Некоторая версия нас

      Он не помнил, как снова уснул. В один момент рука Мун Чжо лежала на его руке — легкая, ненавязчивая, словно её могли в любой момент убрать. В следующий — уже наступило утро.       Он взглянул в сторону. Кресло было пустое.       В спальне не осталось никаких следов Мун Чжо, хотя Чон У слышал движение в коридоре. Тихий стук, слабый звук льющейся воды, что‑то осторожно поставили на плиту. Он медленно приподнялся, проведя рукой по лицу, словно это могло помочь унять то, что сжимало грудь.       Он не знал, стоит ли упоминать прошлую ночь. Будет ли это важно для Мун Чжо? Или он придаёт слишком большое значение случившемуся? В конце концов, это было всего лишь прикосновение рук.       И все же он не отстранился.       Через несколько минут Чон У зашёл на кухню. Воздух был тёплым и влажным, насыщенным запахом бульона и чем‑то едва уловимо сладким. Он замер в дверях.       Мун Чжо взглянул через плечо.       — Доброе утро, милый, — сказал он.       Стул уже был выдвинут. Чон У опустился на него, избегая взгляда Мун Чжо. От тарелки перед ним поднимался пар, переливаясь в свете, когда поднимался вверх.       Рыбная котлета. Зелёный лук. Редька. Такой суп вкуснее, когда ты устал. Или пытаешься не показывать, что устал.       По другую сторону стола Мун Чжо наблюдал за ним — спокойно и тихо, словно ждал, что Чон У сделает дальше.       — Это было твое любимое блюдо, — сказал он, ставя рядом с тарелкой небольшую миску. Нарезанные груши, уложенные по спирали. — Ты просил его, когда не мог уснуть.       Чон У не ответил. Он взял ложку.       Бульон был горячим. Он сделал глоток, не задумываясь, затем ещё один. Тот наполнил рот и горло прежде, чем он успел решить, хочет ли этого.       Он медленно жевал. Мун Чжо не притронулся к своей еде. Просто сидел, обхватив кружку с чаем одной рукой, наблюдая за ним так, словно они уже были на полпути к разговору, который никто из них ещё не начал.       — Ты всегда напевал после первого глотка, — тихо сказал Мун Чжо. — Чуть‑чуть. Не мог удержаться.       — Я так не делаю.       Губы Мун Чжо едва дрогнули в улыбке. Он не стал спорить.       Стол скрипнул под локтем Чон У, когда он пошевелился. За окном ветер скребся по стёклам, волоча сосновые иглы по стеклу длинными, неровными штрихами. Он позволил этому звуку заполнить комнату, на нем было проще сосредоточиться, чем на тепле, начинавшем разливаться в груди.       Мун Чжо не отводил взгляда.       Он не изучал его, если быть точным. Взгляд не казался новым. Он казался устоявшимся. Как будто кто‑то помнил каждую его версию. Злую. Тихую. Сломанную.       Челюсть Чон У напряглась.       — Ты поначалу был таким же, — начал Мун Чжо. — Держал дистанцию. Но всегда позволял мне приблизиться.       Он поставил на стол небольшую ёмкость — домашнюю маринованную редьку. Чон У замялся.       Мун Чжо открыл её для него:       — Ты раньше любил это со всем. Даже с тостами.       Чон У откусил кусочек. Сладковато‑кисловатый вкус. Уксус ударил в заднюю часть горла так, что защипало в глазах.       — Ты сам это приготовил?       — Ты всегда говорил, что у меня получается вкуснее, чем в магазине.       Он не помнил, чтобы говорил это. Не помнил ничего из этого.       Но еда стояла перед ним — теплая, уютная, до боли знакомая. И все же он потянулся за следующим кусочком.       — Что еще? — спросил Чон У.       Мун Чжо приподнял брови.       — Что еще я делал?       На лице Мун Чжо промелькнуло что‑то неуловимое, а затем вернулась та мягкая улыбка.       — Ты не любил оставаться один. Даже если утверждал обратное.       Чон У опустил взгляд на свою тарелку. Мун Чжо наклонился вперед, в голосе звучало почти умиление:       — Ты не любил холодную погоду. И лапшу по понедельникам. И вкус огурца.       — Я люблю огурцы.       — Ты и это говорил.       Повисла пауза.       Затем тише:       — Ты называл меня лжецом.       Чон У поднял взгляд.       — Ты говорил это всякий раз, когда я вспоминал что‑то, чего не помнил ты. Говорил, что я все придумываю, чтобы почувствовать себя важным. — В его голосе не было обиды, только задумчивость. — Но я никогда не обижался.       — Почему?       — Потому что ты на самом деле так не считал.       Взгляд Мун Чжо не дрогнул. Его пальцы неторопливо водили по краю чашки, будто у человека, привыкшего ждать.       — Тебе не обязательно помнить, — сказал он. — В этом вся прелесть. Я помню за нас обоих.       За окном снова завыл ветер. Чон У медленно моргнул.       В груди было тесно, но он не двигался. Просто держал руку на столе, словно, отпустив её, мог нарушить что‑то, что уже не исправить.

***

      Мун Чжо протянул ему куртку перед выходом. Солнце грело, но горный ветерок был пронизывающим.       — Это быстрая прогулка, — сказал он, запирая дверь. — Потом вернемся обратно.       Чон У не возражал. Ему хотелось выбраться из дома.       Путь в город сегодня казался длиннее. Может, из‑за холода. А может, из‑за того, как на него смотрели люди.       Чон У чувствовал на себе их взгляды. Соседи подметали крыльца, ухаживали за овощами, пили макколли возле магазина. Каждый из них задерживал взгляд чуть дольше, чем нужно, прежде чем улыбнуться.       Он не поднимал глаз.       Мун Чжо остановился перед рынком и указал на ряд зданий через дорогу:       — Ты помнишь где кафе? Зайди поздороваться. Я подойду позже.       В его словах не было вопроса.       Кафе выглядело точно так, как он помнил: приютилось под черепичным козырьком, с выцветшей вывеской «У Ом». В воздухе пахло жареным ячменем и медом. Под вывеской висела небольшая латунная табличка: «Владелец — Ом Бок Сун».       Внутри за стойкой стояла та самая женщина; рукава цветочного фартука были закатаны, она протирала ряд кружек.       Она подняла глаза и расплылась в улыбке:       — А вот и наш молодой человек!       Чон У вежливо поклонился:       — Здравствуйте.       — Садись, садись, — сказала она, доставая поднос. — Он теперь разрешает тебе гулять одному? Должно быть, хороший день.       Он не ответил, просто опустился на один из разномастных стульев у окна. Дерево было теплым от солнца. В другом конце зала старое радио хрипло играло трот.       Она вернулась с двумя чашками чая и толстым ломтем тыквенного хлеба.       — Ещё теплый, — сказала она, ставя его перед ним. — Ну попробуй. Ты всегда тайком брал два куска, когда думал, что я не вижу.       Он уставился на хлеб:       — Вы… госпожа Ом?       — Верно, — весело ответила она.       Он медленно кивнул, попытался улыбнуться:       — Спасибо.       — Ты заходил почти каждое утро. Иногда с Мун Чжо, по пути в клинику. — Она радостно улыбнулась. — Даже когда писал там, все равно заходил просто поздороваться.       На этот раз он сумел выдавить слабую улыбку.       — Ты что‑нибудь писал в последнее время? — спросила она, наливая себе чай.       — Не уверен.       — Напишешь. — Она посмотрела на него с понимающим видом. — Это все еще внутри. Просто нужна искра.       Он не знал, что ответить.       Над дверью кафе звякнул колокольчик.       Чон У обернулся как раз в тот момент, когда в кафе вошел мужчина из хозяйственного магазина. Его взгляд метнулся к столу, потом к подносу. Он широко ухмыльнулся.       — О, — протянул он. — Он вернулся.       Госпожа Ом улыбнулась так, словно это было самым обычным делом на свете:       — Мы пьем чай.       Мужчина подошел с любопытством:       — Ты меня помнишь?       Чон У не шевельнулся:       — Да.       — О! — Из него вырвался короткий смешок. — Я не думал, что ты вспомнишь после…       — Хватит, — резко оборвала его госпожа Ом. — Он ещё восстанавливается.       — Я просто поздоровался. — Мужчина покачался на каблуках, улыбка так и не сошла с его лица. — Мы ведь были друзьями, знаешь ли.       — Ты живёшь неподалеку? — спросил Чон У, стараясь говорить спокойно.       — Конечно. Все здесь живут. — Он поднял руку и указал прямо на Чон У. — И ты тоже. Раньше.       По спине Чон У пробежал ледяной озноб.       — Ладно, — на этот раз тверже сказала госпожа Ом. — Твоя посылка в задней комнате. Забери ее и иди кого‑нибудь другого доставай. Он пришел сюда отдохнуть.       Мужчина снова рассмеялся и направился в заднюю комнату, что‑то бормоча себе под нос.       Чон У так и не притронулся к своей чашке.       Госпожа Ом налила себе ещё чаю, по‑прежнему спокойная:       — Он всегда был немного странным. Но преданным.       Чон У снова посмотрел на дверь и вздрогнул.       Мун Чжо стоял прямо снаружи, наполовину скрытый тенью от козырька. В двух шагах от стекла. Не двигался. Просто наблюдал.       Чон У не знал, как долго он там простоял.       — Мне пора идти, — сказал Чон У, поднимаясь.       Госпожа Ом не стала его останавливать. Лишь улыбнулась той же теплой улыбкой:       — Ему повезло, знаешь ли. Не каждый вернулся бы после того, через что ты прошёл.       Он напрягся:       — Что вы имеете в виду?       Но она лишь склонила голову:       — Наслаждайся солнышком, дорогой.       Мун Чжо ждал снаружи, с бумажным пакетом под мышкой.       — Хорошо пообщались? — спросил он.       Чон У посмотрел мимо него на деревья:       — Не знаю.       Улыбка Мун Чжо была мягче, чем обычно:       — Ничего страшного.

***

      Они отправились обратно домой. Чон У потянулся за пакетом. Ему нужно было чем‑то занять руки. Чем‑то реальным, за что можно ухватиться.       Мун Чжо без комментариев передал ему пакет и пошел рядом. Дорога извивалась вдоль гребня холма, сосновые тени косо ложились на гравий. Чон У замедлил шаг.       — Кто тот мужчина? — наконец спросил он. — В кафе.       Мун Чжо слегка склонил голову, чуть усмехаясь:       — Вы раньше встречались.       — Я знаю. Но кто он?       — Друг, — легко ответил Мун Чжо. — Старый сосед. Он и его брат переехали сюда одновременно со мной.       Чон У бросил на него косой взгляд:       — Он сказал, что я вернулся.       Мун Чжо не сбился с шага.       — Он иногда путает вещи. Не стоит придавать этому большого значения.       Чон У кивнул, но не убедился.       Они шли дальше. В траве негромко стрекотали кузнечики, птица издала резкий короткий крик и снова затихла.       — Госпожа Ом сказала, что я тайком брал два куска тыквенного хлеба, — наконец произнёс он.       Мун Чжо усмехнулся:       — Так и было. У тебя всегда была слабость к сладкому. Думаю, ей нравилось, что есть о ком поволноваться.       Чон У прижал язык к внутренней стороне щеки:       — А до этого? Ты говорил, что я был писателем?       — Был, — тихо произнёс Мун Чжо, подняв взгляд к редеющим облакам. — У тебя всегда была записная книжка. Короткие рассказы. Обрывки. Иногда воспоминания. Некоторые из них были прекрасны.       — Они у меня ещё есть?       — Нет, — мягко ответил Мун Чжо. — Ты сказал, что больше не хочешь их хранить.       У Чон У сжалось в груди:       — Почему?       — Ты однажды сказал мне, — в голосе Мун Чжо прозвучала почти тоска, — что они принадлежали кому‑то, кем ты уже не являешься.       Чон У посмотрел на свои руки. Они казались его руками. И в то же время не казались.       Он не стал спрашивать снова.       Мун Чжо не нарушал тишину. Он шел, свободно сцепив руки за спиной, будто они просто двое друзей, наслаждающихся днём.       Но каждые несколько шагов Чон У чувствовал, что тот наблюдает за ним.       Не мимолетный взгляд. Что‑то более долгое. Жадное. Та же тихая улыбка кривилась в уголках его губ — благоговейная, собственническая, словно он уже знал финал.       — Ты всегда так на меня смотришь? — спросил Чон У, не отрывая взгляда от дороги впереди.       — Например, как? — спросил Мун Чжо — Как будто я повесил луну на небо, — ответил Чон У.       Мун Чжо рассмеялся — тихо и с удовольствием:       — Только когда я не смотрю на солнце.       Чон У ненавидел то, насколько горело его лицо.       Дорога сузилась, поднимаясь в гору. Мун Чжо протянул руку, лишь слегка коснувшись его поясницы. Чон У не отодвинулся.       Ветер усилился, донося запах сосны и едва уловимые цитрусовые нотки. Тяжесть прошедшего дня вновь осела в его костях — густая и приглушённая, но он не сбавлял шаг.       — Раньше ты позволял мне касаться тебя чаще, — произнес Мун Чжо почти про себя.       — Разве? — спросил Чон У.       Мун Чжо хмыкнул.       — Не сразу. Но со временем. Ты уже не вздрагивал.       Чон У не ответил. В том месте, где только что была рука Мун Чжо, всё еще слабо пульсировало тепло, будто под кожей гудел провод.       Он подумал, что, наверное, уже устал от ощущения, что за ним следят. Вот только иногда, как сейчас, это его не беспокоило.       Возможно, именно это пугало его больше всего.       Они подошли к воротам, и Мун Чжо, кивнув, открыл их перед ним. Чон У прошёл вперёд, но перед тем, как войти в дом, обернулся.       — Сколько времени я уже здесь? — спросил он.       Улыбка Мун Чжо не затронула его глаз.       — Достаточно долго.

***

      Чон У не спал в ту ночь.       А может, и спал, но обрывками. Неглубокое дыхание. Полуоформленные мысли. Сны, растворявшиеся в тот миг, когда он открывал глаза.       Когда на следующее утро он пробрался на кухню, Мун Чжо уже был там: нарезал что‑то бледно‑зелёное.       Он поднял взгляд:       — Ты рано встал, милый.       Слова повисли в воздухе между ними.       Чон У не ответил. Просто подошёл к раковине и налил себе стакан воды. На вкус она была металлической.       — Всегда было непросто тебя разбудить, — сказал Мун Чжо, снова поворачиваясь к разделочной доске. — Ты мог проспать что угодно. Даже гром.       Чон У медленно отпил:       — Может, мне нравилось быть без сознания.       В ответ послышался тихий смешок:       — Может.       Мун Чжо осторожно, почти рассеянно, потянулся и убрал выбившуюся прядь волос со лба Чон У.       Его рука задержалась на полсекунды дольше, чем следовало.       — Ты всегда выглядел таким умиротворённым.       Чон У замер.       Воздух на кухне не изменился. Чай по‑прежнему слабо парил. Но что‑то в его позвоночнике напряглось, как будто туго натянутый провод.       Мун Чжо молча отвернулся к плите.

***

      Ему нужен был воздух.       Доев то, что смог осилить за завтраком, Чон У встал и направился к двери.       — Я выйду на улицу, — бросил он, не оборачиваясь.       Мун Чжо не стал его останавливать. Лишь слегка повернулся, руки все ещё мокрые после мытья посуды и проводил его взглядом.       Дверь со скрипом закрылась за ним. На улице бетонное крыльцо оказалось прохладным под босыми ступнями, местами шершавым — там, где потрескалась поверхность. Двор простирался тихий и неподвижный; под навесом криво стояла сушилка для белья. Влажные рубашки колыхались на ветру, края рукавов трепетали, словно пальцы.       Он потер руки. Воздух щипал кожу. Холоднее, чем он ожидал. Он не ушел далеко: спустился с крыльца и прислонился к стене дома, скрывшись из виду окна кухни.       Где‑то в кустарнике однажды чирикнула птица и затихла. Прошла минута. Может, больше. Затем изнутри донеслись шаги — медленные и размеренные, по деревянным половицам. Мун Чжо не окликнул его, но раз прошел мимо окна. Потом ещё раз. Хотел убедиться.       Чон У не отрывал взгляда от деревьев. Руки по бокам сжались в кулаки.       Он не солгал. Ему действительно нравилось быть без сознания. Это было проще, чем сейчас. Проще, чем ощущать все это: тепло в груди, которого он не заслужил, боль за ребрами, которая, возможно, когда‑то была любовью. Проще, чем пытаться разобрать, какие мысли принадлежат ему, а какие Мун Чжо оставил в его голове — камни в карманах, тянущие вниз.       Ветер изменился, бросая волосы в глаза. Он не поправил их.       Это был первый раз, когда он оказался на улице один с тех пор, как очнулся в той комнате. Это должно было ощущаться как свобода. Но не ощущалось. По‑настоящему — нет.       Он прислушивался к звукам внутри: к движению, шагам, чему‑нибудь. Ничего. Только ветер в деревьях и слабое жужжание с холмов. Может, цикада. Может, линии электропередач.       Жители деревни смотрели на него так, словно уже знали его. Словно чего‑то ждали. Но никто никогда не говорил, чего именно. Никто никогда не спрашивал, в порядке ли он.       А Мун Чжо…       Чон У провел рукой по волосам, выдохнув через нос.       Мун Чжо был осторожен. Всегда деликатен. Всегда наблюдал. Он ничего не навязывал. Не повышал голос и не загораживал дверь. Но Чон У все равно чувствовал себя скованным, словно каждое его решение продиктовано еще до того, как он его принял.       Возможно, это должно было пугать его сильнее. Возможно, поначалу так и было. Но теперь он не мог понять, страх это или что‑то совсем иное.       Он ждал, когда появится четкая грань, которую он сможет переступить. Момент, когда всё встанет на свои места, и он наконец скажет «нет» или уйдёт, или захочет этого.       Но этот момент не наступал. И в последнее время это чувство всё меньше походило на страх и все больше, на что‑то более тихое. Что‑то теплое.       Как будто его укрыли одеялом, а он не заметил, как стало холодно.

***

      В тот вечер Мун Чжо приготовил жареную скумбрию, аккуратно обжаривая кожу до тех пор, пока она не захрустела под краем лопатки. Подавал он её с маринованной редькой и паровым рисом. Каждое блюдо выглядело так, словно его готовили для фотографии.       Чон У едва притронулся к еде. Запах его не смущал, даже казался идеальным. Но от текстуры пищи у него сжималось горло.       Мун Чжо не стал ничего комментировать. Просто наполнил его стакан водой и ел медленно, словно ему некуда было спешить.       Чон У поковырял еду палочками, затем поднял взгляд.       — Ты точно не повар?       Мун Чжо выглядел удивленным.       — Точно.       Чон У не улыбнулся:       — Похоже, ты только и делаешь, что готовишь.       Повисла пауза. Затем он мягко произнес.       — Мне нравится заботиться о тебе.       Чон У снова замолчал.       После ужина они вместе убрали со стола, действуя в едином ритме: Мун Чжо вытирал столешницы, а Чон У ополаскивал миски. Никто из них не говорил ни слова. Закончив, Чон У задержался в дверном проёме между кухней и гостиной.       Мун Чжо уже устроился на диване с книгой на коленях. Чон У не мог понять, читает ли он на самом деле или просто ждет.       — Я не помню ничего из того, что ты мне рассказывал, — произнёс Чон У. Его голос звучал тихо, неуверенно.       Мун Чжо не поднял взгляда.       — Я знаю.       — Тогда как я могу знать, что это правда?       Он медленно перевернул страницу.       — Ты не можешь. Тебе нужно самому решить, верить мне или нет.       — С чего бы мне это делать?       На этот раз Мун Чжо поднял взгляд. Его глаза отражали свет:       — Потому что я никогда не лгал тебе.       Чон У не ответил. Но тяжесть этого ответа преследовала его до самого края комнаты.       Он двинулся к окну, словно под действием силы притяжения, чтобы посмотреть на что‑то, что не смотрит на него в ответ. Стекло было прохладным под его пальцами. За окном двор лежал неподвижный в лунном свете. Деревья едва шевелились от ветра, их тени были длинными и тихими.       — Ты всегда жил здесь? — спросил он, не оборачиваясь.       — Какое‑то время, — ответил Мун Чжо у него за спиной. — Достаточно долго, чтобы это место стало домом.       Чон У издал тихий звук:       — Для меня оно таким не кажется.       Последовала пауза.       — Тебе и в городе не нравилось, — сказал Мун Чжо. — Ты говорил, что чувствуешь, будто все пытается поглотить тебя. Здесь ты говорил, что снова можешь дышать.       Чон У обернулся, слегка нахмурившись.       — Значит, мне здесь нравилось?       Мун Чжо кивнул.       — Ты адаптировался. Люди так делают, когда оказываются там, где хотят быть.       Чон У сел на край дивана, теперь глядя на него.       — Ты говоришь так, будто я — это другой человек.       Улыбка не исчезла, но Мун Чжо не ответил.       Чон У постучал пальцем по подлокотнику:       — Я всегда был… таким?       — Каким?       — Тихим. Потерянным. Злым.       Прошла секунда.       — Ты всегда писал. Это помогало.       Взгляд Чон У метнулся вверх.       — Ты увлекался криминальными романами, — негромко продолжил Мун Чжо. — В основном Чандлером. Тебе импонировало, что в его книгах нет однозначно хороших людей, но некоторые пытаются поступить верно.       В сознании Чон У вспыхнул обрывок воспоминания: ночь, крыша, улыбка во тьме.       — Ты и сам писал роман, — добавил Мун Чжо.       Чон У искренне удивился:       — Я?       Мун Чжо кивнул:       — Как‑то раз ты зачитал мне первую главу. Был под градусом, вряд ли осознанно. Но я запомнил, как изменился твой голос. Ты звучал по‑настоящему.       Чон У смущённо потер шею:       — О чем была книга?       Мун Чжо смотрел прямо:       — О пианисте. Замкнутом, тихом. Но у него была другая жизнь, скрытая от всех       Чон У удивленно моргнул.       — Что за жизнь?       Пауза затянулась ровно настолько, чтобы её заметить. Затем Мун Чжо почти нежно произнёс:       — Он убивал людей.       Чон У уставился на него в изумлении.       — Ты очень вдумчиво его прописывал, — невозмутимо развивал мысль Мун Чжо. — Утверждал, что персонаж должен быть убедительным. Обаятельным. Таким, кого никто не станет подозревать.       Внутри у Чон У что‑то сжалось.       — Ты гордился тем, насколько живым получился герой, — уже тише сказал Мун Чжо.       Чон У выдохнул, осознав, что до этого сдерживал дыхание:       — Звучит… серьёзно.       Мун Чжо пристально посмотрел на него:       — Ты говорил, что сочинение о ком‑то худшем, чем ты сам, приносит облегчение.       Это заставило Чон У тихо и удивлённо рассмеяться. Он снова потер затылок, внезапно ощутив прилив тепла:       — Не уверен, что это похоже на меня.       Выражение лица Мун Чжо смягчилось.       — Мне нравилось наблюдать, как ты работаешь. Ты бормотал что‑то себе под нос, ругался на страницу, а потом зачеркивал всё и начинал заново.       Он промолчал.       — Ты был очень талантлив.       Их взгляды встретились. Выражение лица Мун Чжо изменилось: стало тихим, почти благоговейным. Казалось, он точно знал, что именно Чон У нужно было услышать и был готов ждать вечно, чтобы произнести эти слова.       В его сознании вновь вспыхнул обрывок воспоминания: Мун Чжо по ту сторону незнакомого стола, улыбающийся ему снисходительно в тускло освещённой комнате.       — Ты часто так на меня смотрел тогда, — тихо сказал Чон У.       — И сейчас смотрю.       Мгновение тянулось медленно и тихо, словно ни один из них не хотел сделать первый шаг. Пальцы Чон У сжались на подлокотнике. Кожа горела, обострилось ощущение каждого прикосновения.       Потом он моргнул, вынырнув на поверхность за глотком воздуха.       — Мне нужно поспать.       Мун Чжо кивнул:       — Иди. Я выключу свет.       Чон У поднялся. Ноги подкашивались, но он не позволил этому отразиться на лице.       — Спокойной ночи.       Улыбка Мун Чжо не дрогнула.       — Сладких снов, милый.

***

      Чон У внезапно проснулся — дыхание сбилось, а где‑то за ребрами пульсировало ощущение чего‑то утраченного.       Сон растаял слишком быстро: ни формы, ни сюжета, лишь чувство, вырванное из глубин подсознания. Кожа была покрыта испариной. Одеяло сползло к бедрам, а рубашка прилипла к телу, став второй кожей.       Он уставился в потолок, не шевелясь. Тьма была тихой. Привычной. Ему не нужно было видеть, чтобы понять, где он. Он ощущал это в прикосновении простыней, в привкусе сухости во рту, в медленной тянущей боли, скрутившейся узлом в животе.       Он медленно приподнялся — матрас прогнулся под ним. Кресло в углу было пусто.       И почему‑то от этого стало ещё хуже.       Он потер грудь, затем подбородок, словно что-то все еще прилипло к нему, будто кто-то слишком близко наклонился и вдохнул его запах. Кожа покрылась мурашками. Бедра болели. У него стоял.       Это был не просто сон. Дело в том, как он не отпускал — чья‑то рука лежала на коже, чьи‑то губы не до конца отстранились. Не касались, но и не исчезли совсем.       Жар опускался ниже. Тело обессилело: не хватало сил угнаться за толпой мыслей в голове, но возбуждение не проходило. Медленное и настойчивое. Оно было здесь и раньше, просто ждало, когда он его заметит. Он лежал неподвижно, позволяя этому чувству укорениться.       Что же он видел во сне?       Его тело, похоже, знало. Этот низкий пульс под одеялом. Слишком настойчивый, чтобы его игнорировать. Пальцы сжались в складках простыни. Он снова посмотрел в сторону кресла.       Не думай о нем.       Не думай о его голосе, о его руках, о том, как он смотрел на тебя, словно знал что‑то, чего не знал ты. Дело не в этом.       И все же ощущение не исчезало. Воспоминание, обман или призрак. Жар у спины. Дыхание у уха. Тяжесть, которой не было, но каким‑то образом присутствовал.       Он осторожно лег на спину, на этот раз с открытыми глазами. Тьма не задавала вопросов. Она просто позволяла ему потеть.

***

      Чон У не помнил, как уснул, но проснулся, запутавшись в простынях. На коже высохла испарина, а на кончике языка оставался едва уловимый металлический привкус. Утренний свет просачивался в окно, смягчённый зеленью деревьев — слишком нежный для того опустошения, которое он ощущал.       Он лежал не шевелясь. Тело успокоилось, но воспоминания — нет. Тот густой, тягучий жар прошлой ночи остыл, но не исчез. Он продолжал тлеть под кожей — статичное предупреждение в кровотоке.       Чон У откинул одеяло и сел. Рубашка перекрутилась на рёбрах; он одной рукой натянул её на место, сглотнув сухость в горле. Кресло по‑прежнему пустовало. Дверь была приоткрыта на несколько дюймов.       Пол пронизывал ступни холодом, пока он пересекал комнату. Дом уже должен был стать привычным: со всеми скрипами и тихими углами, но что‑то в нем по‑прежнему выбивало Чон У из равновесия.       Когда он вошёл в кухню, там пахло рисом и бульоном.       Мун Чжо стоял у плиты, медленно помешивая что‑то в кастрюле. Он обернулся, когда вошел Чон У, и улыбнулся. Ровно настолько тепло, чтобы это выглядело искренне.       — Ты проспал.       Чон У не ответил. Он сел.       Тихий звон — ложка коснулась края кастрюли.       — Опять кошмары?       Чон У пожал плечами.       — Не помню.       Мун Чжо оглянулся.       — Ты выглядел беспокойно.       — Ты наблюдал за мной?       — Я всегда наблюдаю, — сказал он так, словно в этом не было ничего особенного. — Просто на всякий случай.       Эти слова повисли где‑то между заботой и собственничеством. Чон У не стал спрашивать, что значит «на всякий случай». Он не был уверен, что хочет знать ответ.       Мун Чжо поставил перед ним миску: отварной рис, суп, несколько закусок. Все как обычно.       Чон У смотрел на еду, затем взял ложку.       — Тебе снятся сны? — спросил он.       Мун Чжо замер. Не настолько, чтобы выглядеть застигнутым врасплох, но достаточно, чтобы заметить. Его улыбка на этот раз стала тише. Скорее задумчивой, чем теплой.       — Уже нет.       Он сел напротив, сложив руки на столе, будто они были просто двумя людьми, завтракающими вместе.       Чон У больше ничего не сказал. Он не знал, что хотел услышать.       Затем кресло слегка скрипнуло — Мун Чжо наклонился вперед. Его голос звучал тихо.       — Ты раньше разговаривал во сне. Иногда я просыпался от того, что ты бормотал целые страницы своего романа. Это было прекрасно.       Ложка Чон У замерла на полпути.       Мун Чжо лишь улыбнулся, спокойно, с удовлетворением. Будто не сказал ничего странного.       Это была всего лишь очередная ниточка, аккуратно положенная к его ногам.

***

      День прошел тихо.       Чон У развесил последнее бельё на веревке. Руки потяжелели, пальцы покраснели и потрескались от прищепок. В доме слышался плеск воды: Мун Чжо мыл посуду после завтрака. Окно было приоткрыто, чтобы напомнить: он не один.       Они ходили вокруг друг друга без слов. Домашние дела перетекали от одного к другому по наитию, один заканчивал начатое другим       Позже, когда Чон У вошел в комнату, Мун Чжо ждал у двери, что‑то держа под мышкой. Без слов он протянул это вперед:       — Нашел на днях. Думаю, ты захочешь это забрать.       Он протянул книгу.       Потертый переплет, размягчившийся корешок, края уже начали обтрёпываться. Чон У едва взглянул на название, но что‑то в груди дрогнуло. Он медленно взял книгу, пальцы скользнули по помятой обложке. Это было его. Он не знал, откуда это понял, просто знал.       «Долгое прощание».              Он вспомнил, какой была на ощупь бумага. Строки, подчеркнутые ручкой. То, как корешок раскрывался на одних и тех же трёх страницах снова и снова. Он не помнил, как читал ее. Но что‑то в ней все еще жило, словно мышечная память для мозга. Он носил ее с собой. Загибал уголки страниц. Возможно, даже любил.       От веса книги в руках у него сжалось внутри.       — Я правда здесь жил? — спросил он, не поднимая взгляда.       Мун Чжо ответил без колебаний.       — Да.       Что‑то в груди Чон У снова сжалось. Он не знал, какого ответа ждал, но тот застал его врасплох. Он кивнул.       — Как долго?       — Некоторое время, я уже говорил, — мягко произнес Мун Чжо. — Мы не планировали оставаться. Но тебе здесь нравилось.       Чон У провел пальцем по краю обложки, зацепившись за оторванный уголок. Сердце билось слишком сильно для столь спокойного разговора.       — Я был счастлив?       Вопрос прозвучал тише, чем он хотел. Словно что‑то маленькое и раненное вырвалось из горла.       Мун Чжо не ответил сразу. Пауза затянулась, чтобы стать ощутимой. Чтобы Чон У начал готовиться к холоду.       — Был, — тихо сказал Мун Чжо. — Пока не заболел.       Это не особо удивило его. Его жизнь, казалось, существовала только в «до». До болезни. До пустых дней. До боли. Иногда взгляд Мун Чжо был таким, как будто он его похоронил и не перестал скорбеть.       Чон У не ответил. Слов не нашлось. Только тяжесть в груди, жжение в глазах и тихое дрожание чего‑то мягкого и предательского, разворачивающегося в горле.       Вместо ответа он кивнул, не доверяя своему голосу.       — Мне нужно забрать кое‑что в клинике, — сказал Мун Чжо спустя мгновение. — Хочешь пойти со мной? По пути домой можем зайти в кафе.       Чон У кивнул, пытаясь изобразить хоть подобие улыбки и не сумел. Мун Чжо мягко улыбнулся, коснувшись руки, сжимавшей книгу, когда проходил мимо.

***

      Город был тише обычного.       Атмосфера казалась приглушенной. Несколько местных проезжали на велосипедах или останавливались поболтать возле продуктового магазина, но их голоса не поднимались выше шепота. Чон У то и дело ловил на себе взгляды, однако никто не обращал на него внимания. Короткие улыбки. Смутное узнавание. Лишь отблески чего‑то, что он не мог точно определить.       Подозрение? Сочувствие?       Он не стал спрашивать.       Мун Чжо повел его вверх по склону к небольшому зданию с выцветшей вывеской над дверью. Запах антисептика не стал слабее с последнего его визита. Хотя, как он предполагал, здание весь день было закрыто, пока Мун Чжо ухаживал за ним дома.       — Мне нужно только кое‑что проверить, — сказал Мун Чжо, уже заходя за небольшую стойку. — Это ненадолго.       Чон У остался у двери, оглядывая комнату, в которой был несколько дней назад. Она оказалась уютнее, чем он помнил: потрепанный диван у стены, низкий столик с горшком, в котором кто‑то, возможно, он сам пытался сохранить жизнь растению.       Где‑то в задней части Мун Чжо перемещался по закрытой комнате. Доносился шорох бумаги, тихий скрип шкафа, поворот ключа в замке.       Чон У скользнул взглядом в сторону коридора. Одна из дверей была приоткрыта, ровно настолько, чтобы разглядеть край комнаты.       Стул. Металлический поднос. Одна из тех ярких регулируемых ламп.       Он задумался: не туда ли Мун Чжо отвел его той ночью. Было ли это первое место, где его уложили — полубессознательного, истекающего кровью, слишком обессилевшего, чтобы возражать? Началась ли здесь та знакомая боль в ребрах, под яркими лампами и тихими руками?       Во рту пересохло.       — Что случилось, дорогой? — спокойно спросил Мун Чжо, появившись       — Ничего, — ответил Чон У. — Просто жду.       Мун Чжо задержался на мгновение, взгляд стал острым, словно он пытался прочесть что‑то на лице Чон У.       Чон У не посмотрел на него.       — Все готово, — наконец сказал Мун Чжо, и они вышли на залитую солнцем улицу.       Мун Чжо направился к кафе госпожи Ом той же неторопливой походкой, засунув одну руку в карман. Он молча придержал дверь, и Чон У вошел внутрь.       В воздухе пахло жареным зерном и чем‑то сладким. Возможно, адзуки или каштаном. У кассы лениво вращался вентилятор. Госпожа Ом стояла за стойкой в своем привычном фартуке, улыбаясь.       — А вот и вы, — оживленно сказала она. — Мои молодые люди снова здесь. Я говорила остальным, что вы заглянете.       Чон У замешкался:       — Другим?       Она махнула рукой.       — Садитесь, садитесь. Я сейчас что‑нибудь принесу.       Они заняли уже знакомые места у окна. Мун Чжо устроился, опершись локтем на подоконник и устремив взгляд наружу. Он выглядел расслабленным, однако Чон У уже достаточно видел, чтобы понимать: так Мун Чжо всегда наблюдал за происходящим. Под маской, стараясь не задерживать взгляд надолго.       Чон У откинулся на спинку стула, стараясь не ерзать. Он сосредоточился на неровной текстуре стола, на сколе от кружки у края. В кафе было тихо. Немного жарко. Чисто, но с налетом беспорядка в углах. Он мог представить, как приходил сюда: терялся в лабиринте идей для историй и наполовину написанных сюжетов.       Он перебирал эти мысли, когда над дверью звякнул колокольчик.       Он автоматически поднял взгляд: в кафе снова вошел мужчина из хозяйственного магазина.       Сколько раз этот человек сюда заходит?       Чон У сделал ещё несколько шагов, прежде чем понял: это не тот мужчина из хозяйственного магазина. Просто его точная копия. То же лицо. То же телосложение. Те же пронзительные глаза. Но вошедший мужчина не вздрагивал. Не бормотал. Не улыбался слишком широко и не чесал несуществующие зудящие места. Его движения были осторожными, сдержанными. Рубашка — аккуратной, а осанка — застенчивой.       Госпожа Ом встретила его на полпути, молча вручив небольшой бумажный пакет. Затем она взглянула в сторону их столика — всего раз, чтобы подать какой‑то сигнал. Взгляд двойника последовал за её взглядом.       Сначала он посмотрел на Мун Чжо. Затем на Чон У.       — Ты вернулся, — тихо сказал он, и голос его оказался мягче, чем ожидалось. — Я как раз хотел спросить.       Чон У моргнул. Он не ожидал, что тот заговорит. Не ожидал, что голос будет таким… обычным.       Повисла пауза. Взгляд мужчины метнулся обратно к Мун Чжо, словно он спрашивал разрешения.       Мун Чжо не двигался. Он внимательно наблюдал за двойником.       Чон У ощутил странный спазм в груди. Он не знал, как реагировать на эту версию человека, с которым уже встречался: более спокойную, более сдержанную. Но отчего‑то не менее тревожную.       Мун Чжо заговорил тихо:       — Он кое-что помнит.       Двойник слегка кивнул, сжимая бумажный пакет:       — Мозг — штука запутанная. Иногда воспоминания возвращаются по кусочкам.       Затем, тише:       — Хорошо, что ты вернулся.       Чон У не знал, что на это ответить.       Мужчина слабо улыбнулся — улыбка не коснулась глаз и повернулся, чтобы уйти.       Чон У смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди нарастает напряжение. Выражение его лица, должно быть, обеспокоило Мун Чжо: тот провел рукой по столу, коснувшись его ладони.       Легкое прикосновение. Успокаивающее. Чон У не отстранился.       — Ты встречал его брата‑близнеца, — тихо пояснил Мун Чжо, — в хозяйственном магазине. Этот тоже подрабатывает по городу, занимается доставками. Держится особняком.       — Я забыл, что у него есть брат. Ты мне говорил.       Мун Чжо улыбнулся.       — Ты многое забываешь.       Госпожа Ом бесшумно вернулась и поставила на стол две чашки чая.       — Сейчас принесу еду.       Мун Чжо слегка кивнул.       — Спасибо.       Чон У обхватил чашку руками. Она была теплой, с землистым ароматом. Он на секунду уставился в окно, наблюдая за улицей: та же узкая дорожка, те же люди, проходящие мимо, словно так было всегда.       Чем дольше он смотрел, тем спокойнее становилось на душе. Это ощущение было непривычно легким, словно он делал это постоянно: сидел здесь, пил чай, наблюдал, как проходит день.       Рядом с человеком напротив, который принадлежал каждой версии этой жизни.       Через несколько минут принесли еду. Аккуратно расставленные миски и небольшие закуски. Госпожа Ом не ушла сразу.       — С каждым разом, когда я тебя вижу, ты выглядишь лучше, — улыбнулась она Чон У. — Надеюсь, скоро ты снова будешь писать здесь.       Чон У провел пальцем по краю чашки:       — Я часто тут бывал?       Госпожа Ом взглянула на Мун Чжо, который уже улыбался.       — Ты часто сюда приходил, — подтвердил он. — Ты повсюду носил с собой блокноты.       Госпожа Ом кивнула.       — Иногда ты сидел здесь часами.       — Тебе нравился вид, — добавил Мун Чжо. — Ты говорил, что люди становятся лучшими персонажами, когда не знают, что за ними наблюдают.       Чон У опустил взгляд на чай. Это не казалось тем, что он мог бы сказать. Но и неправильным это тоже не ощущалось.       — Ты не всегда оставался здесь, — продолжил Мун Чжо, словно вспоминая это для себя. — Часто ты приходил в клинику.       Чон У взглянул на него.       — Ты устраивался в уголке со своим блокнотом. Писал, пока я был занят.       Пауза.       — Ты говорил, что это помогает — быть рядом со мной.       Это не было напоминание, — скорее оттенок гордости. Он не отводил взгляда, внимательно следя за реакцией Чон У, будто проверяя, насколько крепка эта ниточка воспоминаний.       Госпожа Ом тихонько рассмеялась:       — Да вы тогда буквально друг от друга не отходили. Он даже обед тебе приносил.       Мун Чжо по‑прежнему смотрел на Чон У, не моргая.       — Тебе всегда было важно оставаться рядом.       Чон У растерялся. Картина, возникшая в воображении: он сам, уютно устроившийся неподалёку от Мун Чжо, погружённый в работу, пока за окном неспешно течет день, оказалась слишком живой, чтобы ее он принять. Слишком личной.       Он опустил глаза на чашку с чаем.       Мун Чжо все ещё смотрел на него — взгляд тяжелый, не мигающий, прикованный к его губам. Чон У ощутил, как это прикосновение взгляда проникает под кожу. Как глаза Мун Чжо скользят по его горлу, вниз по линии шеи, будто представляя каково это: прикоснуться.       Его пульс участился. Он сжал челюсти. Пространство между ними не сократилось, но стало напряжённым. Казалось, сам воздух сгустился.       Улыбка госпожи Ом не дрогнула, но взгляд ее переместился сначала на Чон У, затем на Мун Чжо. Она пыталась прочесть что‑то в этой тишине.       Она плавно поднялась.       — Оставлю вас, мальчики, поесть, — сказала она, отряхивая руки. — Позовите, если что‑то понадобится.       И ушла, не дожидаясь ответа.       Мун Чжо не отводил взгляд. Подперев подбородок рукой, он то и дело касался губы мизинцем, будто ладонь двигалась сама по себе. Взгляд его потемнел: стал тяжелым, неотрывно следя за тем, как пальцы Чон У скользят по чашке, за каждым его поверхностным вдохом.       Кожу Чон У покалывало. Он сжал колени под столом.       Если бы Мун Чжо сейчас наклонился через стол…       Он не стал заканчивать эту мысль.       Мун Чжо вдруг моргнул: что‑то в его взгляде мгновенно переменилось.       — Тебе стоит поесть, — тихо сказал он, выпрямляясь.       Они задержались в кафе лишь ненадолго.       Госпожа Ом вернулась из подсобки с веселым замечанием о том, что сегодня закрывается пораньше, и Мун Чжо воспринял это как сигнал к уходу. Чон У последовал за ним на прохладный воздух позднего дня.       Улица немного опустела. Где‑то захлопнулись ставни. Кто‑то подметал ступеньки перед магазином. Обычные дела.       Они не спеша направились домой.       Небо приобрело мягкий серо‑голубой оттенок, воздух стал прохладнее, наполнившись той тихой умиротворённостью, что наступает перед полной темнотой. Взгляд Чон У то и дело скользил по деревьям вдоль дороги, опускался к трещинам на тротуаре, скользил по неподвижным крышам домов, мимо которых они проходили. Словно что‑то в этом мире могло окликнуть его. Словно, если он будет смотреть внимательнее, то что‑то встанет на свои места.       Однако ничего не случилось.       Некоторое время единственным звуком были их шаги. Мун Чжо не говорил ничего. Он никогда не торопил его.       Когда они подошли к дому, внутри уже горел свет, должно быть, Мун Чжо установил таймеры. Чон У остановился прямо у двери, опустив руки по бокам. По дороге домой он почти не разговаривал. Мун Чжо тоже молчал. Но что‑то между ними изменилось.       Дело было не в прикосновении, едва ощутимом касании пальцев, а в том, как Мун Чжо посмотрел на него, что не давало ему покоя.       Чон У сглотнул. Заходя вглубь комнаты, он скользнул взглядом по книжным шкафам, по столу, по фотографии в рамке: на низком комоде стояли они вдвоём. Он не помнил, как позировал для этого снимка, но на нем он улыбался. Они оба улыбались.       Он подошёл к шкафам, разглядывая названия, которые должны были быть ему знакомы. Некоторые действительно были знакомы. Он читал этих авторов, цитировал их в набросках эссе, но корешки книг не пробуждали ничего, кроме узнавания. Ни утешения. Ни воспоминаний. Лишь фрагменты, которые никак не складывались воедино.       Позади он ощутил присутствие Мун Чжо раньше, чем услышал его: воздух замер, тихо скрипнули половицы под смещенным весом.       — Тебя что‑то беспокоит? — шепотом спросил Мун Чжо.       Чон У не обернулся.       — Ты продолжаешь говорить вещи. Продолжаешь смотреть на меня так. Как будто я должен это чувствовать.       Мун Чжо ответил не сразу. Когда он заговорил, голос его звучал мягче, чем прежде:       — Я не жду, что ты вспомнишь. Я просто хочу, чтобы ты понял.       Пальцы Чон У слегка сжались на полке.       — Ты сказал, что это помогает, — продолжил Мун Чжо, повторяя его слова из кафе. — Быть рядом со мной.       Чон У закрыл глаза. Эта часть… казалась правдой. Даже сейчас, несмотря на провалы в памяти, смятение и приглушенный гул тревоги под кожей. Даже сейчас что‑то в том, чтобы стоять так близко к Мун Чжо, заставляло остальной мир растворяться. Не то чтобы становилось безопаснее. Просто… тише.       Он открыл глаза и снова посмотрел на фотографию. Те же лица. Тот же дом. Жизнь, которую он не помнил, но, возможно, прожил. Возможно, до сих пор живёт.       — Я устал.       Мун Чжо не остановил его, когда он отошел. Не последовал за ним. Просто остался на месте, запоминая, как он уходит.       Чон У двинулся по коридору, не зная, избегает ли он чего‑то или, наоборот, приближается к этому. Взгляд его задержался на закрытой двери, чтобы мысль вернулась. Что, если зайти туда снова? Что ещё может оказаться внутри, если у него будет время?       Остановит ли его Мун Чжо? Или просто будет наблюдать?       Он постоял ещё секунду, и этот вопрос мерцал в его глазах. Но он устал. Слишком устал, чтобы искать то, что, возможно, не захочет найти.       Он отвернулся и пошепошельше.       В спальне было тихо. Спокойно.       Чон У сел на край кровати, свободно сцепив руки. Взгляд его был устремлен в пол, он обдумывал события дня, размышляя о той жизни, в существовании которой так уверены все остальные.       Кафе. Клиника. Спокойные кивки людей, которые приветствовали его так, будто ничего не изменилось. Он всего лишь ненадолго вышел и тут же вернулся. Будто все, что произошло раньше, теперь не имело значения.       Может, и не имело. Может, проблема была в нем.       Его мысли бесконечно крутились на одном месте, не находя выхода. Он не мог доказать, что окружающие ошибаются. Не мог ткнуть пальцем в нечто конкретное и заявить: «Этого не было! Это не про меня!» — не тогда, когда все вокруг складывалось так безупречно. Не тогда, когда взгляд Мун Чжо словно безоговорочно признавал: он уже здесь, на своем месте.       Может, так оно и есть. Может, проще было бы просто перестать дергать за эти ниточки.       Позволить всему быть правдой. Прекратить задавать вопросы, на которые, похоже, никому больше не нужны ответы.       Но что‑то внутри него все равно сопротивлялось. Все равно замирало в нерешительности. Все равно не ощущалось правдивым.       Он уставился в пол, сжав челюсти.       — Я вас, черт возьми, не знаю, — пробормотал он тихо, без эмоций. — Никого из вас.       Но в груди жгло не от гнева, от этого тянущего ощущения. От медленной, нежелательной боли, которая не имела ничего общего со страхом. Что‑то другое проникало под кожу. Что‑то, что труднее было игнорировать.       Что‑то слишком похожее на желание.       Он просидел так какое‑то время, не двигаясь. Воздух успокоился, а тишина опустилась. Сидел, ожидая, что внутри него что‑то сдвинется. В конце концов, тяжесть комнаты стала невыносимой.       И он отправился искать того единственного человека, который, возможно, знал, как унять это чувство. Кто понимал, что значит гореть изнутри и в любом случае оставался рядом.       Мун Чжо сидел на диване: в одной руке он небрежно держал книгу, другая лежала на подушке. Свет лампы касался его виска, подчеркивая линию щеки и изгиб брови. От этого он выглядел мягче.       Чон У долго стоял в коридоре. Смотрел.       — Сегодня ты не в кресле, — наконец сказал он. Голос звучал грубо, с сухой хрипотой.       Мун Чжо перевернул страницу.       — Ты стал засыпать сам. Я подумал, что тебе не нужно больше моего присутствия.       Эти слова отчего‑то странно отозвались внутри. Чон У не ответил, вместо этого шагнул ближе.       — Ты все еще сидишь там? После того, как я засыпаю?       Губы Мун Чжо дрогнули.       — Иногда.       Тогда Мун Чжо поднял взгляд. Глаза спокойные, непроницаемые, но он смотрел на Чон У слишком пристально, чтобы это можно было счесть безразличием.       Чон У стоял в нескольких шагах, как будто прирос к месту. Он не отрывал взгляда от Мун Чжо в приглушенном свете, следил за медленным ритмом его дыхания. За тем, как поднимается и опускается грудь, за линией его губ, за тем, что Мун Чжо так и не отвел глаз.       Кожа горела.       — Ты мне снишься.       Что‑то промелькнуло на лице Мун Чжо. Не совсем удивление. Мимолетное, но жгучее, словно вспыхнула искра.       Чон У сглотнул. Во рту было сухо.       — Я не знаю, воспоминания ли это.       Мун Чжо ничего не ответил. Он не шевельнулся, не моргнул, не стал дышать громче. Но смотрел так пристально, что у Чон У свело живот. Он ждал. Слышал все это уже сотню раз, нуждаясь услышать снова.       Сердце Чон У стучало громко и неумолимо, пытаясь увлечь за собой все его тело. Ему было слишком жарко, он не находил себе места: какая‑то часть его уже всёюе решила, а остальное — следовало за ней.       — Я любил тебя? — спросил он. Слова вырвались тихо, дрожаще, с надломленными краями.       Последовавшая тишина была недолгой, но пронзила его насквозь.       — Не сразу.       Это отозвалось где-то в глубине его груди остро. Он не понимал, что это значило: «да» или просто ложь, которую Мун Чжо придумал, чтобы упростить историю. Но это все равно его задело. Пульс участился. Ноги пришли в движение. Шаг. Еще один. И вот он уже настолько близко, что его колено коснулось подушки между ног Мун Чжо.       Он не осознавал, что делает, знал только, что приблизился больше, чем позволял себе. И он не мог отстраниться.       В груди ныло. Кожа горела, тело сковывало напряжение. Ему нужно было, чтобы что-то поддалось. Чтобы что-то сломалось. Но Мун Чжо оставался абсолютно неподвижным, его руки покоились на коленях, а взгляд был прикован к Чон У, будто это было единственное, что удерживало его на ногах.       — Ты просто будешь сидеть? — спросил он, затаив дыхание на полуслове.       — Ты не велел мне делать что-то еще.       Это что-то нарушило. Вздох, звук — наполовину смешок, наполовину потребность, и вот Чон У снова движется, не раздумывая, опускаясь, будто его тело ждало этого момента. Одно колено на диване, затем другое. Он оседлал бедра Мун Чжо, ноги сжали его талию, а тело наклонилось вперед. Мун Чжо выдохнул — воздух застрял у него в груди.       Чон У приблизился, все его тело дрожало. Он не знал, что это было — желание, утешение, капитуляция, но это уже происходило. Его руки сами потянулись к плечам Мун Чжо. Лицо замерло в нескольких сантиметрах, дыхание стало прерывистым, а взгляд прикован к губам, о которых он не мог перестать думать.       Их носы соприкоснулись. И наконец, наконец-то, он поцеловал его.       Поначалу это было легко. Осторожно. Нерешительное прикосновение губ, словно проверка двери, которую он не уверен, нужно ли было открывать, но она не захлопнулась. Мун Чжо не остановил его. Даже не пошевелился. Его губы слегка приоткрылись, и он остался неподвижен, если не считать легкую дрожь дыхания между ними, будто это было то, чего он ждал, но не решался прикоснуться.       — Раньше ты целовал меня так, — прошептал он, слова коснулись губ Чон У. — Когда не мог уснуть.       Грудь сжалась. Не только от нервов, но и от чего-то более глубокого, горячего, поднимающегося из глубины.       Он поцеловал его снова.       Медленнее, но не мягче. Увереннее. Его губы двигались по губам Мун Чжо. На этот раз он действительно хотел этого — все, что он сдерживал, уже вырвалось наружу. Пальцы впились в ткань рубашки Мун Чжо, притягивая их тела ближе, пока не осталось места для мыслей.       Мун Чжо выдохнул ему в губы, коротко и быстро, и Чон У продолжил. Поцеловал глубже. Челюсть расслабилась, язык коснулся губ Мун Чжо без колебаний. Внизу живота закручивался жар, пульсируя в каждой точке соприкосновения. Пальцы сжались, руки дрожали от силы, с которой он держался.       Этого было недостаточно. Он не мог остановиться, не мог быть ближе. Звуки, которые они издавали: его собственное прерывистое дыхание, влажный шепот их губ, легкий спазм в горле Мун Чжо при движении бедер заглушали все остальное.       Затем Мун Чжо дотронулся до него. Его рука легла на затылок Чон У — теплая и осторожная, а большой палец скользнул чуть ниже уха. От этого ощущалось все ярче.       Чон У не успел осознать, как издал звук что-то среднее между вздохом и стоном, оборвавшимся на полуслове. Его тело подалось вперед: губы стали двигаться резче, отчаяннее. И тут Мун Чжо ахнул.       Этот тихий звук, раздавшийся так близко, что его можно было почувствовать на губах, почти лишил Чон У самообладания. Он замер.       Его губы остались приоткрытыми. Дыхание застряло в горле. Он слегка отстранился: не слишком далеко, но достаточно, чтобы снова ощутить воздух между ними и возненавидеть его.       Его руки сжимали рубашку Мун Чжо, кулаки были стиснуты. Грудь вздымалась слишком быстро. Губы были влажными. Каждая клетка его тела казалась обнаженной.       Мун Чжо молчал.       Он просто смотрел, широко раскрыв глаза и едва дыша, будто не мог поверить в то, что только что случилось.       Чон У почувствовал, как все обрушилось на него разом. Жар прилип к лицу. Сердце никак не хотело успокаиваться. Руки Мун Чжо лежали на нем.       Он резко отпрянул. Ноги не слушались, но он поднялся, спотыкаясь, когда встал с дивана.       — Мне нужно поспать, — сказал он. Слова прозвучали слишком громко и слишком быстро.       Он не стал ждать ответа. Не оглянулся. Просто вышел и закрыл за собой дверь, не в силах унять дрожь в руках.