Intoxication|Опьянение

Вода захлюпала у ее ног, а влажные капли эхом разносились вокруг. Темнота встречала горизонты, бледное мягкое сияние ореолом висело над ними. — Я знала, что ты не самая светлая голова в нашем году, — оглядываясь, произнесла Гермиона, ее голос заполнил пространство. — Но я не думала, что ты настолько безнадежен... Это хуже, чем у Рона. — Тот факт, что ты вообще осмелилась упомянуть имя этого выродка в моем присутствии, возможно, самая отвратительная вещь, которую кто-либо когда-либо делал со мной, — с отвращением в голосе сказал Тео. Гермиона закатила глаза. — В этом я искренне сомневаюсь. Повернувшись к нему, уперев руки в бока, она вздохнула. — Итак, это все? — Конечно, нет, — фыркнул Тео, проходя мимо нее. — Это память о том моменте. О том дне, когда я провалился сквозь половицы. Я не знаю, что случилось. — Не знаешь, что случилось с чем? — Ни с чем. — Он пожал плечами. — Позволь показать. Память сложилась, как оригами, и вокруг них проступил ветхий дом. Они стояли на кухне. Тео на одном стуле, Блейз на другом, и они разговаривали. Ну, Гермиона предположила, что разговаривали, потому что все, что она слышала, были искаженные тона и интонации. — Мне не положено слышать разговор? — Гермиона подняла бровь в сторону Тео. — Не положено. Гермиона обошла двух беседующих в прошлом. Она отметила, насколько расслабленным казался Тео. Как ему было легко с товарищем, пока они продолжали обсуждать что-то, что делало их на вид спокойными. В комнату вошел Малфой, и какой бы юмор ни был за его счет, он иссякал, пока Забини и Нотт смеялись над чем-то, обращенным к Малфою, который вышел из комнаты с угрюмым видом. Гермиона пристально наблюдала, как Тео поднялся, чтобы последовать за Блейзом, но он шагнул влево, и прежде чем она осознала: половица треснула, нога Тео провалилась, Блейз крикнул что-то, звучавшее как «Тео!» сквозь приглушенные звуки, и Тео исчез во тьме. Сложив губы бантиком, Гермиона фыркнула носом. — Покажи, что случилось дальше... Что ты действительно помнишь. Сцена перетекла в следующую. Тео лежит в постели, Пэнси держит его за руку, ее голос пробивается ясно. — Тео, мой дорогой, пожалуйста, очнись. Гермиона взглянула на Тео. — Так это мне позволено слышать? — Нечего скрывать. После этого я очнулся и начал жить как обычно. — Покажи сам момент падения. Влажная, гулкая комната встретила их с бледным тусклым светом над головами. — Это воспоминание? Нотт пожал плечами. — Полагаю. Всякий раз, когда я пытаюсь вспомнить, я оказываюсь здесь. Гермиона снова огляделась. Ни потолка. Ни стен. Лишь тьма, куда не достает свет, и стоячая вода. — А когда Т-... Быстрый, отрывистый звук «Т» только сорвался с ее губ, когда она поймала себя. Потому что она собиралась спросить, был ли это тот результат, что всегда получал Том. Том, который крал у нее поцелуи, Том, с которым она была на «ты», Том, который теперь был молод и возбуждающ. Но Нотт не знал Тома как Тома. Она сомневалась, что он когда-либо узнает, и сомневалась еще больше, что он знает, что она называет Темного Лорда Томом. Нотт ждал. Его лицо было бесстрастным, пока он ждал, когда она закончит фразу. Успокоив нервы, она спросила: — Такой же результат, когда он пытается получить доступ к памяти? — Более или менее. — Нотт скривился. — Кажется, он в недоумении. — Думаю, он верит, что ты наткнулся на то, что он ищет. — В воздухе повис очевидный вопрос. Вопрос, на который у Гермионы не было ответа, и любопытство грызло ее. — Просто спроси. — Нотт драматично закатил глаза. — Ты знаешь, кого он ищет? — Нет. Гермиона надулась. Стоило попробовать... — Ты бы знала больше о его планах, чем я. Челюсть Гермионы сместилась в сторону, ноздри слегка раздулись, когда она поняла, что неизбежное приближается. Повернув голову, она резко взглянула на Нотта. — На что ты намекаешь? Нотт так же резко ее оценил. — Я ни на что не намекаю. Я констатирую. Ее щеки вспыхнули, когда она повернулась к нему. — С чего бы мне знать, чем он занимается? — О, не знаю! Может, с того, что ты сидела в его кресле, с того, что он наносит неожиданные, затяжные визиты в твою комнату, а ты, кажется, в порядке. Ни видимых отметин, ни следов избиений. Ах да, и с того, что у тебя это... Он теперь вовсю кричал на нее, оскалив зубы и резко тыкая пальцем в кольцо Гаунтов, что гордо сияло на ее пальце. — Это гребаное кольцо на твоей руке! — Глаза Тео могли бы поджечь ее руку от ярости. — Откуда оно у тебя, Грейнджер? Оно было уничтожено! Я видел, как его уничтожили, и даже если бы нет — почему оно на твоей руке! Ты знаешь, что оно значит? Ты знаешь, что это подразумевает? Глупая, глупая девочка! Ты играешь в игры с дьяволом и флиртуешь со Смертью. Ты продолжаешь выживать в жизни чудом, и теперь... Он начал маниакально смеяться. — Ты слишком глубоко вляпалась. Он опутал тебя, как опутал наших родителей, нас. Почти мгновенно он, казалось, успокоился. Словно раскаленная сковорода, которую окатили холодной водой, и с него валил пар, пока он закипал. — И я не знаю... Я думал, ты выше этого. Я всегда думал, что ты считаешь себя лучше нас, но, видимо, нет. Его глаза впились в ее, пригвоздив к земле. — Ты такая же, как мы. Но хуже. Ты сражалась и проповедовала, лишь чтобы повернуться спиной к собственным друзьям. Говори что хочешь о слизеринцах, о наших предрассудках и этике, но я никогда бы не предал своих друзей, как ты. Я никогда бы не повернулся спиной к своим братьям ради власти. Гермиона была ошеломлена. Ошеломлена всем. Их окружением, его реакцией, его мнением. Всем. Его реакция во время ее первой встречи с внутренним кругом Тома теперь обрела смысл... Сначала она думала, что это могла быть запуганность. Может, нервозность, может, растерянность. Но это было не то. Он осуждал ее... Он осуждал ее? Ее, которая давала всем сколько шансов в жизни? Ее, которая заступалась за маленьких, ее, которая стояла за свет и каждый раз оказывалась растоптанной и поглощенной тьмой... За исключением этого раза, она позволила тьме поглотить себя, потому что бороться с течением было бесполезно. Том дал ей принятие. Истинную силу, и будь она проклята, если Нотт, из всех людей, пристыдит ее с выбранного пути. Это был не путь Тома. Это был не путь Гарри. Это был ее путь. — Как ты смеешь... — Прости? — Нотт наклонил голову с недоверием. Ярость вспыхнула в Гермионе, и она бросилась на него, сильно толкнув за плечи. — Как ты смеешь! — закричала она, толкая его снова. — Хватит толкать меня! — Он размахивал руками, чтобы оттолкнуть ее, но тщетно. — Как ты смеешь судить меня, когда мы все здесь из-за вас, своры! Ваших слабых родителей и предков, которых впервые исковеркал серебряный змеиный язык Волдеморта! Это ваша вина, что мы воюем! Это ваша общая вина, что у него вообще есть армия! Занеся кулак, она ударила Нотта прямо в щеку. Его отбросило назад, и он шлепнулся в воду. — Это твоя вина, что я здесь, Теодор Нотт! — Гермиона вскочила ему на грудь и погрузила его плечи под воду. Он барахтался под ней, его ноги бились позади нее, разбрызгивая воду вокруг, его руки пытались сорвать ее хватку. Вцепившись в его рубашку, она вытащила его, откашлявшегося и захлебывающегося. — Это твоя вина, что я здесь! — снова прошипела она. — Если бы ты не пришел и не обманул меня, не пришел и не забрал то, что было моим, и не запер меня здесь, меня бы даже не было! Это из-за тебя я впуталась в его мир. Это твоя вина, что меня втянули в его дела. Погружая его под воду, Гермиона почувствовала, как магия Тома заискрила у нее в нервах, его плавные, шипящие потоки магии успокоили ее гнев, но не ее ярость. Глаза Нотта были широко раскрыты от паники, глядя на весьма хладнокровную Гермиону, которая продолжала удерживать его плечи. Не было ужаса. Ни сожаления. Ни паники. Она хотела причинить ему боль. Она хотела видеть его кровь. Но этого пока не могло случиться. Он был ценен для Тома, а значит, ценен для нее. Если Том будет недоволен ее прогрессом, он может прекратить тренировать ее, а она не могла этого допустить. Ей нужно было учиться больше. Овладевать больше. Покорять больше. И ей нравилась Пэнси, которая, несомненно, опечалилась бы потерей возлюбленного. С последним рывком она вырвала его из объятий воды и притянула к своему лицу, отплевывающегося и жадно хватающего воздух. — Я никого не предавала! Меня предали. От меня отвернулись. Меня заставили воевать, и когда я приняла меры, чтобы обезопасить своих близких и себя, меня осудили. Меня изгнали и отринули. Меня сделали изгоем. Они предали меня. Мне всегда было недостаточно. Мне было недостаточно, и я чертовски устала извиняться за то, что выживаю в войне, в которую меня втянули. Я сделала то, что надо было сделать, и меня наказали за это. Ваша сторона сделала меня такой. Тьма, что вы источали в мир, отравила меня и оставила умирать. Буйство Волдеморта превратило меня в это, и будь я проклята, если я стану извиняться перед тобой за то, что нашла способ выжить в заточении, в которое ты меня поместил. Нотт ничего не сказал. Вода капала с его волос на ресницы, обрамлявшие встревоженные глаза. — Ты не имеешь права помещать меня в заключение, а затем судить, как я выбрала выживать в нем. Ты ханжа наихудшего толка, и когда я стану столь же могущественной, как он, тебе лучше смотреть за спиной, потому что Малфой первый, но я позабочусь, чтобы ты был вторым. Он смотрел на нее, его глаза уже не встревоженные, а вычислительные, оценивая девушку на своей груди, вцепившуюся в воротник его рубашки. — Так вот что ты делаешь... Ты сближаешься с ним, чтобы красть его магию, так что ли? Чтобы стать всемогущей? Всесильной? Оттолкнув его от себя, он снова упал в воду, а она встала, отвернувшись от него к мрачному горизонту. — Ну и что, если так? Больше никто не хочет учить меня или тренировать в том, что я хочу делать... Гермиона начала смеяться, словно не веря словам, срывающимся с ее губ. — Разве не иронично, что единственный человек, который готов учить меня и не судить за это, — это та самая причина, по которой я вынуждена тренироваться так усердно? Причина, по которой я в том положении, в котором нахожусь. Одна, изолированная, обращающаяся к единственному человеку, который убивает не задумываясь, и я нашла в нем принятие. Вода захлюпала о ее ноги, когда она услышала, как Нотт встал позади нее. — Полагаю, я не могу винить тебя за это... Нотт появился на ее периферии. — Не знаю насчет «человека»... — Он сделал кавычки пальцами вокруг слова. — Думаю, он уже давно не человек. — Я не знаю, как еще его называть. — Не уверен, что для этого есть слово. Я могу понять, что ты делаешь. Я построен из дома хитрости. Дома, который всегда находит средство для достижения цели и делает все необходимое, чтобы преуспеть. Средство для достижения цели... Слова отзывались в ее сознании, ведь она спрашивала Тома, является ли она им для него. — Но я не уверен, не жертвуешь ли ты своей душой в процессе, — признался Нотт. — Думаю, это просто удивило меня, потому что я всегда считал тебя Золотой Девочкой, но теперь... Кажется, ты так же потеряна, как и мы. — Я не хочу, чтобы меня находили. Я хочу стать силой сама по себе и оставаться скрытой от мира. Нотт фыркнул. — Если ты думаешь, что он научит тебя своей магии и позволит сбежать, то ты не заслуживала быть первой в нашем классе. Что именно ты для него? Что он для тебя? Горло Гермионы пересохло, когда она уставилась на свое испуганное отражение в водной поверхности. — Я не слеп. Я не наивен. Малфой застрял в своей голове, Блейз занят поисками способа увидеть свою мать, а мои глаза устремлены на Пэнси и способ вырвать ее отсюда. Я люблю ее, знаешь ли... Я думаю о ней каждый день. Я жажду всегда быть в ее присутствии. Так что я знаю, когда вижу взгляд тоски в чьих-то глазах. Ту развращенность, что чувствуешь глубоко в душе, когда слишком туго опутан кем-то. Так что, полагаю, вопрос в том: Он опутал тебя или ты опутала его? Слова сорвались с нее прежде, чем она успела остановить их. Прежде чем ее мозг смог придумать лучший ответ, прежде чем она успела даже подумать о паузе. — Я не знаю... Нотт вздохнул с поражением. — Что ж, надеюсь, это он опутал тебя, потому что если бы это я был опутан им, мое будущее в его хватке, я бы боялся за свою жизнь. Какую жизнь? Какую жизнь ей было возвращать? Даже если бы она боялась за собственную жизнь, было ли в ее жизни что-то, ради чего стоит бояться? Какая-нибудь семья, к которой можно вернуться, кто-то, кого она любила? Ее родители не знали, кто она, ее отношения с Роном охладели прежде, чем начались, а Гарри возненавидел ее. Может, темная магия соблазняла ее потому, что от ее жизни ничего не осталось. Ей больше нечего было терять, а если нечего терять, то какая разница, что имеют действия? Руки Тома ощущались твердыми, незыблемыми, а его магия заставляла ее сердце колотиться и видеть звезды. Если это обрекало ее на проклятие и оскверняло еще больше, тогда она падет, сгорая, как сверхновая. — Я не боюсь Волдеморта, Нотт. Я не боюсь за свою жизнь. Повернувшись к нему, ее губы растянулись в усталую улыбку от реальности ее жизни. — Я боюсь, что ничто больше не заставит меня чувствовать себя настоящей. Я боюсь, что уже мертва. Вспышка. Яркий, пронзительный солнечный свет ворвался в комнату — громкий, оглушительный треск разорвал воздух. Руки Гермионы прикрыли глаза, а уши зазвенели от влияния звука. Нотт подхватил их, когда они падали назад, но то, что было полом, на котором они стояли, оказалось лишь водой. Все глубже и глубже они погружались. Гермиона открыла глаза и увидела Тео, плавающего рядом, его руки протянуты к ней, но они не могли дотянуться. Течение увлекало их вниз, вниз, все глубже. Вода хлынула ей в рот, пока она пыталась задержать дыхание, имя Тео вырвалось беззвучным криком, когда мутная, серая вода заглушила ее голос. Он пытался плыть, но течение крутило их, отдаляя друг от друга, увлекая все ниже в его глубины. Зрение Гермионы стало размытым, когда вода начала заполнять ее легкие. С последним усилием, последним рывком энергии, она прорвалась сквозь воду и сумела ухватиться за протянутую руку Тео, их пальцы крепко сцепились. Притянув тела друг к другу, они держались, словно другой был спасательным кругом. Борьба за дыхание и выживание перекрывала любые мысли о том, что происходило вокруг. Горло Гермионы задыхалось от воды, ее мозг становился невесомым, легкие ощущались тысячефунтовыми, когда они втягивали воздух, но встречали лишь воду. Я боюсь, что уже мертва... Слова, только что произнесенные, но как же она ошибалась. Она определенно была жива. Смерть поглощала ее, увлекая все глубже, руки Тео вокруг нее ослабевали, поскольку он, несомненно, приближался к своей собственной водяной могиле. Думал ли он о Пэнси? Думал ли о своих прошлых ошибках? Думал ли о том, как сильно он не хочет умирать? Потому что именно это затопляло ее мозг. Она не хотела умирать. Она не хотела, чтобы это был конец. Слова, произнесенные ею, никогда не были столь ошибочны. Она не была мертва, она была жива! Гермиона была жива и хотела продолжать бороться! Ей нужно было еще учиться, еще к чему стремиться, еще кого-то доказать неправым. Доказать, что у нее все еще есть жизнь, за которую стоит бороться, если не для себя, то для всех остальных, кто считал ее безнадежной. И Том... Скошенная улыбка Тома, его черные глаза с оттенком коричневого, его идеально уложенные волосы, делавшие его неприступным, но мальчишеское обаяние, которое он излучал, когда его волосы были взъерошены после постели. Тепло его тела, твердый стук его сердца. Ее кровь. Его магия... Иссохнет ли он без нее? Не будет больше. Все исчезнет, и он никогда не узнает. Найдет ли он ее тело? Ее тело... Это не было реальностью! Они были в голове Нотта. Проснись. Проснись. Проснись!

***

— Как долго они работают? Том подошел к Блейзу Забини, который в данный момент охранял дверь в покои Гермионы. Он надеялся, что к этому моменту уже получит от нее весточку о прогрессе. Он знал, что его питомец рано или поздно добьется успеха, но не ожидал, что все зайдет слишком далеко с первой же попытки. Он был настойчив в своем стремлении раскрыть память Теодора, но не настолько, чтобы не понимать: это требует времени. Время. Его у него стало больше, и ему нужно было тщательно продумать, как его использовать. Это был его последний шанс достичь своих целей, и хотя сами цели эволюционировали, Том был полон решимости преуспеть. На этот раз все будет иначе. Больше частей его души были сшиты воедино, его рассудок по крупицам возвращался к нему, и с ним была она. Та самая, что медленно захватывала его мысли, медленно проникала в его вены. Она была права в своих первоначальных предположениях. Она была всего лишь средством для достижения цели. Инструментом противника, который можно использовать и выбросить, когда в нем отпадет необходимость. Но то было «до». До последних недель тренировок. До того, как он увидел, как загораются ее глаза, когда она осваивала новый прием. То, как ее щеки покрывались румянцем, когда он хвалил ее. Ее вкус. То, как ее тихие стоны звучали, словно заевшая пластинка, которую он никогда не хотел выключать. До того, как он узнал, какими мягкими были ее губы. До того, как он узнал, каково это — чувствовать ее тело своим. До всего. Его планы пришлось менять. Его планы уже не были полными без нее в финальной картине. Он решил. Она останется с ним, у его стороны. Его новый шанс в жизни означал, что он может получить все. Все, от чего он отказался в первый раз. Кого-то, с кем можно разделить его видение. Кого-то, кто не покинет его и не предаст, как столь многие до него. Том любил прекрасные вещи, а она была самой прекрасной из всех. — Чуть больше четырех часов, мой Лорд, — ответил Блейз, скрестив руки за спиной. Четыре часа? Брови Тома сдвинулись, лицо исказила гримаса. Для нее это довольно долго, учитывая, что если он находился в ее сознании дольше двух часов, она начинала неумолимо жаловаться на свои «головные боли». Конечно, она не была столь сильной, как он, но все же. Три часа? Что-то ёкнуло у него в животе. Что-то, что оставило дурной привкус во рту и боль в груди. Что-то, что он не испытывал с детства, с тех пор, когда в приюте знал, что наказание неминуемо. Тревога. Он чувствовал тревогу. Как будто что-то было не так. Что-то шло не по плану. Она должна была прийти к нему к этому времени. Он должен был хоть что-то услышать к этому моменту. Оттолкнув Блейза, он повернул ручку, чтобы войти в ее комнату, не заботясь о том, что прерывает ее сеанс. В данный момент она была нужна ему больше. Ему нужно было знать, что все в порядке. Ему нужно было, чтобы тревога ушла, но когда он повернул ручку, ничего не произошло. Ни щелчка замка, ни поворота ручки. Потряс ее, повернул снова — ничего. — Блейз, что это значит?! — прошипел Том на своего побледневшего последователя. — Я э-э... не знаю, — запаниковал Блейз и потянулся к ручке. Чувствуя себя беспомощным, Том уступил место у двери юноше, который также не смог ее открыть. Паника сжала горло Тома, в голове зазвенели тревожные колокола. Что с ней происходит? Почему дверь заперта? Почемупочемупочемупочемупочему? Схватив Блейза за рубашку, он притянул юношу к себе, красные глаза пылали. — Кто подходил к этой двери? — Н-никто, мой Лорд! — затряс головой Блейз. — Абсолютно никто, клянусь своей жизнью. Подавив ярость, он опустил Блейза на пол. — Я верю тебе. Но если выяснится, что тут что-то нечисто, твоя голова полетит. А теперь отойди. — Конечно, — безжизненно ответил Блейз. Дверь в комнату Гермионы с грохотом сорвалась с петель, объятая пламенем, и влетела внутрь, разбившись о противоположную стену. — Святые угодники... — пробормотал Блейз. Ворвавшись в комнату, Том перевел взгляд на женщину, что пленила его мысли, и наконец познал, каково это — испытывать неподдельный страх за другого. Зрелище было жутким. Тео и Гермиона лежали на полу, задыхаясь, их тела бились в судорогах. — Тео! — Блейз пронесся мимо Тома и, поскользнувшись, опустился на пол, схватив голову друга. Тео уже выглядел мертвым. Он, как и Гермиона, задыхался. Том, выйдя из ступора, бросился к Гермионе, подхватил ее и притянул к себе. — Нет, нет! — прошипел он. Откинув ее волосы, он увидел, что ее глаза закатились, а тело тряслось в попытках вдохнуть. Какого черта происходит? Что это за магия? На что я ее послал? Это была его вина. Еговинаеговинаеговина. Он был ужасен. Точно как говорили ему смотрительницы. Точно как считал Дамблдор. Время всегда ускользало от него, и вот он наконец нашел того, кому мог довериться, а время забирало ее. Времявремявремя... Жестокая, извращенная госпожа. Вода начала сочиться из ее рта на его руки. Вода была серой и вызывала у него чувство дурного предзнаменования. Нечто темное. Нечто темное пожирало ее. Душило ее. Тряся ее, он умолял. Беззвучно умолял Богов, чтобы она выжила. Чтобы она пережила то, куда он ее послал. Ему было все равно, что здесь Блейз. Тот был занят своим другом, умоляя его держаться, и Том слышал, как Блейз озвучивал его собственные мысли. Прижав к себе ее безвольное тело, он приник губами к ее уху. — Пожалуйста, милая. Пожалуйста, вернись ко мне. Нас ждет столько незаконченных дел. Прошу.

***

Пожалуйста, милая. Пожалуйста, вернись ко мне. Веки Гермионы с трудом приоткрылись. Они были тяжелы от отчаяния. Грусть свинцовой тяжестью приковала их к глазницам. Прежде чем она смогла что-либо разглядеть, вода поднялась по ее горлу и хлынула на землю. Она задыхалась, мутная вода насильно вырывалась из ее глотки, пока ее не начало мучить сухими спазмами. Раздвинув пальцы, она ощутила под собой холодную землю. Со стоном, она перекатилась на спину. Ее грудь тяжело вздымалась, легкие горели. Воздух медленно просачивался в тело, и чувства понемногу возвращались к ней. Как долго они были под водой? Они... Тео! Забыв про всю ломоту и боль, раздиравшую ее тело, она в панике поднялась. — Тео! Едва вернувшиеся к ней чувства немедленно испарились, когда она огляделась. Слезы навернулись на глаза, когда ее охватил подлинный ужас. Где, черт возьми, я? Перед ней лежало неподвижное черное озеро. Его берегов не было видно. Не было ни солнца, ни луны. Мертвые деревья усеивали берег, и нигде не было видно признаков жизни. Обернувшись, она увидела дом, в котором жила, лежащим в руинах. Здание было разрушено до каркаса, скелеты усеивали землю, а надгробия торчали, словно веснушки. Фиолетовое, тусклое небо окутывало все вокруг, придавая всему болезненный вид. Поднявшись на дрожащих ногах, она чувствовала, как та дрожит от тревоги. Пробуждение ничего не дало. Они не смогли покинуть психику Нотта. Нотт... — Тео! — ее голос прохрипел. Она вглядывалась в каменистую, неровную линию берега в поисках хоть каких-то признаков тела. Горько рыдая, ее всхлипы эхом разносились в воздухе, пока она не увидела темное пятно вдалеке у кромки воды. — Тео! — закричала Гермиона, спотыкаясь, побежала к нему. Путаясь в корнях и оступаясь на неровной земле, она упала на колени, добежав до него. Перевернув его тело в надежде сделать искусственное дыхание, она издала леденящий душу крик. Кто так громко кричал? Кому-то больно? Может, еще одна женщина поблизости нуждается в спасении? Звучало так, будто у нее вырвали сердце из груди. Та женщина была в агонии. Душераздирающем, всепоглощающем страдании. А, это я. Это я кричу. Тело, которое она перевернула. Это был не Тео. Это был Том. Его прекрасное бледное лицо посинело. Глаза вылезли из орбит, губы распухли, язык был так велик, что казалось, он задыхается от него. Засохшая слизь свисала из носа, а его грудь на ощупь была мягкой, с признаками начинающегося разложения. Кожа сползала с его костей у нее в руках, вода сделала его вздувшимся и одутловатым. — Том! — она трясла его. — Пожалуйста! Очнись, прошу, очнись. — Боюсь, он не может, дорогуша. — Почему нет? — Потому что он не настоящий. Ничто здесь не настоящее. — Это кажется настоящим. Боль настоящая. — Конечно, боль настоящая. Так и должно быть, чтобы ты знала... — Чтобы я знала что? — рыдала Гермиона, нежно отодвигая волосы Тома со его лба, кожа сдвигалась в сторону, сползая с кости. — Чтобы ты знала, что тебе нужно сделать. Чтобы показать тебе, чего ты на самом деле боишься. Чтобы показать тебе общую картину. — Общую картину? Это похоже на то, что говорил Нотт... Что он был частью общей картины. Гермиона повернулась к голосу. Она была ангелом. Извращенным, ужасающим ангелом. Длинные белые волосы волочились позади нее по земле, собирая грязь и цветы. Ее одежда была в лохмотьях, ноги босы, с отросшими слишком длинными ногтями, что впивались в землю. Ее лицо было мягким, хрупким. Губы румяные, розовые, нос с горбинкой и длинный. Ее глаза... Отсутствовали. Грубые толстые черные швы были вшиты в лицо на месте глаз, словно кожу стянули над глазницами и сшили вместе. — Он — часть картины, что принадлежит ему. Ты — часть своей картины. — Что это за картина? — Ее все еще пишут, но она становится искаженной. Манипулируемой. Краска ядовита; холст трескается. С каждым твоим шагом ты разрушаешь его. Каждый шаг — мазок ошибки. Манипулируемой. Ею манипулировали? Позволяя Тому вонзить в нее свои когти... — Мне нужно выучить его магию, — настаивала Гермиона. — Я достаточно сильна, чтобы выдержать манипуляции. Я могу перенести эту задачу. Женщина упала на землю, ее ноги были не для ходьбы, а для скольжения, и она призраком подплыла к Гермионе. Острые желтые зубы скрежетали друг о друга, когда она приблизилась к Гермионе, которая отпустила разлагающегося Тома Реддла и поползла к берегу. Прежде чем она достигла воды, белые волосы женщины обвили ее, поглотив в тугую хватку. — Отпусти меня! — закричала Гермиона. Подняв ее, женщина парила над землей, заставляя Гермиону замолчать своими раскрытыми ладонями. Ее дыхание перехватило, когда женщина посмотрела на нее сквозь свои руки. Пронзительные голубые глаза были пришиты к ее ладоням. Эти глаза пригвоздили Гермиону к месту. — Ты дура, Гермиона Грейнджер! Не его манипуляции владеют твоим сердцем. Твои собственные! Ты отравила себя для тех, кто вокруг. Ты превратила себя в яд, чтобы защититься от самой себя. В твоих силах — затопить мир хаосом или даровать ему покой. Он либо твоя погибель, либо твое становление. — О чем ты говоришь? — прохрипела Гермиона. Кто владеет моим сердцем? — Кто владеет моим сердцем? На что ты намекаешь? — Я не намекаю на то, о чем говорю. Я говорю истинами, ни половинчатыми, ни целыми. Я вижу все, чему еще предстоит быть, и все, что будет из того, что еще не решено. Я — будущее, прошлое и настоящее. Я — то, что он ищет. Она была не ангелом. — Ты — провидица, — сглотнула Гермиона. — Ты говоришь истину. — Где ты? Где мы? Где Тео? — Тео удерживается, пока ты не уйдешь. Я спрятана. Я — память о том, какой, как я знала, будет беседа, помещенная в его разум лишь для тебя. — Зачем? Почему ты хочешь говорить со мной? Какое я имею к этому отношение? — Гермиона умоляла дать ответ. Ничто не имело смысла! — Тот Темный Лорд еще не стал Самым Темным. Его душа в клочьях; его сердце разбито. Его покинули. Забыли. Он напуган. Запуган и голоден. Он верит, что ты — ответы, что он ищет. — Что он ищет? — То, что он ищет. Ты будешь там. — Это не имеет смысла! Для какой части? О чем ты говоришь? — Ты будешь там для всего. Всех путей, всех выборов. Ты должна выбрать, какой верен. Который спасет обе жизни, который не спасет ни одной, который спасет одну. Жизни? Обе, ни одной, одна? Ее и его? Только его? — Чьи жизни? Какие пути? — Мозг Гермионы работал на износ, пытаясь осмыслить всю эту бессмыслицу. — Слишком много, чтобы говорить, слишком много, чтобы потерять. Ты боишься Смерти, Гермиона? Боишься ли ты, что уже мертва? Гермиона сглотнула. — Нет. Не боюсь. Я определенно жива. Скажи мне, что мне нужно сделать. Скажи, что ты хочешь от меня! Том искал тебя. Где ты? — Мое тело больше не мое. Он никогда не найдет меня. Я говорю через тебя проблесками. — Он заглянет в эту память и извлечет то, что захочет. Он все неверно истолкует. Он станет параноиком. — Он не узнает о том, что я сказала. Когда ты очнешься, ты больше не будешь помнить. Что?! — Тогда какой во всем этом смысл? — Гермиона зло посмотрела на провидицу. — Какой смысл во всем этом? — Потому что, как ребенок, который учится отличать правильное от неправильного, твое подсознание станет моим голосом. Навязчивым, грызущим. Неверный путь может казаться правильным. Правильный путь может казаться неверным. Найди пробелы, заполни трещины. Спаси обе, не спаси ни одной, спаси одну. Выбор за тобой, но ты должна выбрать, когда придет время. Остерегайся двери.

***

— Пожалуйста, прошу, очнись! — умолял Том, склонившись к ее уху. С резким, хриплым вздохом Гермиона внезапно очнулась. Рванувшись из объятий Тома, она упала на пол и рыдала, пока из нее не перестала выходить вода. Мгновением позже то же самое проделал Теодор Нотт. Ослабевшая и изможденная, Гермиона рухнула на землю. Ее волосы были мокрыми от извергнутой воды. — Гермиона! — крикнул Том, хватая ее. Он перевернул ее и тряс, пока ее глаза не приоткрылись. Она была жива. Она была жива! Облегчение затопило его тело с такой силой, какой он не чувствовал с тех пор, как вернул себе молодость. Ощущение облегчения за кого-то другого было совершенно чуждым, но он проанализирует это позже. — Гермиона! — крикнул он. — Гермиона, ответь мне! Где ты была? Прежде чем ее глаза снова закрылись, она пробормотала всего одно слово, прежде чем позволить тьме поглотить себя. — Провидица.