Исповедь на двоих

Дорога начала портиться километров за двадцать до места. Сначала просто трясло сильнее обычного, потом колеса стали попадать в выбоины, а асфальт сменился чем-то серым и рыхлым. Андрей смотрел в окно без особого интереса, пока не понял, что вокруг остался только лес. Ни домов, ни заправок, ни людей. Он опустил взгляд на телефон, связь ловилась плохо. Одна палочка то появлялась, то исчезала, то появлялась снова. Андрей пару раз перезагрузил телефон, скорее по инерции, чем с реальной надеждой. Пиздец. Из колонок заиграл «Иисус» Ленинграда. Андрей усмехнулся, не выключая. Ирония была слишком очевидной, чтобы ее не оценить. Он откинулся на сиденье, закинул ногу на ногу и посмотрел в лобовое стекло. Машина внезапно остановилась, музыка смолкла. Сергей — водитель — вышел первым. Открыл багажник, обошел машину и распахнул дверь с пассажирской стороны. Свет ударил в глаза, но Андрей остался сидеть. Он любил такие паузы. Любил, когда от него чего-то ждут. Это была старая привычка — задержаться, не реагировать, дать понять, что он не спешит и не собирается подчиняться первому же жесту. Он рассматривал кольцо на пальце, поворачивая медленно, с таким вниманием, будто видел впервые. Сергей стоял и ждал, прошло несколько секунд. Потом он прокашлялся, пытаясь привлечь внимание. Андрей вздохнул, как человек, которого отвлекли от важного дела, и наконец выбрался из машины. — Да иду я, иду, — протянул он, не глядя на водителя. — Чё ты сразу. Чемодан уже стоял у ног. Андрей взял его, сделал пару шагов и направился к воротам. Шел неспеша, специально. Камень под ногами был холодным, кеды скользили по мелкому гравию. У калитки он остановился и обернулся. Сергей все еще стоял у машины и смотрел прямо на него. Взгляд спокойный, выжидательный. Такой, которым смотрят люди, привыкшие доводить дело до конца. Андрей закатил глаза и цыкнул. Понятно. Уедет только тогда, когда он окажется внутри. Калитка открылась с протяжным скрипом. Звук разнесся по двору, отдался под сводами, где-то сверху каркнули вороны. Ну прям хоррор какой-то. Во дворе было пусто. Пространство большое, открытое и при этом давящее, словно воздух здесь был гуще обычного. Андрей остановился, осмотрелся. По периметру тянулась высокая кирпичная ограда, больше похожая на крепостную стену, чем на обычный забор. Грубая кладка, потемневшие швы, массивность, от которой веяло упрямой вечностью. Чуть поодаль внимание привлекла часовня, будто вросшая в землю. Темный купол терялся на фоне неба, узкие окна, Андрей уже было направился к ней, но голос остановил его. — Андрей? Позади стоял невысокий старик лет шестидесяти с лишним. Явно не монах. Рабочая одежда, руки в пыли, лицо знакомое еще до знакомства. — Ты Андрей, да? — уточнил тот, уже зная ответ. — Ну, допустим. — Ждали тебя, — сказал спокойно. — Я Прохор Степанович. Пойдем. Старик развернулся и пошел, руки держал за спиной, будто привык к этому положению за долгие годы. Говорил мало, шагал уверенно, знал дорогу так, как знают ее только те, кто ходит по ней десятилетиями. Они вышли за корпуса и пошли по узкой тропинке, ведущей вдоль сада. Земля еще не оттаяла до конца, листья только намечались и деревья стояли голые, пустые. Андрей сунул руки в карманы куртки и оглядывался по сторонам, слева, между деревьями, показались кресты. Неровные, старые, местами перекошенные. Он замедлил шаг. — А это что, — спросил будто между делом. — Кладбище, — спокойно ответил Прохор Степанович. — Наше. Андрей кивнул, смотрел долго, без шуток. В голове мелькнула мысль, что сюда он точно заглянет. Один. Просто посмотреть. Прохор Степанович пошел дальше, и Андрей догнал его. — Скажите, — снова подал он голос, — бог у вас тут строгий? Старик слегка улыбнулся, не глядя. — Бог везде один. — Удобный ответ, — хмыкнул Андрей. — А вот люди разные, — добавил Прохор после паузы. Это Андрею понравилось. Он бросил на старика быстрый взгляд, но тот уже смотрел вперед. Дальше снова шли молча. У жилого корпуса Прохор Степанович остановился, достал связку ключей. Руки у него были крупные, шершавые, движения неторопливые, уверенные. — Тут живут, — сказал он. — Тебя определят к послушникам. — Это кто еще такие? — Андрей приподнял бровь. — Ученики. — А главный у них кто? Прохор на секунду задумался. — Иеромонах, — произнес спокойно. Андрей повернулся к нему. — Ие… че? Прохор улыбнулся шире. — Тот, кто за ними смотрит. Распорядок, службы, все остальное. — Понятно, — протянул Андрей. — Названия у вас, конечно. Прохор Степанович хмыкнул и, уже открывая дверь, негромко добавил: — Ты тут поосторожнее с тем, что на виду. Всякое бывает. Он сказал это не глядя, будто между прочим, но Андрей понял. Машинально коснулся цепочки на шее, потом телефона в кармане. — Как в тюрьме, — пробормотал он себе под нос. Комната оказалась простой. Несколько кроватей, аккуратно заправленных, тумбочки, окно на сад. Никакого уюта, но и ничего враждебного. Андрей поставил чемодан у стены и осмотрелся. — Я тут не один, — сказал скорее утвердительно, чем с вопросом. — Не один, — подтвердил Прохор Степанович. Андрей вздохнул, закатил глаза, но без настоящего раздражения. Он все еще был уверен, что это место — временная остановка. Очередной эпизод, который можно пересидеть, перешутить, перескочить. Он только присел на край кровати, как дверь снова открылась. На пороге стоял мужчина средних лет. Невысокий, сухой, с уставшим лицом и цепким взглядом. Одет проще остальных, но держался уверенно, как человек, который здесь давно и знает, что имеет право задавать вопросы. Он назвался, быстро и без лишней важности. Андрей имя пропустил мимо ушей, запомнив только интонацию — деловую, почти равнодушную. Ему вручили сверток. — Переоденешься, — сказали спокойно. — Пока это. Дальше видно будет. Андрей развернул ткань. Черная ряса, простая, без изысков. Он покрутил ее в руках, прикинул вес. — Стильно. Ему начали объяснять распорядок. Подъем рано, молитвы, работа, трапеза по часам. Самовольничать не стоит. Опаздывать — тем более. Слова шли фоном, Андрей ловил только обрывки. Он кивал, делал вид, что слушает, но внутри все это складывалось в одну простую мысль: он здесь ненадолго. — Перед ужином служба, — сказали напоследок. — Пойдешь со всеми. — Конечно, — отозвался Андрей. — А куда ж я денусь. Служба тянулась. Андрей сначала честно пытался высидеть. Ну как «честно» — сидел, смотрел, не мешал. По крайней мере первые минут пять. Это вообще была его первая служба в жизни. Не «первая в монастыре», а первая вот так, по-настоящему. Храм, молитвы, люди, которые знают, когда вставать и когда креститься. Он вот не знает. Запах ладана щекотал нос. Высокий потолок терялся где-то наверху, так высоко, что шея начинала уставать, если долго смотреть. Росписи, старые, потемневшие, но все равно красивые. Люди вокруг сидели тихо. Кто-то шептал молитвы, кто-то просто смотрел перед собой. Движения спокойные, привычные, будто они делают это всю жизнь и ничего другого не знают. На Андрея никто не смотрел. Вообще. Это, если честно, немного бесило. Он ожидал хотя бы косых взглядов. Ну камон — яркая толстовка, рваные джинсы, серьга в ухе. Новый человек в монастыре, а всем плевать. Ну и ладно, — пронеслось в голове. — Да начнется шоу. Сначала зевнул, громко, не прикрывая рот, с тяжелым выдохом, все как положено. Проверка. Ноль реакции. Зевнул еще раз, чуть медленнее, растянув момент. Ничего. В след пошла артиллерия. Он встал. Прошел между сидящими, тихо бросив «извините». Кому-то наступил на ногу, кого-то задел локтем. Никто не поднял голову, никто не шикнул, никто даже не поморщился. Это начинало раздражать уже всерьез. Андрей вышел вперед, ближе к алтарю, здесь было светлее. Он остановился у аналоя и посмотрел на икону. Не огромная, но тяжелая на вид. Стекло, дерево, аккуратная работа. Вещь, к которой явно относились с уважением. Он взял ее в руки, машинально покрутил, разглядывая с разных углов. Потом бросил взгляд на батюшку, тот читал молитву, не сбиваясь. Потом на монахов. Те сидели неподвижно, будто все происходящее их не касалось. И вот тут до Андрея дошло. Так просто их не проймешь. Это не школа, не психушка, не взрослые, которых можно довести мелким цирком. Здесь нужно что-то посерьезнее. Нужно реально постараться, если он хочет, чтобы его отсюда выставили. Он чуть цокнул языком, скорее разочарованно, чем зло. Поставил икону обратно, не особо аккуратно, собрался уже отходить, как вдруг икона съехала, упала на пол с коротким, неприятным эхом. Звук прокатился по храму, будто кто-то хлопнул дверью в пустом коридоре. Андрей вздрогнул сам от себя, но тут же усмехнулся. Ну надо же. Вот уж везение. Сам бог, выходит, решил помочь. — Упс, — сказал негромко, почти извиняюще, и развел руками. Несколько секунд все смотрели на него. Потом взгляд с него медленно стек, будто ничего и не произошло. Молитва продолжилась, голос батюшки вновь заполнил пространство и храм снова стал прежним — глухим, сосредоточенным, равнодушным. Радость схлынула так же быстро, как и появилась. Истуканы, блин! Андрей закатил глаза и уже собирался уходить, когда сзади легла рука. Не резко, не больно, но с таким нажимом, что стало ясно сразу: дергаться не стоит. Он обернулся. Черные глаза, густые брови, лицо спокойное до холода, будто высеченное. Ни раздражения, ни гнева, вообще ничего. Только взгляд, прямой и тяжелый. Мужчина ничего не сказал, просто повел его к выходу, не отпуская плечо. За спиной прошел шепот, еле слышный, но отчетливый. — Это же иеромонах Михаил… — Он всю службу с нами был… Дверь закрылась, и шепот остался по ту сторону. Андрей оглянулся, оценивающе и ляпнул первое, что пришло в голову: — Это чё, Иисус спустился меня покарать? На что мужчина только кивнул вперед, мол, шевелись, и пошел первым. Они прошли через двор, мимо сада, потом нырнули в узкие коридоры, соединяющие храм с жилыми корпусами. Долго шли в тишине. И только тогда, когда шаги стали глуше, мужчина сказал, не оборачиваясь: — В таком виде ты есть не будешь. — А что не так? — Андрей хмыкнул. — Одет вроде. Ответом был взгляд. Короткий, тяжелый. Такой, от которого внутри неприятно сжалось. Но язык у Андрея всегда работал наперед мозгов. — Ну раз проблема в одежде… — он остановился нарочно медленно и потянулся к вороту толстовки, не отрывая взгляда. Ткань послушно пошла вверх, задирая футболку, оголяя живот и ребра. Холод в коридоре тут же впился в кожу, и это даже взбодрило. Он сделал это демонстративно. Не спеша. Как привык, когда хотел посмотреть, что будет. Мужчина впереди не обернулся сразу. Шаги на секунду сбились, едва заметно, потом он все же повернул голову. Взгляд скользнул быстро, не задержался, но этого было достаточно. Андрей уловил это, всегда улавливал. Футболка осталась задранной, дыхание стало чуть глубже, чем нужно. Он усмехнулся и, будто между делом, взялся за ремень. — Или так тоже не подойдет? Я могу еще.. — Металлическая пряжка тихо звякнула в пальцах. В следующую секунду мир резко сократился до стены, холодной и жесткой. Его прижали к ней так, что спина почувствовала каждый неровный камень. Руку прижали выше локтя, крепко, уверенно, без суеты. Слишком близко. Андрей ощутил тепло чужого тела, дыхание у самого уха. Запах — чистый, резкий, с чем-то еще, неуловимым, но свежим. — Я сказал, — голос был тихий, низкий, почти спокойный, — что в таком виде ты есть не будешь. Губы оказались так близко, что от слов по коже пробежали мурашки. — Еще шаг, еще слово, — продолжил он шепотом, — и ты узнаешь, как здесь разговаривают с теми, кто не понимает по-хорошему. Уяснил? Рука убралась так же резко, как появилась. Михаил отступил на шаг, отвернулся и ушел, не оглядываясь, будто ничего не произошло. Будто не он только что впечатал кого-то в стену одним движением. Андрей остался стоять, все еще с задранной футболкой, чувствуя, как холод камня медленно отступает, а внутри, наоборот, что-то начинает закипать. Такого он не ожидал.