Intoxication|Опьянение

Голос Драко эхом разнёсся по пустынной улице нижнего Ист-Сассекса. Треснувшая брусчатка вела через полуразрушенные дома, хранившие лишь воспоминания. Слизеринское трио было отправлено на особую миссию, о которой, по приказу их Господина, они не должны были никому рассказывать. Найти женщину, которая, по слухам, обитала среди развалин этих домов. Им не дали ни описания, ни намёков, ни подсказок. Теодор Нотт считал это бессмысленным. Какую роль могла сыграть одна женщина? У них уже была Грейнджер, и крестражи были возвращены их законному владельцу. Тео едва ли верил, что эта случайная женщина, которую их послали найти, укажет путь к Ордену. Если даже Грейнджер не знала, где находится Орден, какой прок от какой-то бродяжки? И был ли поиск Ордена вообще ещё целью… — Как дела с Пэнси? — спросил Драко. — Нормально, наверное, — пожал плечами Тео. — Просто живём день за днём. — Она всё ещё… — начал Блейз, но его тут же перебил вспыльчивый нрав Тео. — Да! — огрызнулся Тео, его глаза полыхнули. — И я не хочу это дальше обсуждать. Его друзья понимающе кивнули и продолжили бессмысленный поиск. Пустые шаги звенели вокруг них, как маленькие колокольчики, единственный звук в окружающей их изоляции. Этот разорённый городок был похож на предыдущий, и на тот, что был до него. Все они сливались в одну покрытую пеплом дистопию, где не хотели жить даже насекомые. Дома, развороченные, обнажали внутренности некогда любимых семейных очагов. Заброшенные машины на улицах, неподвижные и покрытые грязью, словно надгробия, отмечали свои места. Это было грустно. Это было одиноко. Это было из-за них. Теодор Нотт был многим. Он происходил из очень богатой семьи и воспитывался отцом, который не желал с ним возиться, кроме как для того, чтобы обеспечить сыну место среди Пожирателей смерти. У него были неплохие оценки в школе, он не был особо популярен, но чувствовал себя комфортно рядом с Блейзом и Драко, предпочитая оставаться в тени, но никогда позади. Он держался особняком большую часть своей жизни и ценил комфортную тишину, которую теперь так редко получал. Тишина была в изобилии вокруг него — комфорта не было. Он верил в их дело, в каком-то смысле. Он считал магию превосходящей. Как можно было думать иначе? Они были сверхъестественными существами, созданными, чтобы творить невозможное. Что такое законы физики для магии? Что такое религия и философия для того, кто мог использовать звёздную пыль как ингредиент для зелья, способного нарушить все известные человеку законы? Разве так уж неправильно скрываться от мира, если ты принадлежишь к высшей расе? Верить в видение Волан-де-Морта было несложно. Оно было революционным. Но, глядя на выжженную землю вокруг, Тео не видел видения Волан-де-Морта. Он видел его бойню. Его неумолимую решимость. Его проклятие. Тео хотел сосуществования, пусть и с небольшим превосходством над магглами. Но он не хотел их уничтожать. Он не возражал против заклинания Авада, если это было необходимо, но прибегал к нему крайне редко. Это не было в его натуре. Насилия следовало избегать, если это возможно. Что могло решить насилие, чего не могла бы разрешить открытая, образованная дискуссия? Разве не в этом суть маггловской политики? Да, войны случались, но не раньше, чем были обменены слова. Волан-де-Морт даже не пытался рассуждать или говорить с ними. Он сразу пошёл на убийство с этим мёртвым, холодным, иссушающим взглядом, которым обладал. Таким же, каким теперь обладала Гермиона. Мысль о Грейнджер заставила его содрогнуться. Он не понимал, что Пэнси в ней нашла. Грейнджер не вызывала того же ужаса и страха, что внушал Тёмный Лорд, но она была пугающей по-своему. Нет сомнений, что война сильно её сломала. Гриффиндорцы и слизеринцы никогда не были созданы для того, чтобы ладить. Как огонь и лёд, оба могущественные, но вместе — несовместимы. Он всегда считал эти два факультета двумя сторонами одной монеты. Оба стремились к величию, оба выходили за пределы того, что другие считали нормальным или здоровым, но разница была в том, для кого они совершали эти великие подвиги. Слизеринцы заботились о самосохранении, как и должен каждый. Хитрые и расчётливые, они были отличными противниками, но только для тех, кого считали достойными. Гриффиндорцы ценили всех. Это было тошнотворно. Люди предают. Люди всегда ставят себя на первое место. Слизеринцы всегда так делали… Взять, к примеру, родителей Поттера. Этот мерзкий крысоподобный тип, их лучший друг, отправил их в могилу при первой же возможности. И он, чёрт возьми, был гриффиндорцем! «Золотое трио» в школе было источником раздражения для его товарищей-змей. Тео никогда не видел смысла в открытой ненависти к ним, но и фанатом их точно не был. Как и большинство гриффиндорцев, их громкая, самопровозглашённая праведность была повторяющейся и банальной. Уизли был типичным представителем дома красных и золотых, но Грейнджер его удивила. И, конечно, Мальчик-Который-Выжил попал в Гриффиндор. Он даже слышал слух, что Поттер просил Распределяющую шляпу поместить его в Гриффиндор. Что Шляпа изначально хотела отправить его в Слизерин! Тео с трудом мог в это поверить. Это звучало слишком грандиозно, чтобы быть правдой. Если бы Поттер попал в Слизерин, Тео не мог не думать, что Волан-де-Морт добрался бы до него гораздо раньше, избавив всех от этого… хаоса. По мере того как шли годы обучения, он не мог не думать, что Грейнджер лучше подошла бы Когтеврану. На каждом. Чёртовом. Уроке. Её рука взлетала первой, размахивая яростно, словно ответы на её языке жили собственной жизнью. Они просто не могли дождаться, чтобы вырваться из её рта и одарить одноклассников благодатью интеллекта. Это было ужасно раздражающе и забавно. Раздражающе, потому что её пронзительный голос, щебечущий ответы первым делом утром, мог свести с ума любого, но забавно из-за того, что каждый раз, когда она получала оценку выше Драко, мраморнолицый парень краснел и проклинал её имя до забвения. Ему казалось странным, что Поттер и Уизли так близко дружили с этой девчонкой. В школе они втроём были воплощением того, что представлял Дамблдор. Он использовал Поттера как икону, ангела всего праведного и доброго в этом мире, с Уизли и Грейнджер как крыльями, чтобы держать его на плаву. Иногда это вызывало у Тео тошноту. Как эти трое не видели, что Дамблдор использует их для реализации своих собственных видений? И как слепо и покорно они следовали за ним, сражаясь за дело, в котором Грейнджер и Поттер точно не имели права участвовать. Они не выросли в их мире. Они не воспитывались с их убеждениями. Но нет… Они просто не могли остановиться. Потому что так поступают гриффиндорцы. И после их пятого года, после того, что произошло между Гарри, Волан-де-Мортом и Дамблдором в Министерстве, он больше не задавался вопросом, почему Грейнджер попала в Гриффиндор. Её чистая глупость, игнорирование собственного самосохранения, была достаточным ответом. Она ценила храбрость выше знаний. Глупая девчонка. Но теперь всё изменилось. В ней больше не было того сияния «Золотого трио». Она не казалась тёплой и утешающей, как в школе, когда даже Тео не мог этого игнорировать. Она излучала доброту и вежливость к любому, кто осмеливался войти в её пространство. Её знания, хоть и раздражали, порой были вдохновляющими и замечательными по-своему. Она казалась несокрушимой. Но теперь она была разбита. Что-то или кто-то в какой-то момент расколол её на куски, слишком хрупкие, чтобы собрать их обратно. В ней появилась холодная, резкая аура, которая, казалось, кусала кожу, если ты оказывался на конце её палочки. Когда его держали в их жалкой подобии камеры, она пришла к нему одна. Бесполезная парочка не сопровождала её, как всегда бывало везде, куда они ходили. Её это, кажется, даже не волновало. Теперь, подумав об этом… Грейнджер даже не пыталась их спасти, когда Пожиратели смерти пришли за ним и крестражами. Она защищала только себя и своё благополучие. Своё собственное самосохранение. То, что школьная Гермиона никогда бы не сделала. Она бы сражалась до последнего вздоха, чтобы все сбежали. Тео почти закатил глаза, представляя, что бы сделала Гермиона Грейнджер всего несколько лет назад… Гермиона Грейнджер сражалась бы доблестно, глядя в лицо страху и смерти, потому что так, чёрт возьми, поступают гриффиндорцы. Она бы билась бок о бок с Поттером и Уизли, накладывая заклинания и проклятья, но ничего слишком опасного или смертельного, потому что, Мерлин упаси, использовать заклинание, которое действительно выведет кого-то из строя, и они бы пытались спасти как можно больше людей. Она бы использовала Ступефай, пока её рука с палочкой не устала бы, а потом, не знаю… Умоляла бы их, наверное, пока Пожиратели смерти не опустили бы свои палочки добровольно, и тщеславное, самодовольное «Золотое трио» вышло бы победителем и кланялось бы под аплодисменты толпы, пока цветы сыпались бы вокруг них, как похвалы. Но Гермиона ничего из этого не сделала. Она подошла к нему, взорвав его камеру, держала его по сути в заложниках под прицелом палочки и использовала его как живой щит. «Авада Кедавра». Самые запретные слова, которые могла произнести ведьма или волшебник, и в них не было никакого колебания. Никакого. Они вытекали из её рта так же естественно, как дыхание. Слова вырвались за долю секунды, когда перед ними появился Пожиратель смерти. Она произнесла их так быстро, что не могла определить, был ли это член Ордена или Пожиратель. У неё не было времени это понять в ту долю секунды, когда человек появился — но это не имело значения. Она наложила самое Непростительное заклинание, несмотря ни на что. И пока Тео плёлся за своими друзьями, всё ещё напрасно ища эту таинственную женщину, которая должна была здесь быть, он понял — Грейнджер было всё равно, кто оказался на конце её палочки в тот момент. Неважно, был ли это кто-то знакомый или Пожиратель смерти. Чёрт, вероятно, не имело бы значения, даже если бы это были Уизли или Поттер. Важна была только она. Её спасение. Её побег, возможно, не только от Пожирателей, но и от всех. Но почему? Его брови сошлись, когда он смотрел, как его сапоги поднимают пыль. Почему она так отчаянно хотела сбежать? Все всегда хотят выжить, он это понимал, но её стремление было отчаянием. Её потребностью. Она не схватила своих друзей; не взяла никаких вещей. Единственное, что у неё было, — это её палочка. И крестражи… Голова Тео поднялась, когда они услышали грохот падающих кирпичей рядом. Мгновенно все трое молодых людей вытащили палочки. Рядом с ними была линия домов, единственными обитателями которых были тени. Но один из них издал звук, которого не издавали другие. С поднятыми палочками Тео последовал за своими лучшими друзьями, в масках, готовыми убивать, осторожно приближаясь к приоткрытой входной двери. Внутри деревянные половицы скрипели под их весом, в воздухе висел запах сырости. — Я проверю верхний этаж, — тихо распорядился Драко. — Вы двое обыщите нижний. Если найдёте кого-то, кроме женщины, убейте. Блейз кивнул, показывая, что понял, и трое разделились. Три друга, некогда школьные товарищи, которые смеялись и шутили дни напролёт, обсуждая учеников, учителей и свои будущие стремления, теперь превратились в стоических убийц, обученных быть бесшумными, пока они грабили — смертоносные и точные, как лезвие, разрезающее ветер пополам. Каждая комната оказывалась пустее предыдущей, пока Тео шагал по дому, слабые шаги Блейза, как шёпот, позади. Он не был уверен, была ли семья, жившая здесь, убита или сбежала, но как бы они ни ушли, это было быстро. Вещи были разбросаны, одежда всё ещё висела в шкафах. Фотографии, когда-то хранившие дорогие моменты, теперь покрыты слоем сажи, как физическая метафора того, как забыли эту семью. История становилась старой, война утомляла, их дело медленно умирало; и в Тео нарастала обида. Обида на отца, обида на друга и особенно обида на Волан-де-Морта. Как мог кто-то, всезнающий и всемогущий, столько раз ослабевать? Подвиг, который их Тёмный Лорд недавно совершил, был ошеломляющим и внушающим страх, но это был принцип. Как долго им ещё придётся это делать? Как долго они будут мальчиками на побегушках для его безумных видений? Опасные мысли… Если бы Волан-де-Морт заглянул в его разум, он был бы потушен, как гаснущее пламя свечи, и, что хуже, Пэнси убили бы. Медленно и наверняка, скорее всего, на глазах у Тео, чтобы сделать это ещё хуже. Ему нужно было взять под контроль эти дикие мысли, если не ради себя, то ради Пэнси. В конце концов, её долг будет исполнен, по крайней мере, так он себе говорил. И когда это произойдёт, он наконец сможет увести её туда, где они смогут жить мирно. Где она наконец сможет отдохнуть. Просто выжидай время и будь хорошим солдатом… — Ты что-нибудь видел? — спросил Блейз, подходя сзади. Тео покачал головой. — Кроме пыльных комнат, нет. Может, просто кирпич отвалился. Блейз вздохнул и потянулся, поднимая руки над головой. — Может. Я даже не хотел сюда тащиться. — Я тоже, — закатил глаза Тео. — Было бы неплохо, если бы нам дали хоть какую-то подсказку, кого мы ищем. Блейз кивнул в знак согласия, подходя к перевёрнутому стулу. Они пробрались в заднюю часть дома, в кухню, которая была перевёрнута вверх дном. Подняв стул, он сел, опираясь локтем на шаткий стол. — Ещё одно бессмысленное поручение, — прокомментировал Блейз. Тео занял стул напротив. Осмелится ли он высказать свои мысли? Свои сомнения? — Ты счастлив, Блейз? — осторожно спросил Тео, прощупывая почву. Блейз фыркнул, сверкнув идеально ровными белыми зубами, контрастирующими с его тёмной кожей. — Что за чёртов вопрос, приятель? — Да ладно, я серьёзно. — Конечно, нет, — грустно улыбнулся Блейз. — О чём тут радоваться? Я скучаю по маме. Скучаю по дому. Я устал быть замёрзшим, устал постоянно оглядываться. Я устал, чувак. Но я должен делать, что должен. — И что ты должен делать? — спросил Тео. Он был слегка удивлён открытой честностью друга на его вопрос и облегчён, что его друг всё ещё оставался другом. Что они всё ещё могли быть честны друг с другом и говорить. В их работе люди всегда искали возможность подставить другого перед Волан-де-Мортом, чтобы выглядеть лучше, но это не работало с его друзьями. Он не настроил их друг против друга. — Я должен продолжать, пока он не победит, — Блейз пожал плечами, словно ответ был очевиден. — Мы должны продолжать, пока он не решит, что закончил. И когда он наконец добьётся того, чего хочет, может, тогда мы все сможем обрести покой. Тео кивнул, ничего не сказав. Блейз сказал «пока он не победит». Не «мы», а значит, возможно, его друг больше не считал, что их действия соответствуют его собственным убеждениям. Что, возможно, Блейз не хотел этим заниматься больше, чем Тео. — Какого чёрта вы двое делаете? Драко вошёл в кухню, его бледное лицо украшала грязная полоса на иначе безупречных чертах. — Очевидно, готовим обед, — Блейз указал на кухню. — Ты вообще знаешь, как готовить обед? Или вообще что-нибудь? — усмехнулся Драко. — Это ты говоришь!? Что ты когда-нибудь сделал, кроме как заставлял людей чувствовать себя несчастными? — парировал Блейз. Тео улыбнулся. Драко ухмыльнулся, его серые глаза сверкнули весельем, когда он подошёл к двум своим друзьям. — Я ничего не нашёл наверху. А здесь что? — Мы бы не сидели тут и не болтали, если бы что-то нашли, — сказал Тео, как будто это было очевидно, что они ничего не обнаружили. Драко закатил глаза. — Ладно, справедливо. Ну, пойдём. Это место нагоняет на меня жуть. Тео встал, толкнув Блейза в бок. — Наконец-то Драко почувствовал, как он заставляет чувствовать всех остальных. — Жуткий бледный ублюдок, — хихикнул Блейз. — Похож на призрака, который нас преследует. — Давайте! — крикнул Драко. — Пока я вас обоих не отлупил! Тео рассмеялся, когда Блейз пошёл впереди. В темноте, что окутывала их жизни, моменты лёгкости с его братьями делали всё стоящим. В момент облегчения, момент покоя всё рухнуло, когда Тео сделал шаг вперёд по деревянному полу, который выглядел таким же уставшим, как он сам, и его нога провалилась сквозь половицу. — Чёрт! — крикнул Тео, и в ту секунду, что понадобилась Блейзу, чтобы обернуться с поднятой палочкой и широко раскрытыми от шока глазами, остальная часть пола поддалась, и Тео провалился в яму под ним. — Тео!

***

— Неужели мы не закончили с этой песней и пляской? — простонала Гермиона, следуя за Томом по улице её домов. Один за другим он просто врывался внутрь, просматривал её воспоминания — целиком или лишь мельком — и переходил к следующему дому. Она не могла найти ни ритма, ни причины, почему он задерживался у одних и быстро покидал другие. Всё, что она знала, — это что у неё начинала болеть голова, и она устала. Когда она последовала за Томом в очередной дом, она даже не пыталась сопротивляться. Он проходил через каждую дверь с такой лёгкостью, словно они ему принадлежали. Сопротивление казалось теперь бессмысленным. Гермиона чувствовала, что полностью теряет связь с реальностью. Той ночью… Могу ли я тебе доверять? Нет. Он не мог. И не должен был, но когда он вручил ей рукоять клинка, который вонзился в её бедро, она никогда не испытывала такого сильного чувства тоски и желания. Жар его рук на её коже, ощущение его скульптурного тела, словно созданного, чтобы обнимать её. Какими мягкими оказались его чёрные волны, когда её пальцы скользили по его волосам, наслаждаясь его стонами, когда она оттягивала их назад — словно ему тоже хотелось, чтобы это было больно. Словно он в этом нуждался. Его глаза были прикованы к её, и в тот момент, когда он задал этот запретный вопрос, с рукоятью клинка в её руках, она была раздираема. Ей хотелось чувствовать его тело, вонзая клинок в его шею, наблюдая, как алая кровь течёт из него, её кровь наконец свободна, её мучения окончены. Но ненависть не существует без страсти, и в этом он заставлял её чувствовать сильнее всего. Всё в нём разжигало страсть. С той ночи ветер между ними изменился. Их обмен кровью был интимным. Он был милым. Добрым. Нежным. Он показал ей совершенно другую сторону себя. Он даже хотел, чтобы она была рядом, когда он взламывал Проклятый Свод. Что-то, о существовании чего она даже не знала наверняка. Он проявил к ней заботу, которую она никогда прежде не испытывала, и это исходило от него, из всех людей. Гермиона неохотно признавала, но в ней была извращённая часть, которая хотела знать, сможет ли он понять её. Понять холод в ней, понять тлен в её сердце и то, как сильно она чувствовала себя сломленной. Почему той ночью, когда он задал ей этот вопрос, она была так раздираема? Да, она хотела его убить, но другая часть её, более громкая и страстная, хотела позволить ему утянуть её за собой. Утянуть в глубины разврата и позволить ему обвить её, как змея. Он пробуждал в ней чувства, которые она всё ещё была слишком упряма, чтобы назвать, но которые опьяняли. Его руки, сжимающие её, держащие, словно она была хранимым секретом, его язык, словно жидкий крестраж, проникающий в её рот, были слишком удушающими, чтобы отрицать, и она ещё не была готова. У неё была золотая возможность вонзить кинжал в его сердце. Конец войны был в её руках, под ней, прижимая её с похотью в глазах и жаром в ладонях — и она ничего не сделала. Хуже того, она подпитала его молодость и поддалась искушению. Жжение в её бедре, перетекающее в его руку, заглушалось греховной страстью, которой был Том. Потому что Том был всепоглощающим. Он был красив, завораживающий, и быть объектом его желаний было словно сам Люцифер влюбился в тебя. Нельзя было отрицать его притягательность. Гермиона чувствовала это, прижимаясь к его коленям, пока его свободная рука сжимала её талию, вдавливая её в себя, разделённых лишь слоями одежды. Их дыхание сталкивалось, быстрое и тяжёлое, словно горячий и холодный ветра, создавая бурю между ними. Его красные губы впились в её, кусая её шею, посасывая и покусывая, шепча сладкие пустяки на её коже. Так совершенна — так мягка — продолжай тереться — хочу попробовать тебя — хочу чувствовать тебя вокруг — ты питаешь мою душу. При этом она чувствовала, как его хватка сжимает её сердце, каждый его поцелуй был словно клеймо на её коже, объявляющее миру, что она предательница Света и всего, что ей было дорого. Он аппарировал её обратно в её комнату, когда решил, что их ночь окончена, уложив её в постель после горячего поцелуя в губы, который казался предзнаменованием. Предзнаменованием, что он вернётся, и что то, что между ними было, далеко не окончено. Он оставил её без слов, оставив её с желанием утолить боль между ног и боль в сердце, которое разрывалось. Том не приходил к ней ни следующей ночью, ни через ночь, и когда она спала на третью ночь, она почувствовала, как её сознание всколыхнулось, когда он проник в её разум. — Знаешь, довольно грубо вторгаться в чей-то разум, пока они спят, — крикнула она ему вслед, пока он направлялся к следующему дому. Он уже просмотрел более двадцати её воспоминаний этой ночью, и она была всё ближе к грани раскола. Он не сказал ей ни слова всё это время. Гермиона закатила глаза. Она думала, что будет чувствовать неловкость или стеснение, увидев его после той ночи, и сначала так и было, но теперь она просто устала. — Ты теперь глухой или просто тупой? — пробормотала Гермиона, но он продолжал. Он даже не смотрел на неё и не встретился с ней взглядом всё это время. Один за другим — дома открывались, воспоминания просматривались, повтор. Ещё десять. Гермиона чувствовала пульс за глазами, кровь шумела в ушах. — Том, с меня хватит, — простонала она, держась за голову, но он всё равно её игнорировал. Ещё пять. — Том, — проскрежетала Гермиона. Её терпение иссякло. Гнев нарастал, и когда он потянулся к очередной дверной ручке, она не открылась. Он потряс ручку раз. Два. Ничего не произошло. Она наблюдала с лужайки перед домом, ярость исходила от неё, когда она увидела, как Том тяжело вздохнул и наконец повернулся к ней. Его прекрасное лицо, высеченное совершенством, с чёрными глазами, сияющими, как ночное небо, наконец остановилось на её медово-карих, его красные губы сжались в линию. — Дорогая, мне нужно, чтобы ты открыла дверь. — Его голос был словно шёлк. Дорогая? Гермиона нахмурилась, сморщив брови. — Нет. С меня хватит. Зажав переносицу длинными пальцами, он выглядел раздражённым. Разочарованным. Словно это она была неразумной. — Открой дверь, Гермиона, — сказал он из-за руки. — Нет, Том. Его рука безжизненно упала вдоль тела. Её размышления о том, как он был осторожен и нежен с ней той ночью, исчезли. Вот кем она его знала. Вот кем он был. Он выглядел ядовито. Недовольство покрыло его черты. — Открой. Чёртову. Дверь. Гермиона. Сейчас! — Его голос вибрировал в её черепе, каждое слово отчётливо произнесено, чтобы подчеркнуть смысл. Лицо Гермионы исказилось от неудовольствия из-за того, что ею командуют в её собственном разуме человек, у которого не было никакого права там находиться. Она спала. Она была в покое, а он пришёл, когда ему было удобно, и прервал её. Гермиона была сыта по горло. Закрыв глаза, она начала искать. Мир вокруг них закружился, ветер усилился, облака над её детскими домами потемнели, как надвигающаяся гроза, пока она искала свою лазейку. — Дорогая, прекрати, — голос Тома прорвался сквозь ветер, но Гермиона отмахнулась. Она не думала, что придётся прибегать к таким мерам, но он её к этому подталкивал. Ей нужно было найти лазейку. Найти лазейку, потянуть за нить, и всё распустится вокруг них. Больше никаких домов, никаких воспоминаний. Видеть её жизнь было привилегией, а не его правом. — Гермиона! Она села, задыхаясь, когда сильные руки схватили её за плечи, мягко заставляя наклониться, чтобы она могла отдышаться, кровь текла из её глаз и ушей. — Пей. Холод стеклянной бутылки коснулся её губ, и она резко отстранила голову. — Я не прошу. Твёрдые пальцы зажали её подбородок и раскрыли рот, когда сладкая жидкость полилась ей в горло, заставляя её захлебнуться. Рука переместилась к её горлу и твёрдо погладила вниз. — Просто глотай — хорошо — медленно — хорошая девочка. Её нервы успокоились, кровь перестала шуметь, и воздух наполнил её лёгкие. Её тело мягко опустили назад, руки всё ещё на её плечах, когда она упала на мягкую кровать, а рука Тома осталась обнимать её, притягивая к себе. — Почему ты прибегаешь к таким радикальным мерам? — невинно спросил он. Если бы Гермиона не была так измотана, она была бы потрясена его наглостью. — Мои радикальные меры? — хрипло спросила Гермиона. — Ты пробирался через мои воспоминания, словно это гонка со временем. Я не могу столько выдержать, ты наверняка это знаешь. При этом она почувствовала, как его хватка на её плече слегка усилилась. Он сидел на кровати рядом с ней, спиной к изголовью, длинные ноги вытянуты вперёд. Она заметила, что его туфли сняты, а ноги в чёрных носках. Типично. Его правая рука крепко обнимала Гермиону, прижимая её маленькую фигурку к себе, её тело касалось его бока. Поза была такой непринуждённой, словно это было обыденным для любой пары, ложащейся вместе в постель. Её тело пылало, близость к нему заставляла её чувствовать себя опьянённой. — Мне нужно многое охватить, и важно знать, где твой предел. Охватить? Что он охватывает? — Ты ищешь что-то конкретное? — спросила Гермиона. Что плохого в том, чтобы задать очевидный вопрос. — Потому что, если это местоположение Гарри, я не знаю, где он, и у меня нет знаний о каждом убежище. — Нет. — Одно слово прозвучало как утверждение. — Не местоположение мальчишки Поттера. Меня это сейчас не волнует. Что? Какого чёрта? Разве не это было его целью последние двадцать лет? Её голова закружилась. Всё это не было ради Гарри? Какой смысл её держать? Какой смысл продолжать эту войну? — Ты не ищешь Гарри? — Гермиона приподнялась, чтобы посмотреть на него, её рука легла на его грудь для устойчивости, пока она ошеломлённо смотрела на него. Он лишь ухмыльнулся ей своей заразительной, обаятельной улыбкой, от которой её сердце затрепетало, и он выглядел гораздо моложе, чем был. — Не в данный момент. — Он посмотрел на неё, зная, что её сведёт с ума отсутствие объяснений. — Время для этого ещё не пришло. — Ещё не пришло? Значит, когда-то придёт? — Возможно. Гермиона фыркнула. Он специально был уклончивым. — Тогда зачем сканирование воспоминаний? — Она попробовала задать другой вопрос. — По причинам, которые я не готов с тобой обсуждать. — Он сказал это так буднично, что её вопросы казались глупыми. — Потому что время ещё не пришло? Он сверкнул клыками, отчего выглядел острее, притягательнее. — Потому что время ещё не пришло. Гермиона нахмурилась, укладываясь обратно, её голова легла на его плечо, а рука — на его грудь, под которой твёрдо билось его сердце. Мысли одолевали её. Не имело значения, что он начал накручивать прядь её волос на палец или что его сердце билось чуть быстрее. Мысли кружились и закручивались в спираль, пока не запутались в огромный узел, от которого её голова пульсировала сильнее. Ей нужно было двигаться. Вырвавшись из объятий Тома, он посмотрел на неё, удивлённый её резким движением, пока она начала быстро ходить взад-вперёд по комнате. — Дорогая, вернись в постель, — он протянул к ней руку. — Нет. — пробормотала она, кусая ноготь большого пальца, её шаги мягко стучали по ковру. Ты тонешь в мыслях. Выскажи их. — Ты сказал «ещё не», — начала Гермиона, глядя в пол, продолжая мерить шагами комнату. — Да, но… Гермиона подняла руку, чтобы он замолчал, продолжая поворачивать, шагать, поворачивать, шагать. — Пожалуйста, не говори, Том. Он откинулся назад, на его лице появилось забавное выражение, пока он смотрел, как Гермиона ходит взад-вперёд. — Ты сказал «ещё не», — повторила она. — Что время для Гарри ещё не пришло, но когда-то придёт. Но разве не это было целью? С самого его младенчества — добраться до него, потому что он был причиной твоего первого поражения. Но почему ждать теперь? Разве не ради него была вся эта война? Все эти смерти? Но теперь ты колеблешься. Ты ждёшь. Ждёшь чего? Ждёшь сколько? Ты ждёшь чего-то. Это слово — «ещё» — означает, что есть график. Есть новая линия, которую ты для себя наметил. Почему? В первый раз, когда он встретил тебя, на голове профессора Квиррелла, ты снова был побеждён. Ритуал на четвёртом курсе, который он видел, когда ты наконец воскрес в своей, э-э, змеиной форме — ты продолжал искать Гарри. А теперь… Гермиона повернулась, чтобы посмотреть на Тома. Том смотрел на неё, его лицо было спокойным, но глаза сияли желанием и любопытством, челюсть сжата. — Твоё последнее воплощение, — она махнула рукой, указывая на него. — Но ты ждёшь. Её руки упёрлись в бёдра, пока она ходила кругами, зигзагами по комнате. — Ты делаешь всё не по порядку. Ты меняешь течение. Почему? Исторически ты бы искал путь к Гарри, так что изменилось? Гермиона остановилась, постукивая ногой и глядя в потолок. Почему он остановился? Что могло заставить его остановиться? Смерть. Поражение. Глаза Гермионы упали на красивого мужчину, который молча сидел на её кровати, его голова откинута на изголовье, пока он смотрел на неё, как хищник. — Это твой последний шанс, — тихо сказала Гермиона. — У тебя не будет ещё одного, правда? Ты делаешь так, чтобы этот раз был решающим. Если ты сейчас пойдёшь за Гарри, ты снова проиграешь, и всё это будет напрасно. Том ничего не сказал, но его грудь тяжело поднималась и опускалась, ноздри раздулись. Его глаза вспыхнули красным, заставив Гермиону слегка отшатнуться. — Что ещё? — потребовал он. — Ты ждёшь чего-то. Ждёшь, чтобы что-то сделать. Ты просчитываешь. Планируешь. Что-то изменится, правда, Том? Ты собираешься сделать что-то, что изменит привычное течение, и оно повернётся в твою пользу, не так ли? Молчаливый, как ночной воздух, гладкий, как вода по льду, он встал с кровати и направился к ней, тьма опускалась с каждым тяжёлым шагом. Дыхание Гермионы сбилось, когда он приблизился, их груди почти соприкоснулись, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. — Ты собираешься сделать что-то ужасное, правда, Том? — прошептала Гермиона, страх охватил её, осознание того, насколько могущественным и ужасающим был человек за его захватывающим дух лицом. — Да, — признался он. — И ты станешь свидетелем всего этого. С этими словами он схватил её лицо, прижав свои губы к её так сильно, что их зубы столкнулись. Его пальцы впились в её кожу головы, обжигая, когда он крепко схватил её за волосы. Его холодное дыхание вырывалось, как дым, на её лицо, запах табака и мяты переполнял её чувства. Гермиона упёрлась руками в его плечи и оттолкнула его. Неохотно он отпустил её, его губы теперь опухли, глаза сияли красным. Чем краснее глаза, тем больше тёмной магии текло в их венах; и его были такими красными, что она была уверена, что его кровь была бы чёрной, если бы она сама её не видела. — Ты что-то делаешь с моим разумом, — Гермиона покачала головой, отходя от него. — Я это чувствую. Я это слышу. — Слышишь? — При её признании его глаза вернулись к чёрному, и он склонил голову набок. Гермиона слишком поздно поняла свою ошибку. Она не собиралась говорить ему, что всё ещё слышит отголоски его голоса в неподходящие моменты. Теперь уже поздно. — Да, — кивнула Гермиона. — Ты наверняка знаешь. Том покачал головой, но она видела, что его мысли закрутились. — Честно, я не знал, но нахожу это увлекательным. Что ты слышала в последний раз? — Только что, — она махнула рукой. — Я слышала, как ты сказал, что у меня много мыслей, и мне стоит их высказать. Глаза Тома слегка расширились. Он определённо что-то скрывал. — Это ты делаешь с моей головой? — Гермиона приподняла бровь. — Вкладываешь свой голос? Он тут же покачал головой. — Нет, я не вкладываю свой голос. Это, должно быть, побочный эффект от того, что мои крестражи были у тебя. Но я бы хотел, чтобы ты сообщила мне, когда это повторится, пожалуйста. — Почему я должна? — У неё не было причин быть в обороне по этому поводу, и она не считала, что это того стоит, но всё, что связано с его удовольствием, раздражало её. — Потому что это ненормально, и у меня есть теории, но мне нужно твоё сотрудничество, чтобы доказать их и поделиться с тобой, — заявил он. Она ненавидела, что он был прав, что он задевал её академическую гордость. Гермиона кивнула, скрестив руки на груди, слегка повернувшись к нему спиной. Его присутствие начинало казаться слишком подавляющим. Ей нужно было пространство, чтобы дышать, а он был удушающим, всепоглощающим. Холод пробежал по её спине, когда она почувствовала, как он подошёл сзади. Он ничего не сказал, обнимая её за талию, прижав нос к кончику её уха. Как быстро он переключался с красноокого Тёмного Лорда на призрачного Тома Реддла. Это был марафон, от которого она начинала выгорать. — Прошу прощения за то, что слишком долго задержался в твоём разуме. Его извинение было формальным. Это было утверждение. Это было шокирующе. Он извинялся перед ней, и хотя она знала, что это лишь потому, что он снова будет вторгаться в её разум, она всё равно это ценила. — Ты прощаешь меня? — промурлыкал он, его руки теперь сильнее сжали её талию, медленно прижимая её к себе. Веки Гермионы затрепетали от ощущения, как его полная грудь прижималась к её спине, его рот танцевал над её макушкой. — Только потому, что должна, — сумела пробормотать она, когда один из его пальцев начал играть с поясом её брюк. Он мягко покачивал её вперёд и назад, каждый раз сильнее прижимая к себе. — Хочешь, чтобы я помог тебе почувствовать себя лучше, дорогая? — Его голос был словно тёмная сладкая жидкость, заставляя её внутренности бурлить. Она ничего не сказала, когда он прижался жгучим поцелуем к её шее. — Хочешь, чтобы я заставил тебя забыть обо всём вокруг? Его зубы укусили её кожу, достаточно сильно, чтобы оставить синяк, но она ничего не сделала, чтобы остановить его. Её рука поднялась и схватила его волосы, пока его рот пробирался по её шее к уху. — Хочешь, чтобы я сделал тебе больно, Гермиона? С резким выдохом Гермиона кивнула дважды. Потому что она хотела, чтобы он сделал ей больно в наказание за то, что она поддалась самому запретному из поступков, за своё падение. Но, ожидая, что он набросится на неё, она услышала, как его холодные губы прошипели слова, от которых у неё в животе образовалась яма. — Что ж, я не собираюсь, — отрезал он, его голос был резким от горечи. — Я оставлю тебя желающей, неудовлетворённой. Я хочу, чтобы ты тосковала по мне. Я хочу, чтобы ты мечтала только обо мне. Я хочу, чтобы мои губы были тем, о чём ты думаешь. Я хочу, чтобы ты представляла мои руки между твоих ног, мой язык, пробующий твою сладость. Я хочу, чтобы ты хотела, чтобы я наполнил тебя всем, что у меня есть, пока твоя вагина не заплачет от этого. И когда ты едва сможешь это выносить, когда ты будешь жаждать, чтобы я освободил тебя от демонов, которых ты наслала на меня, я дам тебе то, что ты хочешь. Когда, и только когда, ты будешь ползти ко мне, с отчаянием, капающим с твоих губ, я удовлетворю тебя. Когда ты будешь умолять меня взять тебя, я буду терзать тебя, пока ты не разобьёшься на тысячу зеркальных осколков, сияющих моими желаниями и твоим принятием того, что я — твоя неизбежность. Я — твоя мука. Я — твоё невысказанное желание. Слёзы текли из глаз Гермионы, её губы скривились в отчаянии от тяжести каждого проклятого слова, которое он вливал в неё. Каждое слово отравляло её сердце, пока скорбь охватывала её. Она желала его, но, как и со всем, что касалось его, она недооценила, насколько он завладеет ею. Потому что Волан-де-Морт любил трофеи, и она была одним из них. Трофеем, который он собирался поглотить. Неизбежность. Его пальцы впились в её талию, сжимая так сильно, что её кожа онемела. — Ты понимаешь мои условия? Рыдание Гермионы было единственным ответом, когда он слегка её встряхнул. — Ответь мне. — Да! — выдавила Гермиона, слегка наклоняясь, чтобы создать расстояние между ними. Он отпустил её с лёгким толчком, но она всё равно упала на колени. Его шаги прошли мимо неё к двери, но он остановился, не дойдя до выхода. — Посмотри на меня. Едва поднявшись с пола, её заплаканные глаза встретились с его злобными, одурманенными красными глазами. — Если я узнаю, что кто-то делает с тобой то, что предназначено только для меня, они умрут. С этим прощальным заявлением о насилии он оставил её в меланхоличном отчаянии. Отчаянии быть свободной. Отчаянии сбежать. Отчаянии желать. Потому что, перечисляя все отвратительные, непристойные вещи, которые он хотел с ней сделать, она не была отвращена. Она не была в ужасе. Она не была расстроена. Она была опьянена желанием. Гермиона рыдала не от ужаса его графичных описаний. Она рыдала от желания их.