Некоторая версия нас

      Первое, что заметил Чон У — свет.       Мягкий. Слишком мягкий. Бледный, пробивающийся сквозь тонкие занавески, преломляющийся на незнакомых стенах. Он не жёг, как больничные оптические лампы.       Затем пришла боль — глухая, непрерывная пульсация за глазами, отдающаяся в черепе, словно ушиб. Шея казалась не такой, как должна быть. Ребра — ещё хуже. Левая рука не двигалась без того, чтобы всё тело не отозвалось протестом. Однако он всё равно пошевелился.       Тихий стон вырвался из него, когда Чон У сдвинулся на мягких простынях, которые явно не были его. Они пахли едва уловимым ароматом сосны и мыла — слишком чистыми и удобными. Его тело застыло.       Это была не его кровать. Не его квартира. Он не слышал привычных звуков уличного движения снаружи, не ощущал, как здание «дышит» вокруг, не различал шагов в коридорах. Во рту пересохло. Язык казался опухшим.       Что-то скрипнуло. Он медленно повернул голову, взгляд с трудом скользил по комнате, пока не наткнулся на фигуру, сидящую рядом в полумраке.       Мужчина. Светлая кожа, гладко выбритый, с тёмными волосами, аккуратно зачёсанными за уши. На нём был мягкий голубой свитер, и он сидел в тишине, наблюдая за Чон У с такой неподвижностью, которая обычно свойственна религиозным моментам. Его улыбка была спокойной. Тёплой. Как будто он ждал.       — Ты проснулся, — сказал мужчина.       Чон У не ответил. Его грудь поднималась и опускалась короткими, неровными рывками — лёгкие забыли, как дышать в ритме. Что-то инстинктивное сжалось у него в животе — острое, электрическое, словно толчок, заставляющий бежать. Но его тело оставалось неподвижным, будто страх не находил выхода. Мужчина наклонился вперёд, положив предплечья на колени.       — Не двигайся слишком быстро. Ты был без сознания долгое время.       — Где я? — прохрипел Чон У.       — Тихий городок. Не далеко от гор, — голос мужчины был мягким, низким. — Ты отдыхал.       Это был не тот ответ, который он хотел услышать.       — Почему я здесь?       Мужчина слегка наклонил голову, задумавшись.       — Ты попал в аварию. Был… пожар. Ты не помнишь?       Чон У моргнул. Он не помнил. Вопрос едва успел сформироваться, как тут же растворился.       Он изучил лицо мужчины. Не было ни проблеска узнаваемости. Ни имени, ни воспоминания. Только странная тишина в воздухе между ними и тревожное ощущение, что на него смотрят слишком нежно.       — Кто вы?       Выражение лица мужчины не изменилось. Улыбка стала мягче.       — Друг.       Это было неправильно.       — Я не… — Чон У приподнялся. Боль вспыхнула в рёбрах. Рука подкосилась. Комната закружилась. Мужчина оказался рядом — руки на плечах. Не грубо, но уверенно.       — Осторожно, — прошептал он, уложив Чон У обратно на подушки. — Твоё тело ещё заживает. Тебе повезло.       Чон У вздрогнул, но не смог отстраниться. Его конечности казались тяжёлыми, далёкими — будто принадлежали кому-то другому. Каждый сустав ныл, каждый вдох царапал. Движение было не просто болезненным. Оно казалось неправильным.       Мужчина повернулся, потянувшись к тумбочке. Чон У услышал лёгкий звон стекла, прежде чем увидел его. Вода, прозрачная и полная до краёв. Он не помнил, чтобы просил её.       Мужчина помог ему держать чашку, одна рука направляла её к губам.       — Маленькими глотками.       Первый глоток обжёг. Вода была слишком холодной, слишком резкой для горла, словно глоток воздуха после слишком долгого пребывания под водой. Руки дрожали вокруг стакана, но мужчина не отпускал.       — Мне нужно позвонить кому-нибудь, — попросил Чон У, отстраняясь. — Родственникам, может быть. Или…       — Никого нет, — ответил мужчина. — Никто не искал тебя.       Тишина повисла между ними, как дым.       — Ты ничего не помнишь? — спросил мужчина, всё ещё держа стакан.       Чон У посмотрел на свои руки. Они казались ему чужими.       — Нет, не помню.       Мужчина кивнул.       — Всё в порядке. Теперь ты в безопасности.       Он произнёс это как клятву. Или как напоминание. Или, может быть, как что-то отрепетированное им — как что-то, что он уже говорил и не раз.       Он сказал это, не отводя взгляд, пристально смотря на Чон У, словно тот являлся чем-то потерянным и драгоценным. Как будто он снова принадлежал ему.       Вода тяжело осела в желудке. Он не осознавал, насколько сильно хочет пить, пока не выпил её. Когда мужчина поставил стакан, Чон У переключил внимание на свою руку, слегка дрожащую, перевязанную от локтя до запястья.       — Как долго я здесь? — спросил он.       Мужчина ответил не сразу. Он взял с тумбочки небольшую миску — фарфор с отколотым краем, и помешал её содержимое ложкой. В воздухе витал аромат рисовой каши, приправленный чем-то сладким.       — Восемь дней, — сказал он, не глядя на Чон У.       — Восемь?       — Ты был без сознания три часа. Остальное же время… твоя лихорадка не спадала, — он обмакнул ложку и поднял её. Тебе нужно поесть.       Чон У колебался.       Всё в нём хотело отказаться —спросить, кто, чёрт возьми, этот человек и почему он ведёт себя так, будто всё это имеет смысл. Но живот предательски урчал, и тело не слушалось. Боль под рёбрами усиливалась с каждым вздохом.       Он открыл рот. Ложка вошла.       Мужчина улыбнулся.       — Хорошо.       Чон У съел ещё три раза с руки, прежде чем нашёл в себе силы взять миску. Мужчина не сопротивлялся, лишь смотрел на него тёплым и ласковым взглядом. Каша была… вкусной. Знакомой. От этой мысли его затошнило.       — Я сделал её такой, какой ты любишь, — начал мужчина, — мягкой и не слишком солёной. Ты раньше жаловался на то, что она вязкая.       Он замолчал, а затем добавил:       — Ты сказал, что на вкус она как клей.       Чон У поднял взгляд. Острый и беспокойный.       — Когда я это говорил?       Пауза была слишком длинной.       — Ты не помнишь?       — Нет. Я же говорил: я ничего не помню.        В глазах мужчины что-то мелькнуло. Не удивление, ни разочарование. Скорее, что-то терпливое — ожидание.       Он снова улыбнулся, на этот раз мягче.       — Всё хорошо. Память вернётся.       Когда миска опустела, он взял её и молча убрал в сторону. Мужчина потянулся через колени Чон У, чтобы поправить одеяло. Движение было лёгким и таким привычным, что у Чон У по коже прошли мурашки.       Он замер. Плечи напряглись, пока руки мужчины висели над ним слишком долго.       Он остановился.       — Извини, — сказал мужчина. —       Привычка.       Чон У с трудом сглотнул. Он сжал пальцами одеяло, не совсем понимая, зачем произнёс это, но слова всё равно вырвались.       — Простите.       Это заставило мужчину остановиться.       Он пересёк комнату. Медленно и сосредоточенно, подойдя к окну. Мужчина поднял руку, раздвигая занавеску, впуская белый свет. Он не обернулся.       — Здесь ты в безопасности, — повторил он тихо, но уверенно. — Тебе больше не о чем беспокоиться.       Чон У не ответил. Он не отрывал взгляда от отражения мужчины и продолжал наблюдать за ним. Даже сейчас.       Часть его хотела спросить: «От чего именно я должен быть защищён?» И часть его уже знала, что ответ ему не понравится.       Мужчина ещё минуту молча стоял у окна, опираясь рукой на раму. Резко повернулся и снова неторопливо пересёк комнату. Он сел у кровати, не сказав ни слова.       Через несколько секунду он потянулся за маленькой бутылочкой на тумбочке, достав две таблетки и аккуратно положил их в неглубокую тарелку, прежде чем предложить Чон У.       — От боли, — выдохнул он. — И от жара.       Чон У уставился на них. Маленькие, круглые. Никаких знакомых ему отметин. Недоверие, должно быть, отразилось на его лице, потому что мужчина тихонько рассмеялся — без негатива, с лёгким весельем.       — Они не отравлены. Я давал их тебе всю неделю. Как видишь, ты не умер.       Не совсем утешительно.       — Я не знаю кто вы.       Его голос звучал тверже, чем прежде.       — С чего бы мне тебе доверять?       Мужчина сначала ничего не ответил. Выражение его лица изменилось — любопытство. Он обдумывал вопрос. Улыбнулся. Без злости, однако уж слишком спокойно. Как будто ответ был очевиден.       — Потому что я не сделал тебе больно, — ответил он.       Пауза.       — Потому что ты всё ещё жив. И продолжаешь лечиться.       Он протянул стакан с водой, осторожно держа его обеими руками.       Чон У переводил взгляд с воды на мужчину, на таблетки.       — Как вас зовут? — спросил Чон У.       Последовала едва заметная пауза.       Мун Чжо.       Снова та же улыбка. Спокойная. Терпеливая. Как будто имя было даром, а не ответом.       Чон У принял таблетки. Он не поблагодарил его. Он смотрел на лицо Мун Чжо, пока глотал.       Всего на секунду, просто чтобы посмотреть, изменилось ли что-нибудь.

***

      Конец дня расплывался, теряя четкие очертания.       Он помнил, как тот помогал ему дойти до ванной — неловко, больно, унизительно, но, казалось, Мун Чжо это нисколько не смущало. Помнил, как сидел на кровати, обмякший от изнеможения, пока мужчина тихо двигался по дому, напевая что-то себе под нос. К его рукам поднесли чашку чая — теплую, ароматную. Рядом оставили книгу — корешок уже был потрепан, хотя у него не было даже сил приподнять обложку.       Время не текло, а таяло. Он чувствовал себя фотографией, на которую пролили воду. Смазанной, бесцветной, деформированной по краям.       В какой-то момент пришёл сон.       Сон не ощущался сном. Он стоял босой в коридоре, который слишком далеко тянулся в обе стороны — длинный, серый, бесконечный. Свет над головой гудел и мерцал, и эта вибрация отдавалась в его зубах. Каждый раз, когда он моргал, стены менялись — облезлые обои, затем голый бетон, что-то мягкое и пульсирующее, словно кожа.       Он двинулся вперед. Пол был холодным, скользким от чего-то, что липло к его ступням. Его руки были в крови. Он не знал, почему. Стены вдыхали и выдыхали в такт его дыханию, но позади что-то дышало громче.       Он проходил мимо дверей. Каждая приоткрыта. Каждая что-то шептала. Имя. Рыдание. Крик. Он шел дальше.       Коридор изогнулся. Не повернул, а именно изогнулся. Будто позвоночник, хрустнувший на середине шага. Потолок сложился сам в себя. Воздух стал густым, металлическим и горячим. Он не понимал — падает он или бежит, как вдруг увидел это.       Эту улыбку.       Парящую в конце коридора, такую же яркую и чужеродную, как картина, повешенная в скотобойне. Слишком широкую. Слишком белую. Ни к чему не прикрепленную. Просто улыбку, что ждала.       «Милый.»       Голос обвил его ребра.       Он рванулся бежать, но пол прилипал к ногам, липкий и скользкий. Из него тянулись руки, пальцы скользили по лодыжкам. Раздался смех, низкий, знакомый. Он врезался в стену, которой мгновение назад не было.       Чон У резко вдохнул и проснулся, спина была влажной от пота, а простыни спутались вокруг его ног. Кожа горела, словно он все еще был в плену у кошмара. Было еще темно. Ни часов. Ни звуков. Тишина давила, как ткань, прижатая ко рту.       Он увидел движение в углу. Фигуру в кресле у окна.       Мун Чжо. Сидел спокойно, руки сложены на коленях. Наблюдал.       — Ты разговаривал во сне, — сказал он.       Чон У слишком резко сел и вздрогнул от боли, схватившись за ребра.       — Мне приснился сон, — пробормотал он. Его пульс все еще бешено стучал.       — Кошмар, — мягко поправил Мун Чжо. — Они снятся тебе с первой ночи. Это нормально.       Он встал и подошел, но не прикасался. Просто смотрел на Чон У с чем-то средним между сочувствием и обожанием.       — Я остался здесь на случай, если тебе что-то понадобится, — добавил он спустя мгновение. — Раньше тебя это успокаивало.       Чон У прищурился.       — Раньше?       Улыбка Мун Чжо не дрогнула.        — В другое время.       Он посмотрел на Чон У еще мгновение, словно откладывая что-то на потом. Затем вернулся в кресло и снова сел. Его поза не изменилась. Неподвижный. Внимательный. Как будто просто наблюдать за тем, как спит Чон У, было достаточно.       Чон У осторожно откинулся на подушки, но тело оставалось напряженным, взвинченным отголосками того, что он видел в темноте. Он не попросил Мун Чжо уйти.       Тот оставался безмолвным.       В конце концов, тишина стала давить так сильно, что притупила все острые ощущения. Глаза Чон У горели. Грудь ныла от усилия оставаться настороже. И где-то между одним вдохом и другим всё поплыло.       Он не помнил, как закрыл глаза. Но когда он снова открыл их, было утро. Свет просачивался в комнату сквозь тонкие занавески. Мягкий. Бледный. В воздухе слабо витал запах чего-то тёплого. Возможно, хлеба.       Кресло в углу было пустым.       И на это должно было принести облегчение.       Он медленно сел, ожидая боли, и получил ее. Она пронзила ребра и плечо, словно запоздалое наказание. Он скрипнул зубами, но не остановился. Стакан с водой на тумбочке был наполнен заново. Постель застелена. Его тело ощущалось чистым. Кто-то сменил ему повязки, пока он спал, хотя Чон У и этого тоже не помнил.       Спустить ноги с кровати было ошибкой. Мир накренился. Спазм тошноты ударил прямо в живот и ему пришлось упереться обеими руками в матрас, чтобы не упасть. Ноги казались чужими — одни атрофированные мышцы и дрожь. Но он стиснул зубы и попробовал снова.       Деревянный пол был холодным. Твердым. Настоящим под его ногами.       Он встал, пошатнулся, удержался. Каждый шаг по комнате ощущался как проверка старой травмы, которую он не помнил, как получил. Стены были мягкого кремового цвета, пол — теплого дубового оттенка. На маленькой полке у окна стояли книги, а наверху — несколько фотографий в рамках: пейзажи, озеро, людей не было. Ничего, что говорило бы ему, кто здесь живет.       Он пересек комнату к двери напротив кровати, его шаги были слишком тихими на половицах.       Вблизи она выглядела заурядной — дерево, стертое до гладкости по краям, латунная ручка, потускневшая от времени — но что-то в его желудке всё равно сжалось.       Его пальцы сомкнулись вокруг нее. Сначала он повернул осторожно, скорее из осторожности, чем из сомнений, но ручка поддалась лишь на долю, прежде чем остановиться. Он моргнул, попробовал снова, медленнее, увереннее — на этот раз прислушиваясь, словно сопротивление могло само себя объяснить.       Ничего.       Он прижал ладонь к двери, затем обе, пытаясь упереться, и повернул еще раз, надавив сильнее, чем планировал. Дерево не поддалось. Тишина за его спиной — тоже.       Заперто.       Он замер так — лбом почти касаясь косяка, дыхание участилось, ладони остывали на ощупь дерева — будто Чон У хотел не столько открыть ее, сколько доказать, что она может открыться. Но она не открылась. И теперь он не знал, что с этим делать.       Он отступил и осмотрелся. Ни телефона. Ни часов. Ни острых предметов. Единственная другая дверь — в дальнем конце стены — вела в маленькую ванную и была приоткрыта. Он подошел к ней, распахнул ее шире и зашел внутрь.       Сначала его поймало зеркало, отражая кого-то, кого он едва узнавал. Он выглядел хуже, чем помнил. Худее. Бледнее. Губы потрескались. Под глазами были синяки.       За его спиной спальня застыла в стекле неподвижной. Ждала, когда он заметит то, чего еще не видел.       Вместо этого из коридора за запертой дверью послышались шаги. Чон У отошел от ванной.       Щелкнул замок, и дверь открылась внутрь. На пороге стоял Мун Чжо со сложенным полотенцем в одной руке и пузырьком с таблетками в другой.       — А, — произнёс мужчина, улыбаясь. — Ты уже поднялся.       Чон У не ответил.       Мун Чжо вошел и поставил пузырек с таблетками на маленький столик у кровати. — Тебе следовало подождать меня, — мягко добавил он. — Ты еще не окреп.       Держа дистанцию, Чон У спросил:        — Почему дверь заперта?       Мун Чжо замолчал.       — Это старый дом, — легко ответил он. — Дверь заедает. Особенно по утрам.       Чон У уставился на него. Мун Чжо не отвел взгляд. Он медленно, не спеша, двинулся к нему и протянул полотенце.       — Я как раз собирался помочь тебе умыться.       Чон У взял его, сам не желая того. Его пальцы сомкнулись вокруг полотенца еще до того, как он осознал, что делает. Этот жест казался рефлекторным. Естественным. Как что-то, что они уже проделывали прежде, хотя никаких воспоминаний об этом у него не было.       Улыбка Мун Чжо стала шире.             — Я налью тебе воды, — промурлыкал он, уже поворачиваясь к ванной.       Чон У смотрел, как он уходит, звук его шагов уже растворялся в тишине. Что-то медленно и неотвратимо скручивалось в глубине его живота, сжимаясь все туже, чем дольше он стоял неподвижно.       Дверь была заперта. Он спросил — почему.       И Мун Чжо солгал.       Не грубо и не чтобы напугать. Просто... мягко. Как будто это было что-то, что не обязано было быть правдой, чтобы быть сказанным. Как будто Чон У не заметит. Или не придаст значения.       Он не повысил голос. Даже не отвел взгляд.       И именно это засело в памяти. Та часть, от которой Чон У, казалось, не мог избавиться.       Потому что это прозвучало по-доброму. Успокаивающе. Как колыбельная, предназначенная для того, чтобы вернуть его на место.       И несмотря ни на что — несмотря на то, что он знал, что все в порядке — какая-то маленькая, ноющая часть его все еще хотела верить, что это было задумано именно так.

***

      Ванна помогла по-своему. Жар проникал в мышцы, притупляя остроту ощущений. Он помыл лицо, волосы, смыл пот с кожи. Все еще оставались места, до которых Чон У не мог дотянуться без боли, но вода делала их терпимыми.       К тому времени, когда он вышел, зеркало полностью запотенело. Он провел тыльной стороной ладони по запотевшей поверхности — ровно настолько, чтобы увидеть свое отражение и заметил что-то в углу раковины.       Оно, должно быть, было там и раньше. Он просто не обратил внимания. Его тело издавало слишком громкие звуки. Мысли были разбросаны.       Две зубные щетки стояли в стакане рядом с краном.       Один бренд. Разные цвета.       Одна выглядела новой, щетина аккуратная. Другая была мягкой по краям, растопыренной там, где чья-то рука со временем ее износила. Он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел, пока пар снова медленно затягивал стекло.       Когда Чон У наконец вышел, одетый в мягкую футболку и потертые спортивные штаны, аккуратно сложенные на столешнице, Мун Чжо ждал его прямо за дверью с чашкой чая в руках.       — Ромашковый.       Чон У не взял чашку. Он прошел мимо него, босые ноги медленно скользили по деревянному полу и вышел в коридор.       Дом был небольшим. Просто достаточно поворотов, чтобы чувствовать себя незнакомо. Он задерживался у каждого дверного проема, осматривая комнаты одну за другой. Гостиная выглядела чистой. Обитаемой, возможно, но так, как бутафорский дом пытается имитировать настоящий. На диванных подушках остались слабые следы использования, однако сложенное на спинке одеяло не было тронуто. На дальней стене висела единственная фотография: озеро под серым небом, горизонт размытый туманом.       Ни лиц. Ни имен.       Кухня казалась уютнее, но не лучше. Солнечный свет разливался по столешницам, словно принадлежал им. В раковине стояли две кружки, недавно ополоснутые. На сушилке для посуды — парные чашки, парные тарелки. На столе в неглубокой керамической миске лежали несколько монет, пачка жвачки и простое серебряное кольцо.       Он смотрел долго. Потом отвернулся.       Дверцы шкафчиков открывались одна за другой: чай, рис, консервы, обезболивающие, бутылочка витаминов. Все аккуратно расставлено, ничто не выбивалось из поряпанки. нарушенных пломб. Ни пятен. Ни причин для паники.       Дискомфорт не исчез. Не от увиденного, а от осознания, что всё было подготовлено для него. Дом ждал.       Позади него послышались шаги.       Мун Чжо сначала не произнес ни слова. Он прислонился к дверному косяку — руки скрещены, а выражение его лица было непроницаемым.       Чон У стоял спиной, не отрывая взгляда от плоского подноса на столе.       — Это твой дом? — спросил он тише, чем хотел.       Последовала пауза.       — Наш дом, — мягко поправил Мун Чжо.       — Ты говорил, что ты друг.       — Я.       Он повернулся, заставляя себя встретиться взглядом с другим мужчиной.       — Ты и не говорил, что мы живём вместе.       Мун Чжо моргнул.       — Ты и не спрашивал.       Что-то в груди Чон У сжалось. Не совсем гнев, но потребность понять заострялась.       — Чем я занимался до этого?       Мун Чжо замешкался.       — Ты был писателем.       Это отозвалось где-то знакомо. Чон У не знал почему, но это слово заставило его грудь сжаться.       — Ты работал на дому, — продолжил Мун Чжо. — В основном художественная литература. Иногда статьи на фрилансе. Ты ненавидел дедлайны.       Чон У ответил не сразу. Он теперь пристально следил за мужчиной, взвешивая каждое слово.       — И откуда ты это знаешь?       Мун Чжо улыбнулся до бешенства терпеливо.       — Ты сам мне рассказывал.       — Когда?       Последовавшая пауза была недолгой, но ощущалась неправильной. Будто была формой чего-то утаенного.       — Ты все еще не помнишь, — мягко сказал Мун-джо. — Но вспомнишь.       Чон У ничего не сказал. Он повернулся обратно к кухне и открыл еще один ящик. Ложки. Палочки для еды. Консервный нож. Ничего необычного. Ничего полезного.       Ничего правдивого. День прошёл обрывками. Чон У медленно обошел гостиную и коридор, но силы быстро покинули его. Тело казалось чужим. Голова пульсировала. Он едва притронулся к обеду, который приготовил Мун Чжо — рис, тушеные овощи, что-то с тофу, что не имело вкуса.       Он задал несколько вопросов и получил еще меньше ответов. В конце концов, он выпил чай, только чтобы купить себе мгновение тишины, однако в тот момент, когда он поставил чашку, он почувствовал, что Мун Чжо наблюдает за ним слишком пристально, чего-то ожидая.       К позднему вечеру свет стал золотым и густым, отбрасывая длинные тени на пол. Он резко подошёл к окну и пошатнулся.       Мун Чжо подхватил его, прежде чем он успел упасть. Хватка была крепкой. Непанической. Как будто он ждал этого момента.       — У тебя снова жар, — пробормотал Мун Чжо, одна рука легко скользнула по лбу Чон У. — Я же говорил тебе не перенапрягаться.       Чон У не спорил. Он был слишком уставшим. Он позволил отвести себя обратно в спальню, каждый шаг медленный и тяжелый. Мун Чжо помог ему сесть, подтянул одеяло до самых ног. Его движения были ловкими, уверенными.       Чон У молча наблюдал за ним.        — Как долго мы знаем друг друга?       Мун Чжо шагнул вперед и наклонился, с слишком большим вниманием разглаживая складку на одеяле возле бедра Чон У. Как будто прикосновение к чему-то столь близкому было для него привычным.       — Некоторое время. Такие вещи трудно измерить.       — Мы... раньше жили вместе?       Легкая улыбка тронула губы Мун Чжо.       — Не так долго. Но мы все равно были близки.       Чон У нахмурился.       — Мы были...?       Он не закончил вопрос. Он не был уверен, что именно имеет в виду.       Мун Чжо всё равно не ответил. Вместо этого он приблизился. Его рука поднялась, костяшки пальцев скользнули по щеке Чон У с таким благоговением, что воздух стал густым. Чон У вздрогнул, дыхание застряло, но прикосновение не прекратилось. Мун Чжо изучал его так, будто уже знал ответ.       — Ты доверял мне, — прошептал Мун Чжо. — И всё еще можешь.       Чон У не отстранился. Он не кивнул. Его тело ответило за него, погружаясь глубже в матрас, пока разум сжимался в комок тревоги. Каждый вдох казался одолженным.       Его глаза почти закрылись. Не сон, просто тяжелая усталость снова окутала его конечности. Одеяло прилипло к телу. Кожа покрылась мурашками. Где-то в глубине кости ныли тихой, неотпускающей болью.       Он повернулся к тумбочке. Стакан с водой был снова наполнен.       Когда он посмотрел назад, Мун Чжо устраивался в кресле у кровати. Та же поза — он не двигался вовсе. Нога за ногу. Одна рука лежит на другой. Картина неподвижности, терпеливой и ненавязчивой.       Чон У медленно моргнул. Его тело было теплым. Слишком комфортно.       — Ты просто будешь сидеть здесь?       Мун Чжо слабо улыбнулся.       — Я не против.       Он сказал это как заверение. Или обет. Словно нет другого места, где он хотел бы быть.       Последовавшая тишина не давила — она растягивалась, долгая и тихая, странно мягкая, как колыбельная без музыки. Веки Чон У снова опустились.       Он должен был чувствовать себя уязвимым. Тревожным.       Вместо этого он позволил голове глубже утонуть в подушке.       И тогда, как сон начал увлекать его, голос Мун Чжо прозвучал снова.       — Милый.       Он звучал как воспоминание. Как строка из жизни, которую Чон У не мог до конца вспомнить, но в которую, на секунду, захотел поверить.       — Ты говорил, что лучше спишь, когда я рядом.       Чон У не ответил. Его дыхание замедлилось, глаза снова закрылись, пока тепло вокруг размывало границы мыслей.       А Мун Чжо сидел в темноте, его силуэт едва различимый в тусклом свете. Он был здесь всё это время, ожидая, когда Чон У вернется к нему.