Исповедь на двоих

Прошла примерно неделя. Андрей сам не заметил, в какой момент это перестало быть временным неудобством и стало режимом. Не осознанным выбором, а просто последовательностью действий, которые повторялись изо дня в день, пока тело не запомнило их быстрее головы. Подъем. Холодная вода. Ряса. Молитва, на которой он молчал и смотрел в пол. Работа. Еда. Сон. Он вставал вовремя, не огрызался, делал то, что говорили. Даже рясу носил уже без внутреннего сопротивления, она стала чем-то вроде формы, чужой, большой, но привычной. Оказывается, его можно было сломать довольно быстро. Не криками, не побоями, а просто лишив вариантов. Телефон все еще оставался у Миши. Ничего суперсекретного там не было, Андрей это знал. Но там было его. Вся та личная каша, которую ты не хочешь видеть в чужих руках, особенно в руках человека, который смотрит так, будто имеет право заглядывать внутрь. Поэтому Андрей выбрал тишину. Для вида. Чтобы усыпить бдительность, а потом стащить телефон, позвонить отцу и свалить отсюда к чертям. План был простой, наивный, но и других у него пока не было. За эту неделю он начал различать лица. Монастырь оказался не таким пустым, как показалось в первые дни. Людей было много, просто все они будто старались быть незаметными. Послушники, трудники, старики, несколько батюшек. Андрей начал автоматически раскладывать их по категориям — старая привычка. Был, например, отец Сергий — пожилой, с вечно усталым лицом и тяжелыми веками. Он почти не повышал голос и вообще мало говорил, но от его присутствия почему-то хотелось держать спину ровнее. Не из страха, а из какой-то странной, вязкой неловкости. Был еще иеромонах Валентин. Ощущалось, что он выше по положению, чем Миша. Андрей это отметил по тому, как остальные немного менялись, когда тот появлялся рядом. Выпрямлялись, замолкали, кто-то даже шепотом молился. Валентин почти не вмешивался, он просто проходил мимо, останавливался, смотрел на работу, кивал или не кивал — и уходил. И от него тянуло чем-то неприятным... таким холодным, цепким вниманием, как будто он все время примерял на что ты годишься, сколько выдержишь, где сломаешься. Были еще трудники — разные. Шумные, угодливые, суетливые. Были и такие, кто вообще ни с кем не говорил. Андрей иногда ловил их взгляды и каждый раз вздрагивал. Глаза у них были пустые… убитые. В психушке он такие уже видел и это было плохим знаком. С послушниками Андрей почти не общался. Аким смотрел на него волком, без попыток скрыть неприязнь. Остальные ему слишком поддакивали. Вот и вся история. Про того самого — того, чей голос слышал тогда в храме, — Андрей больше не видел и от этого интерес только рос. Было ощущение, что этот человек где-то рядом, просто не на поверхности. И это почему-то тревожило сильнее, чем если бы он мелькал каждый день. Единственным по-настоящему живым человеком здесь оставался Прохор Степанович. Тот все чаще отпрашивал Андрея «в помощь». Формально в сад, ничего особенного: копать, таскать, подрезать ветки, чистить грядки, латать забор. Обычная, понятная работа.  С Прохором было легко. Он не задавал лишних вопросов и не читал нотаций. Мог что-то рассказать про погоду, про деревню, про то, как раньше тут все было устроено или просто помолчать.  Однажды, между делом, Андрей обмолвился, что рисует, и что все его тетради с карандашами конфисковал Михаил. Прохор выслушал это без удивления, просто кивнул, а на следующий день сунул ему в руки тонкий блокнот и карандаш. — Бумага нынче ценность, — сказал он чуть смущенно. — Но пустовать ей тоже грех. Андрей сначала даже не нашел, что ответить. Он рисовал по вечерам. Сначала то, что видел. Храм, его линии, тяжелые стены, высокие окна. Потом сад, дорожки, деревья, куски неба между ветвями. Рисовал быстро, жадно, пока никто не видел. И очередным вечером, перелистывая страницы, он вдруг понял, что на одном из листов нарисован человек. Миша. Почему именно он — Андрей бы не смог объяснить. Может, потому что его лицо он помнил лучше остальных. Густые брови, которые почти всегда были чуть нахмурены. Большие карие глаза, в которых можно было б утонуть. Темные волосы, густые, чуть вьющиеся, которые он постоянно заправлял за ухо. Пухлые губы — деталь, за которую Андрей сам себе мысленно отвесил подзатыльник. Он вдруг понял, что всегда на него смотрел. Не специально, не нарочно. Просто взгляд сам цеплялся. Словно проверял, не изменилось ли что-то. Словно пытался уловить момент, когда этот человек перестанет быть таким… закрытым. С того самого дня, с тех мерзких слов, они больше не говорили. Андрей старался держаться подальше и Миша тоже. Даже слишком, дистанция была выверенной, почти демонстративной. Как будто он добился своего и теперь не видел смысла продолжать. Пусть так и думает. Андрей закрыл блокнот и убрал его подальше, будто испугался, что рисунок может увидеть кто-то еще. Или он сам… Сегодняшний день отличался от других уже тем, что он был вне монастыря. Андрей понял это как только телега выехала за ворота и каменная стена осталась позади. Воздух — или ему так показалось — стал другим. Чище, слаще, будто его можно было пить. Он вдохнул глубже, почти жадно, и поймал себя на глупой улыбке. Прохор Степанович ехал рядом, на передке, держа вожжи спокойно, уверенно. Сегодня он выбрался в деревню за самым обычным — мукой, солью и какими-то хозяйственными мелочами для сада. Весна в этом году выдалась ранняя, рассады требовалось больше обычного, да и в кладовых надо было кое-что пополнить. Один он ехать не стал, тяжеловато, да и работы потом хватало. Андрея взял, как обычно, в помощь. Так и сказал. Что удивляло — Миша отпустил. Без расспросов, без условий. Просто выслушал, кивнул, вроде бы безразлично, и отвернулся. Но у Андрея от этого кивка почему-то заколотилось сердце, будто ему дали не разрешение, а аванс на побег. Телега покачивалась, вокруг лес, птицы щебетали. Все это выглядело настолько неуместно в его представлении о реальности, что становилось почти смешно. Двадцать первый век, подумать только, а он тут будто в каком-то странном историческом фильме, где сейчас из-за поворота выйдет бородатый мужик с вилами. И именно поэтому весело. Андрей, не удержавшись, начал напевать, тихо, сначала себе под нос, потом громче: — Скрипели старые колеса у телеги, Кобыла шлепала копытом по грязи. Уставший дед курил и думал о ночлеге.  Кобыле молвил он: «Быстрей в село вези!» Прохор Степанович покосился на него, усмехнулся краем рта. — А я вот не курю, — заметил он, с этой своей мягкой иронией. Андрей фыркнул. — Да это так… — пожал плечами. — В голову пришло. — Так ты еще и поэт, — старик прищурился, явно развлекаясь. — Да не, — Андрей отмахнулся. — Иногда накрывает. Прохор тихо рассмеялся и больше не стал расспрашивать. Деревня оказалась небольшой. Несколько улиц, рынок у перекрестка, старый магазин с выцветшей вывеской. Люди были обычные. В футболках, штанах, с пакетами в руках, кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону. Андрей поймал себя на том, что пялится слишком откровенно, как будто давно не видел живых людей. Он скучал по этому больше, чем думал. Прохора здесь знали. С ним здоровались, кивали, кто-то окликал по имени-отчеству. Он покупал муку у знакомой женщины, долго обсуждал цены на яблочные саженцы с другим мужиком, зашел в лавку за какими-то семенами. Андрей сначала ходил рядом, потом немного отстал, позволяя себе просто стоять и смотреть. И тут он увидел телефон. В руках у паренька лет шестнадцати, тот стоял у края рынка, листал что-то, смеялся. Андрей почувствовал, как внутри все сжалось. Мысль пришла мгновенно и была такой простой, что даже страшно. Он оглянулся. Прохор увлеченно болтал с кем-то, явно надолго. Андрей подошел ближе. — Слушай, — сказал быстро, почти шепотом. — Можно позвонить? Очень надо. Паренек посмотрел на него с удивлением, на рясу, на серьезное лицо и вдруг усмехнулся. — Ну… давай. Телефон оказался теплым. Андрей держал его так, будто это было что-то хрупкое и одновременно бесконечно важное. Пальцы сами набрали номер, который он знал наизусть, хотя надеялся, что забыл. Гудки. Он задержал дыхание. — Да? — голос был хриплый, сонный, будто его выдернули из полудремы. Андрей на секунду растерялся. — Пап… это я. — Андрей? — переспросил отец. — Подожди… а ты как вообще дозвонился? Вопрос прозвучал странно. Не где ты, не что случилось, а именно это. — Выехал ненадолго, — ответил он, оглядываясь по сторонам. — Тут ловит. — Ты все еще там? — Ну да… — Андрей замялся, подбирая слова. — Слушай, может, ты меня заберешь? Я могу дома посидеть, честно. Я без всяких заскоков, обещаю. Тишина затянулась. — Зачем? — наконец-то послышалось в трубке. Андрей нахмурился. — Ну… мне здесь не подходит. — Тебе нигде не подходит, — резко перебил мужчина. — Нет, серьезно. Тут… — Андрей закусил губу, пытаясь подобрать слова. — Тут как-то странно. Я стараюсь, правда. Я встаю, работаю, ношу эту их одежду. Я обещаю, буду вести себя тихо, просто забери меня. Я хочу домой. Он сам не ожидал, что скажет это так. Почти умоляюще. — Андрей, — голос стал мягче, почти терпеливым, — тебе помогут. Там как раз то, что нужно. — Кому, блядь, нужно? — вспыхнул он. — Мне не нужна помощь. Я нормальный. Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — Я понимаю лучше, чем ты, — спокойно сказал отец. — И я за тебя отвечаю. У Андрея внутри все похолодело, каждый раз, каждый сука раз, — одно и тоже.  — Ты не можешь просто так меня здесь держать. Я взрослый человек, это вообще-то нарушение прав, я на тебя заявление напишу, понял? — Я оформил все как положено, — ответил отец без паузы. — Так что пока ты будешь жить в монастыре. Слова легли тяжело, будто крышку захлопнули. — То есть… — Андрей выдохнул. — Я теперь вообще ничего не решаю? — Ты решаешь, как быстро ты исправишься. Андрей сжал телефон так, что побелели пальцы. — И сколько это? Неделя? Месяц? — Начнешь вести себя тихо, — ответил отец. — Перестанешь устраивать шоу — заберу. — Когда? — почти выкрикнул Андрей. — Когда придет время, — сказал отец. — Потерпи. Это же для твоего блага. — Да пошел ты…  Связь оборвалась. После звонка Андрей какое-то время просто стоял, глядя в одну точку. Внутри все кипело, руки мелко дрожали. Он сжал их в кулаки, потом разжал и медленно выдохнул. Ладно. Говорить сейчас было бесполезно — это он понял ясно. Отец уже все решил. Не обсуждал, не сомневался, просто поставил перед фактом. Как всегда, кстати. Только раньше это происходило до восемнадцати, а не после, и от этого было особенно мерзко. Андрей обернулся к пареньку, все еще державшему телефон. — Сигарета есть?  Тот удивился, но кивнул и протянул пачку. Андрей щелкнул зажигалкой, затянулся и на секунду прикрыл глаза. Дым обжег горло, легкие, и это было… чертовски хорошо. Он вообще-то не курил по-настоящему. Так, назло отцу, для образа, для понта. Но сейчас эта сигарета пришлась как нельзя кстати, как маленький, дурацкий, но свой выбор. Он оглянулся через плечо, не маячит ли где Прохор Степанович, и только потом выдохнул дым медленно, с наслаждением. Все наладится. Не сразу, но наладится. Он и не в таких местах застревал. Менял школы, квартиры, города, компании, каждый раз находил, за что зацепиться. Здесь тоже разберется. Пересидит, подстроится, а потом придумает что-нибудь. Значит, сидеть тихо? Ну Андрей и сел. Он продолжал работать, не высовывался, делал ровно столько, сколько требовалось, и ни на шаг больше. Внутри еще дергалось, но уже не рвало. Он начал присматриваться, запоминать, угадывать ритм: где короче путь, где можно перевести дух, когда лучше не попадаться на глаза. Это было похоже на игру. Долгую. Не самую приятную, но такую знакомую. Так бы и шло, если бы не одно утро. Они с Прохором Степановичем уже собирались, телега была готова, лошадь привязана у ворот. Андрей стоял рядом, привычно переминаясь с ноги на ногу и думал, что сегодня можно будет снова попросить у кого-нибудь телефон. Не для звонка, просто на всякий случай, как подтверждение, что связь есть. Что мир все еще существует. — Прохор Степанович. Голос был негромкий. Андрей обернулся сразу и напрягся. Иеромонах Валентин стоял чуть в стороне, руки сложены за спиной. Лицо спокойное, почти равнодушное, но взгляд — цепкий, неприятный. Андрей видел его мельком, издалека, и каждый раз ловил себя на том, что хочется отвернуться. — Сегодня без него, — сказал тот, не глядя на Андрея. — Пусть поработает на скотном дворе. Прохор Степанович нахмурился. — Да он не мешает, я присмотрю… — Не сегодня, — мягко перебил Валентин. — Там рук не хватает. Он наконец посмотрел на Андрея. Коротко, с прищуром, будто прикидывал что-то свое. — Иди, — добавил он. — Покажут, что делать. И ушел, не дожидаясь ответа. Прохор вздохнул. — Ничего страшного, — сказал он примирительно. — Работа как работа. Животные дело хорошее. Андрей кивнул. Слишком быстро, будто хотел убедить прежде всего себя. Внутри кольнуло, не страхом даже, а чем-то похожим на предчувствие. Раньше с ним говорил Миша. Всегда Миша. А тут вдруг другой и без каких-либо объяснений. Скотный двор оказался в стороне от основных построек. Низкие навесы, запах навоза и сена, влажная земля под ногами. Не идеально, грязновато, но Андрей ожидал худшего. Ему дали простые указания: принести воду, почистить загоны, проверить корм. Никто не стоял над душой, никто не кричал. Он работал один и это даже понравилось. Руки были заняты, голова постепенно пустела. Животные реагировали по-разному. Коровы фыркали, лошади косились, а вот кроликов он заметил не сразу, клетки стояли в глубине, под навесом. Один из них был отдельно. Серый, с темными ушами, он сидел спокойно и смотрел прямо на Андрея. Почему-то именно к нему Андрей подошел первым. Он принес травы, положил в клетку. Кролик осторожно потянулся, принюхался, начал есть. На лице у Андрея появилась улыбка, такая легкая и беззаботная. Он присел на корточки, протянул руку. Кролик не шарахнулся, такой теплый, настоящий… Так прошло несколько дней. Андрей приходил на скотный двор с утра и уходил под вечер. Он уже знал, кто как реагирует, кто любит, когда гладят, а кто нет. Кролик стал встречать его первым, подскакивал, шевелил носом. Андрей разговаривал с ним вполголоса, сам не замечая, как это выходит. Здесь было… спокойно. Странно, но спокойно. Он даже начал думать, что все не так уж плохо. Что, может, отец прав. Что он действительно может здесь пересидеть. Но ведь перед любым затишьем наступает буря?.. Во двор Андрей вышел с привычным уже ощущением занятости, в голове крутились простые, почти мирные вещи: подстилку сменить, воды принести, травы нарезать. Он шел быстро, не глядя по сторонам, и только на середине двора заметил, что людей сегодня больше обычного. Послушники подметали камень, двое возились у сарая, кто-то тащил мешки. Чуть в стороне, у стены, Андрей увидел Мишу — тот разговаривал с кем-то из трудников.  Из-за угла вышел иеромонах Валентин, казалось он просто шел мимо, но вдруг остановился прямо перед Андреем, преградив путь. — Послушник Андрей. Андрей остановился и сразу почувствовал какое-то напряжение, он окинул взглядом иеромонаха, как бы показывая, что он весь во внимании. — Сегодня потрудишься особо, — сказал он. — Принесешь пользу братии. — Я и так на скотном дворе. — Вот и хорошо, — кивнул Валентин. — Там и послужишь.  Он сделал короткую паузу, будто подбирая слова. — Возьми на себя жертву. Смиренно. Без ропота. Андрей уставился на него. — Какую еще жертву? Валентин посмотрел на него чуть дольше. — Ты знаешь, о чем я. — Нет, — резко сказал Андрей. — Я не понимаю, о чем вы. И вот тогда Валентин сказал проще, грубее, без всякой обертки. — Кролика зарежешь. Того, что сидит отдельно. Подготовишь тушку. Сегодня. Воздух будто стал плотнее. Андрей открыл рот и сразу закрыл. Сердце дернулось где-то под ребрами, неприятно, как от резкого холода. — Чего? — выдохнул он. — Вы… вы серьезно сейчас? — Более чем, — спокойно ответил иеромонах. — Всякое служение требует жертвы. Такой, что остается между тобой и Богом. Андрей рассмеялся коротко, нервно. — Нет. Нет, это уже бред. Я не мясник. Я с ним работаю, я его кормлю. Это вообще… — Он для этого выращен, — перебил Валентин. — Не драматизируй. — Да пошли вы, — сорвалось у Андрея. Он сам не понял, как это вылетело. — Это ненормально. Вы тут совсем поехали? Во дворе стало тише. Разговоры стихли, движения замедлились, все внимание было направлено на Андрея. Валентин смотрел на него молча, в глазах мелькнуло раздражение.  — Ты забываешься. — Нет, — Андрей шагнул ближе, сам удивляясь, что не отступает. — Это вы забылись. Я не… Он не договорил. Удар был такой силы, что на секунду пропал воздух. Ладонь обожгла щеку, голову резко дернуло в сторону, ноги подкосились. Андрей рухнул на камни, ударился плечом, перед глазами вспыхнули белые точки. Вокруг — ничего. Ни вскрика, ни возмущенного шепота, ни одного резкого вдоха. Будто это был не удар, а обычный рабочий жест. Кто-то продолжил мести. Кто-то отвернулся. Кто-то сделал вид, что не заметил. Валентин смотрел сверху. — Час, — сказал он. — У тебя есть час. Андрей поднял голову. В глазах темнело, грудь ходила часто, будто после бега. — Это твоя ноша, — продолжил тот, уже громче, чтобы слышали другие. — Никто тебе помогать не будет. Ни словом, ни делом. Ты сам выбираешь: послушание или… Он намеренно не договорил, просто развернулся. — Работу выполнять, — бросил напоследок и ушел. Андрей сидел на камнях, тяжело дыша. Он вытер кровь с губы тыльной стороной ладони, прошипел сквозь зубы: — Еще чего… разбежался. Поднимаясь, он на мгновение встретился взглядом с Мишей. Тот смотрел пристально, внимательно. В этом взгляде было что-то — тревога? злость? понимание? Андрей нахмурился, отвел глаза и пошел к скотному двору. К кролику.