Исповедь на двоих

Миша несколько минут молчал. Он просто стоял, глядя в сторону, потом медленно выдохнул, будто сдерживал что-то внутри и отвернулся. Сделал шаг, потом еще один, уходя в боковой проход. Ни слова, ни жеста, даже глаза не закатил, будто такие как Андрей, каждый день в храм заходят, в простыне, на нагое тело. Вот и всё? — Андрей моргнул, прислушался к себе и неожиданно поймал ощущение странного, почти победного тепла. — Свалил. Не выдержал, — пробормотал он себе под нос и пошел следом. Проход был узкий, сбоку от основного зала. Свет там был более мрачным. Свечи отражались на камне, тени двигались, будто жили своей жизнью. Миша стоял у двери кладовки, спиной к нему. Плечи напряжены, руки упираются в полку, он явно не рассчитывал, что Андрей пойдет за ним. Андрей хмыкнул. — Чё, — сказал негромко, почти насмешливо. — Не нравится? Миша проигнорировал. Андрей сделал еще шаг, остановился в паре метров. Простыня сползла с плеча, он машинально поправил ее, нарочно медленно. — А я старался, между прочим, — продолжил он. — Узел завязывал. Даже два раза. Представляешь? Он ждал хоть какой-то реакции. Резкого слова, крика, хоть чего-то. Миша медленно повернулся и это было не то лицо, к которому Андрей привык за эти дни. Не каменное, не закрытое. В глазах отражался свет свечей, и от этого они казались темнее, глубже и совсем не безгрешными. Угол рта дрогнул, складываясь в короткую, неприятную ухмылку. — Старался, — повторил он тихо. — Свои вещи ты получишь... — он намеренно выдержал паузу. — Когда приползешь. Голодный. В черной рясе. На коленях. И будешь умолять. Слова повисли между ними, тяжелые, липкие. Андрей моргнул. Что? Ему показалось? Это сейчас действительно сказал иеромонах Михаил? Или с голодухи мерещится? — Чего? — вырвалось у него. Он сглотнул, ощущая, как пересохло в горле. — Ты… ты это сейчас серьезно? Миша наклонил голову, будто прислушиваясь к реакции. — Я повторю, если с первого раза не дошло, — сказал уже медленнее. — Ты встанешь на колени и попросишь. Как положено. В этот момент у Андрея что-то оборвалось, он перестал сомневаться, что ослышался. Вот значит как. Вот они какие... слуги Господа. — Ты охренел, — сказал он шепотом и вцепился в ткань на груди Миши, дернул на себя, толкнул из последних сил. Миша качнулся, но не отступил. Рука тут же перехватила Андрея, развернула, придавив к стене так, что воздух выбило из груди. Камень впился в спину, в лопатки, холод прошелся по позвоночнику. Миша был ближе, чем позволительно — слишком близко, слишком плотно. Андрей рванулся, уперся ногами, попытался вывернуться. Локтем, плечом, как получится. В нем еще было немного силы, чтобы не сдаться сразу. Он почувствовал, как под ладонями напряглись чужие мышцы, как Миша чуть сместился, удерживая равновесие. Значит, не так уж легко, сволочь. — Убери руки, — прошипел Андрей сквозь зубы. В этот момент Миша замахнулся, а может просто поднял руку, Андрей не успел понять, он просто зажмурился. Плечи сжались сами, подбородок ушел вниз. Он ненавидел это ощущение, эту долю секунды, когда тело реагирует раньше головы. Внутри стало мутно и неприятно. Он считал — не специально, а как-то само. Раз. Два. Сейчас. Удара не было. Зато он почувствовал тепло. Не касание, нет, просто близость. Воздух возле лица стал теплым, будто кто-то наклонился вплотную, но остановился в последнюю секунду. Андрей медленно открыл глаза. Миша стоял над ним и не делал ничего, просто смотрел. От этого внутри что-то сбилось, как будто он ждал одного, а вместо этого получил паузу. Андрей попытался сосредоточиться на чем угодно — на складках рясы, на холоде стены за спиной, на собственных руках, все еще зажатых в чужих. Но внимание все равно соскальзывало обратно, туда, откуда нельзя было отвернуться. Так бывает. Ты смотришь и не можешь перестать. Потом вдруг стало жарко, совсем не к месту, не вовремя. Он чувствовал это почти физически — как тепло разливается под кожей, как сбивается дыхание. Простыня из-за возни съехала еще сильнее, держалась буквально на честном слове, и Андрей это знал, но почему-то не мог заставить себя отодвинуться. Не мог дернуться. Не мог даже нормально вдохнуть. Внутри храма послышался шорох, кто-то вошел, но они так и стояли неподвижно. Почему? Почему Миша не отталкивает его? Почему он все еще держит за руки, не давая вырваться? Мысль мелькнула — глупая, опасная, совершенно лишняя: если их сейчас увидят, будет скандал. Достаточно только крикнуть. Одно слово и все закончится. Но Андрей молчал. Миша выдохнул — низко, протяжно, почти стоном — и резко уперся лбом в стену рядом, намеренно оставляя это проклятое расстояние между ними. И все равно сердце Андрея ударило сильнее. Так, что внутри все сжалось. Так, что на секунду возникло странное, пугающее желание прижаться, уткнуться носом, закрыть это расстояние самому. Хотя бы на мгновение. Он не понимал что это, и не хотел понимать. Где-то позади раздался скрип, шаги становились громче. Голос, гулко прокатившийся под сводами храма: — Иеромонах Михаил, вы здесь? Миша вздрогнул, словно его выдернули обратно в реальность. — Здесь, — ответил сразу, громче, чем нужно. — Сейчас иду. Он резко отстранился. Провел рукой по волосам, заправил выбившуюся прядь за ухо — жест нервный, слишком живой для такого человека. Перед тем как выйти, он посмотрел на Андрея и без слов показал: молчи. Андрей кивнул, даже не осознав, почему. Когда дверь закрылась и шаги удалились, он медленно сполз по холодной стене на пол. Руки дрожали, когда он перематывал простыню, затягивая узел крепче. На всякий случай. В горле было сухо. Сердце все еще колотилось. — Ну пиздец… — выдохнул он почти беззвучно. И только потом понял, что дышит так, будто только что бежал — долго и без остановки. Почему он не крикнул? Он мог. Мог заорать. Мог устроить такой скандал, что его бы вынесли отсюда вперед ногами, с позором, с угрозами, с перекрестным знамением за спиной, но вынесли. Домой. Свобода. Ты что, пожалел его? Эта мысль была хуже всех. От нее хотелось встать и стукнуться головой о стену. Жаль, что у Миши будут проблемы? Или… Андрей резко выдохнул, отбрасывая продолжение. Нет. Об этом он думать не будет. Не сейчас. Голоса в зале стали отчетливее. Он затаился, сам не понимая зачем, будто и правда был виноват. — …так ты не видел новенького? — сказал кто-то. Голос молодой, но уже с этой монастырской привычкой говорить вполголоса, будто громкость грех. — Послушники говорят, он по двору в простыне разгуливал. Это уже никуда не годится. — Не видел, — ответил Миша. — Если он такой неуёмный, — продолжил другой голос, ниже, старше, — может, стоит перестать с ним нянчиться. Некоторые понимают только язык строгости. Слово строгости прозвучало так, что у Андрея внутри неприятно ёкнуло. — Он будет на службе. В рясе, — сказал Миша. В голосе появилась едва заметная напряженность, будто он подбирал слова осторожно. — Я за это ручаюсь. Если нет… — Я это уже два дня слышу, — перебил тот же голос. Давящий, от которого хотелось выпрямиться и одновременно сжаться. — Не ко всем можно подобрать ключ. И не всех нужно спасать. Пауза. — Ты ведь помнишь, о чем мы говорили? Андрей не видел Мишу, но почему-то ясно представил, как тот сейчас стоит — плечи все такие же широкие, но внутри будто что-то сжалось, собралось в тугой узел. — Да, — тихо ответил он. — Вечером зайдешь ко мне. Это прозвучало не как приглашение. — Слушаюсь, ваше… — Миша замялся на долю секунды, — ...высокопреподобие. Андрей не знал, как именно здесь принято обращаться, но смысл уловил без слов. Шаги. Тяжелые, уверенные, кто-то ушел. Повисла тишина, от которой стало еще тревожнее. Через пару минут дверь кладовой открылась. Миша вошел быстро, будто не хотел оставаться здесь дольше нужного. Лицо снова было собранным, отстраненным. Он не сказал ни слова, просто снял с крючка плащ, набросил Андрею на плечи и кивком указал на узкую дверь в глубине — запасной выход, почти незаметный. Андрей поднялся не сразу, колени слегка дрожали. Он закутался в плащ плотнее и посмотрел на Мишу снизу вверх. — Это что сейчас было? Миша не ответил. Только задержал взгляд и снова кивнул в сторону двери. Шли они быстро, почти бегом, но не так, как бегут, скорее скользили, цепляясь за тени. Миша все время оглядывался: через плечо, в боковые проходы, на повороты коридоров. Движения у него были резкие, отточенные, будто он знал это место слишком хорошо и одновременно не доверял ему ни на шаг. На удивление, им никто не попадался. Ни послушников, ни монахов. Пусто. Только их шаги, глухие, сдержанные, и где-то далеко, как под водой, тянулся общий гул храма. Андрей подумал, что, наверное, все действительно стягиваются туда — к службе, к свету, к порядку. Коридор сузился, потолок стал ниже. Миша резко остановился, отпер дверь, почти втолкнул Андрея внутрь и тут же захлопнул ее за ними. И только потом выдохнул так, будто держал этот воздух все время пути и сейчас позволил себе отпустить. Андрей вдруг заметил, что у того подрагивают руки. Совсем чуть-чуть, но заметно, пальцы не сразу слушались, когда тот потянулся к подсвечнику. Он сделал несколько медленных вдохов, будто считал про себя, потом зажег одну свечу. Вторую. Теплый, неровный свет выхватил комнату из темноты: узкая, с низким потолком, шкаф, тумбочка, икона в углу. Запах воска и старого дерева. Миша подошел к шкафу, распахнул дверцу, порылся и резко развернулся. Черная ряса полетела Андрею прямо в лицо. — Надевай, — рявкнул он. Андрей хотел ответить, язык уже повернулся, но Миша не дал. — Мать твою, просто молча надень, — процедил он. — Не сейчас. Андрей замер, сжимая рясу. Сердце все еще билось тяжело, после беготни и кладовки. Он смотрел на Мишу и вдруг спросил, не повышая голоса: — Кто это был? — Кто? — Те. В храме. Миша приблизился. — Ты правда хочешь, чтобы я тебе помог одеться? — И, не дожидаясь ответа, потянулся к простыне. Андрея будто обдало жаром. — Да все, все, я сам! — он дернулся, отступая. — Сам, блядь, оденусь. Отвали. Иеромонах резко отвернулся. Спустя пару минут подошел к тумбочке, открыл ящик, достал яблоко. Андрей уже хотел что-то съязвить, но не успел — яблоко буквально ткнули ему в губы. — Ешь, — сказал Миша. — И избавь меня от комментариев. Андрей жевал яблоко медленно, почти зло. Кисло-сладкий сок разливался по языку, желудок болезненно сжимался. Ряса сидела не по нему: плечи широкие, рукава длиннее, чем нужно. Не его. Ничего здесь не было его. — Так, — наконец сказал Андрей, проглотив последний кусок. — Поел, молодец. А теперь отдавай мой телефон. Миша медленно сложил руки, будто что-то обдумывал. — Телефон? — переспросил он спокойно, даже с ленцой. — Ты, кажется, что-то путаешь. — Я ничего не путаю, — Андрей сделал шаг вперед. — Ты его забрал. Верни. Миша усмехнулся. — Я не вижу, — сказал он, — чтобы ты стоял на коленях и умолял. — Ты, блядь, не шутишь? — бросил Андрей. — Думаешь, я… Он не договорил. — Слушай сюда, — Миша наклонился так близко, что Андрей почувствовал его дыхание у самого уха. Голос стал тихим, сдавленным, опасным. — Еще один номер. Еще один фокус. Еще одна сцена и ты пожалеешь, что вообще сюда приехал. Андрей дернулся, но хватка была крепкой, болезненной. — Ты думаешь, это приют? — продолжал тот почти шепотом. — Думаешь, здесь тебя будут уговаривать? Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть Андрею в глаза. — Твой телефон у меня, — сказал отчетливо. — И поверь, пароль у тебя… слабоватый. Сердце у Андрея ухнуло куда-то вниз. В голове вспыхнуло сразу все: экран, заметки, фотографии, эскизы, переписки — то, что он никогда никому не показывал. То, что было его. Единственное, что у него оставалось. Иеромонах отпустил его резко, будто интерес пропал. — На службе, — сказал он уже обычным тоном, отходя на шаг, — сидишь тихо. Не выделяешься. Не смотришь по сторонам. После посмотрим, насколько ты способен вести себя как взрослый человек. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Андрей стоял и не понимал, что делать дальше. Мысли рассыпались, будто кто-то вытащил из них опору. Только что он еще сопротивлялся, огрызался, держался, а теперь все это вдруг стало бессмысленным. Стало вдруг очень тихо. Так бывает после долгого напряжения, когда сил больше нет ни злиться, ни спорить. Только усталость. И понимание, что он здесь не хозяин даже самому себе. Он развернулся к двери медленно и вышел.