Исповедь на двоих

Андрей принципиально не пошел есть. Это даже не было решением, скорее продолжением. Он уже начал эту игру и сворачивать не собирался. В школе такие штуки срабатывали быстро, день-два, и взрослые начинали суетиться, дергаться, звонить отцу, искать новый интернат или еще какую-нибудь дыру, куда можно было спихнуть неудобного ребенка. Здесь же тишина. Никто не бежал за ним с тарелкой, никто не делал вид, что переживает. Очнулся он ближе к одиннадцати. Комната была пустая. Кровати снова заправлены, аккуратно, одинаково, будто ночью здесь вообще никто не жил. Смутно вспомнилось утро: чей-то голос, рука на плече. Тогда он машинально показал фак, натянул подушку на голову и снова провалился в сон. Похоже, на этом энтузиазм закончился. Оделся, как и вчера, даже не повернувшись к свертку с рясой. Вышел во двор просто потому, что оставаться в комнате не хотелось. Немного побродил, потом осел на лавке в саду, закинул ноги, вытащил телефон. Связь была такая же, то есть никакая. Андрей крутил телефон, тянул руку вверх, щурился, словно мог выжать из воздуха еще пару процентов сигнала. — Ну и долго ты собираешься дурака валять? Голос раздался сбоку так неожиданно, что Андрей дернулся и вскочил. Телефон тут же исчез в кармане, почти автоматически, пальцы на секунду застряли в ткани. Он поднял голову. Михаил стоял рядом и смотрел сверху вниз. И самое неприятное было даже не это, а то, что Андрей совершенно не понял, когда тот успел подойти. Только что сад был пустой. Ни шагов, ни шороха, ни тени. Будто реально из-под земли вырос. Андрей машинально одернул куртку, проверяя карман, и сразу уставился иеромонаху в лицо, пытаясь понять, заметил тот телефон или нет. Попробуй угадай. Морда кирпичная, ни одной живой детали. С таким выражением можно и людей строить, и стену красить. — А ты что, теперь за мной следишь? — огрызнулся он. Михаил не стал приближаться, наоборот, остался на расстоянии, будто нарочно подчеркивая эту границу. — Ты думаешь, это впечатляет? — спросил, не повышая голоса. Андрей медленно выдохнул, с раздражением. — А ты думаешь, мне вообще не плевать? — он посмотрел прямо. — Я, если что, есть хочу. Михаил кивнул, будто услышал именно то, что ожидал. — Не сомневаюсь, — коротко ответил он. — Я дал указания. Пока ты не начнешь вести себя нормально и не оденешься как положено, еды ты не получишь. Ни сегодня, ни завтра. Я прослежу. Андрей почувствовал, как сжимаются челюсти. Не от самих слов — от того, что Миша пришел ради этого. Не было нужды, можно было передать, можно было промолчать. Но нет, ему нужно было сказать в лицо. Показать, кто здесь решает, что с ним будет дальше. — Да подавись ты своей едой, — сказал Андрей сквозь зубы. — Я скорее сдохну, чем у тебя что-то возьму. Он шагнул вперед, резко, слишком близко, и, проходя мимо, задел того плечом. Михаил остался стоять, даже не качнувшись, словно этого касания не существовало. Андрей шел, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, руки подрагивали, он все еще верил, что контролирует ситуацию, и что скоро все разрешится… … на следующий день умирать Андрею почему-то перехотелось. Голод оказался не абстрактной идеей, а вполне конкретным состоянием: слабостью в ногах, тупой тянущей болью под ребрами, пустотой, которая никуда не девалась. Прохладный весенний воздух помогал прийти в себя, поэтому Андрей все чаще просто бродил по монастырю. Наматывал круги, запоминал, где что находится, как стоят корпуса, куда ведет та или иная дорожка. На всякий случай. Привычка. Когда не понимаешь, что дальше, начинаешь хотя бы составлять карту местности. Ты не животное. Ты человек. У тебя есть дух. Сила. Ты не прогнешься из-за тарелки перловки. Да. Именно так! Он прокручивал это уже десятый раз в голове, будто эта мантра могла избавить от чувства голода. Внезапно взгляд зацепился за Прохора Степановича. Старик стоял на коленях, возился с землей, что-то разгребал, перекладывал, а потом обернулся. Посмотрел на Андрея внимательно, на лице мелькнуло что-то вроде понимания. Он поднялся, отряхнул ладони о штаны, подошел ближе и молча протянул ему булочку. Андрей сначала не взял. Просто смотрел, потом тихо выдохнул:  — Спасибо. Он вцепился в булку почти сразу. Ел быстро, жадно, не разбирая вкуса, будто боялся, что сейчас отберут. Щеки впали, губы пересохли, руки слегка дрожали. Он и сам чувствовал, как выглядит, но в данный момент стало все равно. Прохор стоял рядом, не торопил. — Ты бы не маялся тут, — сказал негромко. — За храмом парни сарай разбирают. Помоги. Работу заметят — накормят. А голодовкой тут никому ничего не докажешь. Андрей кивнул, не споря, скорее по инерции, чем по смыслу. Голову занимала булочка, которая уже буквально заканчивалась. Он дожевал, машинально вытер ладонь о джинсы и постоял еще секунду. Работать не хотелось, еще чего! Не дождутся! Но из вежливости и, может быть, в благодарность за булочку, он все-таки пошел в сторону храма. Там уже кипела возня. Скрипели доски, кто-то глухо чертыхался, железо звякало о камень. Послушники возились вокруг, растаскивали старые балки, сваленные в кучу. Монахов поблизости не было, и от этого пространство казалось свободнее, никто не одергивал, не следил взглядом. Андрей остановился у края, сунул руки в карманы и просто смотрел. На него поглядывали украдкой. Без злобы, скорее с настороженным интересом. Новый. В куртке. Без рясы. Стоит, как будто решает — вписываться или нет. Он, если честно, и не собирался. Хотелось развернуться и уйти, сделать вид, что вообще не его дело, просто мимо проходил. Но тут взгляд зацепился за парня с темными волосами. Худой, ниже многих, тащил сразу несколько досок — больше, чем следовало. Доски кренились, край опасно уходил вниз, еще немного и все это полетит ему под ноги. Андрей сам не понял, зачем дернулся. Просто шагнул вперед, схватился за край, не рассчитав ни вес, ни угол. Доски тут же поехали, баланс ушел, ноги разъехались, и через секунду он уже валялся в грязи вместе с этим проклятым деревом. — Ты чего полез?! — рявкнули сверху. Андрей поднял голову. Парень с досками стоял над ним, злой, запыхавшийся, с перекошенным лицом. Волосы лезли в глаза, руки дрожали. — Сам бы справился, — добавил он. — Или тебя кто звал? Андрей сплюнул в сторону, приподнялся на локтях. — Ну извини, — огрызнулся он. — Я вообще-то помочь хотел. — Иди отсюда, — резко сказал парень. — Эта работа не для неженок. Послышался чей-то смешок. Андрей замер на секунду, глядя в землю, потом медленно поднялся. Ничего не ответил, закатал рукава. Подошел к куче досок, нагнулся. Спина отозвалась тупо, но он не остановился, взял сразу три. Он и сам не понял, что именно его зацепило. Слово, тон, взгляд или все сразу. Внутри что-то шевельнулось, знакомое, старое. Это было с ним всегда. С детства. Когда говорили «не надо», «не лезь», «ты не сможешь». Он никогда не понимал, зачем делает наоборот. Просто делал. Каждый шаг отдавался в груди. Дыхание сбивалось почти сразу, но он упрямо смотрел перед собой, ни на кого не глядя. Сгрузил доски. Вернулся. Теперь вокруг стало тихо. На него смотрели не с насмешкой, а с ожиданием. Как будто хотели понять, долго ли он протянет. Вторая ходка далась хуже. В висках стучало, во рту пересохло. Куртка испачкалась окончательно, рукава стали тяжелыми от грязи, но он донес. Вернулся в третий раз. — Хватит, — вдруг сказал тот самый парень. — Я сказал, хватит, не геройствуй. Андрей даже не посмотрел на него, а только взял больше. Поднять получилось, даже пройти пару шагов, а потом мир вдруг поплыл. Земля под ногами стала мягкой, будто резиновой. В ушах зазвенело, словно кто-то провел пальцем по краю бокала, в глазах появились мушки и все... ...сознание возвращалось медленно, вязко, будто его вытаскивали из густой воды. Сначала пришел звук, потом запахи: сырая земля, пыль, пот, холодный воздух. Щеку неприятно тянуло от земли. Андрей попытался вдохнуть глубже и тут же закашлялся, дернулся, рефлекторно пытаясь подняться. Мир перед глазами повело, небо вспыхнуло белым пятном, и его тут же прижали обратно. — Лежи, — сказал кто-то рядом. — Не рыпайся. Андрей открыл глаза. Над ним стоял все тот же парень. Лицо жесткое, закрытое, взгляд холодный, оценивающий. Он смотрел сверху вниз, будто решал, можно ли уже вставать и продолжать работу. — Очнулся, — сказал он. — Ну. — Ну, — сипло повторил Андрей и поморщился. — Рад за всех присутствующих. Парень не отреагировал. — Сам полез, — отрезал он. — Сам и грохнулся. Андрей моргнул, собирая ощущения в одно целое. Голова гудела, особенно в виске пульсировала тупая, липкая боль. Он осторожно шевельнул рукой: ладони ныли, под ногтями земля. Сбоку валялись доски, перекошенные, грязные. Значит, все-таки завалился красиво, как умеет. Парень прищурился и пробурчал. — Не строй из себя героя, если не вывозишь. Сбоку его окликнули: — Аким. Тот сразу обернулся и направился на зов, Андрей машинально перевел взгляд и только тогда увидел Мишу. Он, как выяснилось, стоит тут уже некоторое время. Стоит, кстати, максимально спокойно. Слишком спокойно для человека, перед которым кто-то только что грохнулся в обморок. Ряса чистая, плечи расправлены, руки сложены перед собой. Ни суеты, ни раздражения, ни малейшего намека на панику. Миша сделал шаг к Акиму, наклонился к нему и сказал что-то на ухо — тихо, так, что Андрей не разобрал слов. Но по тому, как Аким тут же выпрямился и кивнул, было ясно: не просьба. — Отведи его помыться, — прозвучало уже вслух, будто специально. — И проследи, чтобы не валялся где попало. И все. Он даже не подошел ближе. Не спросил, как он. Не посмотрел еще раз. Просто развернулся и ушел, будто вопрос закрыт. Андрей усмехнулся. — Охуенно, — выдохнул он. — Я уж думал, мне тут сразу место на кладбище выделят. Аким наклонился, резко взял его под руку и потянул вверх. — Вставай, — сказал. — Я не собираюсь с тобой возиться. Андрей кое-как поднялся. Мир снова качнулся, но он упрямо устоял, сжав зубы. — Расслабься, — бросил он, не скрывая злобы. — Не развалюсь. Не дождетесь. Аким посмотрел на него коротко, без выражения. — С таким подходом — вопрос времени, — и повел его прочь, не оглядываясь. Баня оказалась вполне нормальной. Не роскошь, но и не развалина. Просто… не для него. Ради одного послушника никто ничего растапливать не собирался, так что Андрею молча указали на душ. Вода шла прохладная. Не ледяная, но такая, от которой тело сперва вздрагивает, а потом смиряется. Он стоял под ней дольше, чем собирался, сжав зубы, позволяя струям смывать грязь, пот и эту липкую усталость, накопившуюся за дни. Три дня без без еды, без душа.  В тюрьме, блядь, и то лучше, — подумал он. — Там хотя бы кормят. Мысли путались. Все будто пошло наперекосяк с самого начала. Он вдруг ясно понял, что бунтовать на голодный желудок — затея для идиотов. Сколько он так еще протянет? День? Два? А если есть те, кто выше этого Михаила — они что, еще хуже? Или наоборот, к ним можно было бы пойти? Пожаловаться? Кому. Как. С чем. Связи нет, денег нет, отца как будто и не существовало. Он устал. По-настоящему. Так, как устают не от беготни, а от постоянного напряжения, когда каждую секунду ждешь удара. Выйдя из душа, быстро схватил полотенце и начал энергично растирать кожу, возвращая тепло. Чистота, как ни странно, чуть взбодрила. Стало легче дышать. На секунду даже мелькнула мысль, что все не так уж плохо. Всего лишь секунда...  Потому что потянувшись за одеждой, которая висела на крючке, Андрей обнаружил только халат. Всё. Мысль пришла сразу, резкая и злая. Аким. Больше ведь некому. Андрей скривился, накинул халат, завязал пояс и, не дожидаясь, пока злость остынет, почти выбежал наружу. До корпуса он домчался быстро, будто его действительно выпустили на охоту. Сейчас он переоденется, сейчас устроит тут такой цирк, что его отсюда с вилами погонят. С радостью.  Он рывком распахнул чемодан и остановился. Телефона нет. Вещей нет. Даже тетради с набросками и прочими рисунками тоже нет. На дне валялись зубная щетка, паста и, как издевка, аккуратно сложенные трусы. — Спасибо, блядь, и на этом, — прошипел он. В этот момент в комнату зашел кто-то из послушников. Андрей даже имени его не знал — неважно. — Эй! — он резко обернулся. — Кто, нахрен, мои вещи стащил? Тот вздрогнул, посмотрел на халат, на злое лицо Андрея и ответил тихо, будто сообщал что-то очевидное: — Это… иеромонах Михаил. Сказал — так надо. Тебе рясу надеть велено. Андрей стоял посреди комнаты и чувствовал, как злость поднимается. Заколебал его уже этот Иисус недоделанный. Пиздец ему.  — Передай своему Михаилу… — начал он и осекся. Послушник напрягся, будто ждал удара. Андрей криво усмехнулся, выдохнул через нос.  — Хотя знаешь что? Я сам передам. Он развернулся, сдернул с кровати простыню, не заботясь ни о чем. Обмотал вокруг себя, быстро, криво, на автомате. Узел вышел сбоку, плечо осталось голым, ткань все время норовила съехать. Отлично. Самое то. Шел быстро, с каждым шагом все увереннее, будто злость грела лучше любой одежды. Навстречу попадались люди — послушники, трудники. Ни одного монаха старше, ни одного начальственного лица. Кто-то останавливался и тупо смотрел, кто-то отводил глаза. Один парень даже перекрестился — неловко, поспешно, будто увидел не человека, а дурной знак. Андрей фыркнул и вдруг подумал, что, скорее всего, все сейчас в храме. Служба же. Логично. Если уж искать Мишу, то там. Эта мысль неожиданно показалась правильной и даже смешной. Представить лицо этого «иеромонаха», когда он его увидит… От этого стало чуть легче, но и тут ждал облом. Храм встретил тишиной. Андрей толкнул дверь сильнее, чем нужно. Она отозвалась глухим эхом, звук прокатился под сводами, будто кто-то хлопнул ладонями в пустоте. Внутри был только один человек. Миша. Он стоял у аналоя, спиной к входу, в своей черной одежде, аккуратной, сидящей так, будто ее шили именно под эти плечи. Все в нем было на месте, собрано, выверено — от прямой спины до спокойных рук.  Андрей сделал шаг, потом еще один. Простыня тихо шуршала при движении, и этот звук почему-то казался оглушающим. Он даже не попытался идти тише. Зачем? И вот тот самый момент. Миша обернулся, взгляд был быстрый, цепкий. Он скользнул по простыне, по оголенному плечу и на мгновение задержался.  — Ну что, — сказал Андрей хрипловато, останавливаясь почти посреди храма. — Нашел? Тишина повисла плотная, тяжелая. Где-то капнула вода или это просто так показалось. — Мои вещи, — продолжил он, уже громче. — Телефон. Одежду. Всё. — Он развел руками, и простыня опасно съехала, пришлось придержать. — Или у вас тут так принято? Раздевать людей без предупреждения? Воровать? Миша молчал и именно это бесило больше всего. Андрей усмехнулся, с усталостью.  — Знаешь, я, конечно, много где бывал… но чтобы вот так, в храм, в одной простыне… — он огляделся. — Необычно, правда? Холод пробирал уже всерьез. По коже бежали мурашки, пальцы ног немели от каменного пола, но отступать он не собирался. — Ты хотел, чтобы я переоделся? — Андрей чуть наклонил голову. — Ну вот. Переоделся. Доволен?