было волшебного решения. Не было скорого возвращения. Была реальность: больница, потом — Академия монстров. На неопределённый срок. — Ладно, — прошептал он, закрывая глаза. Усталость снова накрывала его. — Тогда... хотя бы в свою комнату хочу. Не здесь. — Как окрепнешь — переведём, — сказала Ториэль, поправляя ему одеяло. — Обещаю. Лео снова кивнул, уже почти во сне. Его «дом» теперь был размытым понятием. Но, по крайне мере, у него было обещание на собственную комнату. И люди вокруг, которые, как выяснилось, готовы были несколько часов драться за его жизнь, чтобы он в этой комнате eventually оказался. Это было не то же самое, что дом. Но в этой странной, страшной вселенной, в которую они все попали, это было, пожалуй, самое близкое к дому, что у него сейчас было. И, возможно, это было даже важнее. Потому что дом — это не всегда место. Иногда это — люди, которые не дают тебе истечь кровью на полу класса.