Некоторая версия нас

      Нос Чон У проснулся раньше, чем он сам.       В воздухе витал слабый запах хвои и что-то тёплое, крахмалистое — возможно, рис. Он вдохнул его, прежде чем открыть глаза. Наступило утро. Такое утро, которое проходит тихо, озаряя все бледным светом, не пытаясь согреть.       Он снова вспотел. Или всё ещё был мокрым. Рубашка прилипла к его груди, а затылок был липким. Но казалось, что лихорадка прошла. Не совсем прошла, не так, как будто её и не было, просто… притихла. Словно переместилась чуть глубже внутрь него, выжидая.       Где-то на кухне щёлкнула конфорка. Металл мягко скользнул по керамике. Звуки не были громкими или странными, однако всё равно зацепились за что-то в нём, как заноза.       Он откинул одеяло и медленно сел, замер в ожидании привычной волны тошноты. Она ненадолго пришла, уходя через пару секунд, и вот он уже на ногах. Воздух казался густым и двигался вокруг него так, будто знал, что Чон У не готов идти.       Он шагнул на кухню и замер, когда Мун Чжо повернулся к нему.       — Ты рано встал, — сказал он, и в его мягком голосе слышалось одобрение. — Это хороший знак.       Чон У не ответил. Он не доверял звуку собственного голоса. Чон У осторожно опустился на стул у небольшого стола. Его руки всё ещё дрожали, когда тот двигался слишком резко.       Мун Чжо налил горячей воды в кружку, бросил туда пакетик чая и без слов поставил перед ним. Пар поднимался вверх — ароматный и мягкий. Такой, который не оскорбил бы чувства больного.       Спустя некоторое время Мун Чжо заговорил:       — Возможно, тебе стоит сегодня выйти. Ненадолго, просто пройтись. Деревня находится недалеко.       Чон У посмотрел на него.       — Я даже не успел дойти до конца коридора, как ты вдруг появился.       Мун Чжо улыбнулся.       — Потому что ты гораздо интереснее, когда я тебя вижу.       Чон У просто уставился на него. Что, черт возьми, это должно было значить? Мысль пронеслась по его позвоночнику острой и холодной дрожью. Тем временем Мун Чжо повернулся обратно к плите, продолжая улыбаться, словно не говорил ничего такого.       Чон У откинулся на стуле, проведя рукой по волосам. Может быть, прогулка будет не самым плохим вариантом. По крайней мере, это шанс увидеть, где он находится. Может быть, найти автобусную остановку, просёлочную дорогу, всё, что могло бы показаться выходом. Он медленно вдохнул и кивнул сам себе, запихнув эту мысль поглубже, туда, где Мун Чжо её не заметит.

***

      Тропинка к деревне была узкой, едва ли достаточно широкой для двух человек, идущих рядом. Земля, утоптанная до гладкости, обрамлена невысокими каменными стенками, которые слегка наклонялись внутрь. Дикая трава пробивалась сквозь щели пучками. Впереди, по склону, ровными рядами поднимались деревья хурмы. Их голые ветки уже покрывались почками, будто всё ещё сомневаясь, распускаться ли им.       Чон У шёл медленно. Он был вынужден это делать. Его тело ещё не было готово двигаться как прежде. Каждые несколько шагов его легкие заставляли его останавливаться, чтобы втянуть воздух.       Позади него следовал Мун Чжо. Всегда чуть позади. С беззаботно засунутыми в карманы руками. Не прикасаясь, не помогая. Но он был здесь. Его присутствие опустилось между лопаток Чон У, как чья-то рука.       Туман всё ещё стелился низко над полями, цепляясь за траву лёгкими, подвижными завесами. Где-то слева тявкнула и замолкла собака. Вдалеке прозвенел колокол… школьный. Он мог представить его себе, даже если никогда не видел.       Должно было быть ощущение покоя.       Но покой не отзывается эхом в ответ на твои шаги. Он не подстраивает свой шаг в ритм твоему.       Тропинка плавно изогнулась и расширилась, уступив место асфальтированной дороге — всего одна полоса, по которой машина могла бы проползти, если бы ей больше некуда было ехать. И тогда деревня предстала перед ним вся сразу. Просто… вот она. Ждала всё это время.       Квадратные дома с черепичными крышами стояли плечом к плечу, краска на них выцвела, но не облупилась. Перед ними аккуратными, послушными рядами располагались садовые участки. Несколько торговцев лениво выполняли утренние ритуалы: раскрывали навесы, подметали ступеньки, выставляли небольшие подношения утру.       Чон У остановился на краю дороги.       Было тихо, однако слышались чьи-то разговоры. Стояла та тишина, что бывает на сцене как раз перед тем, как актёры снова приходят в движение.       Через дорогу пожилая женщина расставляла стеклянные банки на раскладном столе. Их содержимое алело и отливало оранжевым на свету — маринованные коренья. Поблизости молодой человек сметал листья со ступенек небольшой лавки. Ребёнок волочил ноги по пути в школу, а за ним шла бабушка, крепко сжимая в руке лямку его рюкзака. Всё это должно было казаться нормальным.       Но нормальное не поднимают головы в унисон.       Они повернулись один за другим и улыбнулись.       — Доброе утро, доктор!        — Вы сегодня рано.       — Прекрасное утро для прогулки, не так ли?       Их голоса были лёгкими, тёплыми. Знакомыми. Словно они были искренни. Словно они знали его. Некоторые смотрели и на Чон У. Не просто глазами, а именно взглядами. На их лицах играли улыбки. Они были рады его видеть.       Одна женщина поклонилась, сложив руки на талии.       — Рада видеть вас снова на ногах, Чон У-сси, — мягко сказала она. — Вы всех здорово напугали.       Чон У моргнул. Его рот приоткрылся раньше, чем мысли успели догнать, и на лице появилось что-то вроде улыбки. Скорее рефлекс, чем осознанный выбор. Он кивнул.       Он не знал её. Он не знал никого из них.       Но они знали его.       Лёгкое давление возникло в центре его спины, едва ощутимое. Не толкающее. Лишь напоминание.       — Мы просто зайдём в кафе, — промурлыкал Мун Чжо, достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на своём ухе. — А потом вернёмся домой.       Домой.       Чон У ничего не сказал. Он шагнул вперёд и продолжил идти.       Кафе располагалось на дальнем изгибе дороги, уютно устроившись под склоном, словно оно выросло здесь само — низкие свесы крыши, тёмное дерево, потёртые по краям буквы ручной росписи. Окна были открыты, пропуская внутрь тёплые порывы ветра, несущие аромат корицы, чая и чего-то сладковатого. Чон У уловил звон чашек изнутри, скрежет фарфора и отполированного дерева.       Перед входом женщина сидела на коленях среди разбросанных кашпо, поправляя куст розмарина, словно он мог это заметить. Ряд трав выстроился на ступеньках — базилик, перечная мята, что-то листовое в пластиковом горшке, который выделялся среди остальных.       Она подняла взгляд на звук их шагов.       — Мун Чжо! — позвала она бодро и знакомо. Её взгляд скользнул мимо него и засиял, когда остановился на Чон У. — А вот и наш Чон У, наконец-то вылез из постели.       Он не узнал её.       На вид ей было лет пятьдесят, с округлым лицом в обрамлении коротких кудряшек и смягчённом глубокими морщинками улыбки. Поверх яркой, с крупным узором блузки свободно висел фартук, с едва заметными пятнами земли на ткани. Она выглядела как тот тип людей, который может определить — готовы ли кексы по одному только запаху, и у неё был пронзительный взгляд.       — Рада тебя видеть, дорогой, — сказала она, вытирая руки о фартук по мере приближения. — Мы все так переволновались, когда узнали.       Чон У замер на месте. Он не отстранился, но и не подался вперёд. Она казалась ему знакомой, как персонажи из телесериалов, как чья-то чужая соседка.       Мун Чжо поклонился рядом с ним.        — Он идёт на поправку. Он уставший. Я подумал, что свежий воздух может помочь.       Женщина цокнула языком, качая головой, желая и поругать, и подразнить одновременно.       — Ты хорошо с ним справился. Честно. Немногие проявили бы такое терпение. — она взглянула на Чон У, улыбаясь. — Тебе повезло, знаешь ли.       Он слабо улыбнулся.       — Мы… встречались раньше?       Она коротко рассмеялась и махнула рукой.       — Конечно, встречались. Ты раньше постоянно заходил. Всегда просил чай омиджача, хотя ненавидел его. Каждый раз корчил рожи. А этот, — она склонила голову в сторону Мун Чжо, — обычно воровал половину твоего бунгоппана, когда ты не видел.       Чон У нахмурился, оглядывая их.       — Я не помню этого.       — Конечно, не помнишь, — легко ответила она. — Та лихорадка сильно тебя потрепала. Мы не были уверены, что ты вспомнишь даже своё имя, не то что наши имена. — она протянула руку и похлопала его по руке, легко, по-матерински. — Но не волнуйся. Всё вернётся. Мышечная память, верно?       Он отвёл руку, проведя по месту, где она прикоснулась.       — Верно, — согласился Чон У.       Мун Чжо наблюдал за обменом репликами со слабой улыбкой, но его глаза были острыми и нечитаемыми.       Внутри кафе несколько столиков были уже сервированы к ланчу. Скатерти аккуратно выровнены, меню аккуратно разложены по сторонам. Пространство выглядело обжитым. Такое место, куда всегда приходят посидеть и поболтать. У дальней стены висела слегка перекошенная фотография. На ней была запечатлена сцена, похожая на деревенский праздник — фонарики, растянутые под ночным небом, небольшая толпа, столпившаяся у фудтрака.       Чон У подошёл ближе. В центре кадра был Мун Чжо со своей характерной лёгкой улыбкой, неузнаваемый. Слева, частично размытый и повёрнутый под углом, был силуэт, который мог бы быть им. То же телосложение, те же тёмные волосы, одна рука тянется к чему-то за пределами кадра. Он нахмурился, наклонившись ближе, и лёгкий холодок пробежал по его спине.       — Хотите присесть? — спросила женщина, подходя ближе. — Могу приготовить вам что-нибудь лёгкое. Имбирную кашу? Или тот ячменный чай, который вы любите?       — В следующий раз. — ответил Мун Чжо своим бархатным голосом.       — Хорошо, — она повернулась к Чон У, улыбнувшись. — Если он будет доставлять тебе какие-то неприятности, то отправь его ко мне.       Её голос был насмешливым, но её взгляд на мгновение метнулся к Мун Чжо. Грозный.       — Я буду вести себя хорошо. — с улыбкой ответил Мун Чжо.       Чон У не проронил ни слова. Он кивнул. Как будто всё это имело хоть какой-то смысл и попытался игнорировать, насколько тяжело ему стало дышать.       После кафе Мун Чжо не повернул их обратно к дому.       Вместо этого он позволил тропинке увлечь их глубже в деревню. Две главные улицы пересекались на тихом перекрёстке, а не высокие каменные дома жались к склону холма. Крыши под глиняной черепицей спускались низко. Музыкальные колокольчики ветра трепетали под карнизами, их стеклянные голоса были тихими и неровными. Между деревянными шестами развевались вещи — рубашки, постельное бельё, яркое полотенце с цветочным узором. Кто-то развесил сушиться рядок редиса. Женщина сидела на корточках у грядки, выдёргивая зелёный лук по одному. Её пальцы быстро двигались в земле.       Она подняла взгляд, когда они проходили мимо и улыбнулась.       Все улыбались.       — Рады снова видеть вас, молодой человек!       — На прогулку сегодня?       — Будьте с ним повнимательнее, доктор Со. Он выглядит уставшим.       Чон У не отвечал. Он даже не пытался.       Дело было не только в том, что они его узнавали. Дело было в лёгкости, с которой они это делали. В том, что никто не делал паузы. Никто не смотрел слишком долго. Видеть его таким не было чем-то неожиданным. Как будто ничего и не произошло. Как будто он не исчезал.       Чон У не знал, кто беспокоил его больше: те, кто явно знал его, или те, кто только притворялся.       Они прошли мимо хозяйственного магазина в конце квартала, его единственное треснувшее окно наполовину было заклеено закручивающимся куском пластика. У двери была сложена неаккуратная пирамида из вёдер, испачканных ржавчиной по ободкам. И рядом с ними стоял мужчина, покачиваясь на каблуках, пока его глаза следили за ними, как взгляд бездомной собаки, заметившей знакомое лицо. Его пальцы занимались чем-то невидимым — теребили, скручивали.       Чон У замедлил шаг. В том, как этот мужчина держался, было что-то не то — одновременно готовое и рассеянное. Будто трос, натянутый до предела и готовый лопнуть. Что-то знакомое. Не как воспоминание. Просто… чувство. Как силуэт тени, которую он не мог опознать.       — Не помнишь меня? — громко крикнул мужчина. Его голос дрогнул из-за смеха. — В прошлый раз тоже не помнил. Такой тупой.       Мун Чжо ничего не сказал. Его глаза скользнули в сторону мужчины.       Смех мужчины прорывался отрывисто — резкий и неровный.       — Тебя тогда здорово помяли, да? Бум! — Он ударил кулаком по воздуху. — Бам! — Ещё один удар, быстрый и размашистый. — А потом ничего.       Чон У остановился.       Мужчина ухмыльнулся ему. Его пальцы никогда не прекращали двигаться, теперь они отбивали дробь по его запястью, потом по шву джинсов. Его глаза метались между Чон У и Мун Чжо.       — Совсем обмяк, — выдохнул он. — Тупологоловый.       Мун Чжо не пошевелился.       — Достаточно.       Мужчина отошёл назад на дюйм. Слова подействовали сильнее, чем предполагалось. Не совсем вздрогнув, но сместившись, сглатывая то, что он собирался сказать.       — Айш, хён, — пробормотал он, всё ещё улыбаясь. — Ты неинтересный.       Они пошли дальше. Чон У не спросил, кто этот мужчина. Он не хотел ещё одного имени, которое ничего не значит. Ещё одной истории, рассказанной слишком гладко.       Но когда он бросил взгляд на хозяйственный магазин, его внимание привлекёл уголок листовки. Он был приклеен скотчем к внутренней стороне треснувшего стекла, посеревший от времени. Большую часть невозможно было разобрать с такого расстояния, какая-то строка о доставке или ремонте, но почерк заставил его похолодеть. Узкие буквы, втиснутые между строк, те самые, которые он знал слишком хорошо. Предложение помочь с разовой работой.       Чон У не знал, почему это казалось таким знакомым. Знало только, что это оставило странную, сжимающую боль в груди.       Мун Чжо коснулся его руки. Лёгкое прикосновение, как дыхание.       — Пойдём, милый. Нам стоит вернуться, пока не стало слишком жарко.

***

      Они шли обратно молча.       Свет сместился, вытягивая тени по грунтовой дороге, и они двигались вместе с ними. Ветер проникал сквозь деревья, шевеля сухие иглы под ногами. Чон У опустил взгляд, руки свободно висели вдоль боков, ощущая, как послеобеденное время оседает на его коже, словно пыль.       Мун Чжо следовал чуть позади, достаточно близко, чтобы Чон У слышал тихое дыхание, но никогда не мог бы поймать его ритм.       В тишине таилась тяжесть. Что-то вроде давления между рёбрами, не боль, скорее ноющая тоска, которая не отпускала. Она была с ним всё утро. В слишком громком голосе владельца кафе, в резком смехе незнакомца, в той лёгкости, с которой все вокруг говорили, будто знали его лучше, чем он сам себя.       Он бросил взгляд на кромку деревьев, выжидая, пока не убедится, что они одни.       — Мы были… — слова показались звонкими, как только слетели с губ. —Мы были… вместе?       Мун Чжо ответил не сразу. Земля мягко уступала под шагами.       — Я не хотел давить на тебя, милый. — голос был низким.       Чон У взглянул на него, ища трещину в этой безмятежной маске. Мун Чжо не отводил взгляд от тропы, лёгкая улыбка тронула уголки его губ.       — Ты через многое прошел —продолжил он, — казалось неправильным просить большего, чем ты мог дать. Поэтому мы не стали это афишировать.       В груди Чон У зародилась тугая, слабая боль.       — Но люди здесь… они думают, что мы вместе.       — Люди видят то, что хотят видеть.       Между ними пробежал ветерок. Где-то вдалеке раздался крик птицы, а дальше воцарилась тишина.       — А что видишь ты? — настойчиво спросил Чон У, понизив голос.       Мун Чжо оглянулся.       — Кого-то, кто мне небезразличен.       Чон У застыл. Он посмотрел в сторону дома, сглотнув, тяжесть слов Мун Чжо повисла между ними, как тень.       Дом был наполовину затенённый деревьями. Его окна были тёмными и неподвижными.       — Небезразличен — это, кажется, не совсем подходящее слово, — тихо сказал Чон У. — Разве нет?       Мун Чжо не замедлил шага, не вздрогнул. Лёгкая улыбка оставалась, невообразимо спокойная и уверенная.       — Может, нет. Однако ты тоже ко мне небезразличен, дорогуша. Даже если ты не помнишь, как говорил мне… это все равно не изменилось.       Чон У почувствовал, как его руки сжимаются в кулаки.       — Ты продолжаешь говорить такие вещи.       Мун Чжо остановился у калитки, пальцы легли на засов.       — Что именно?       — Как будто ты ждешь моего согласия.       Мун Чжо держал калитку открытой, легкая улыбка касалась края его рта. Свет угасал, вытекая из неба.       — Я не жду.       Спокойствие этих слов охладило его так, как не смог ветер. Чон У прошёл мимо него, не оглядываясь.       К тому времени, как они добрались до дома, свет совсем погас. Внутри было холоднее, чем утром, словно стены сдвинулись ближе. Мун Чжо молча пересек кухню и включил свет. Он начал наполнять кастрюлю. Звук поднимающейся воды был единственным, что нарушало тишину. Чон У стоял у двери, чувствуя, как дом глубже оседает вокруг него.       После долгого момента он отошёл от двери и опустился на ближайший стул.       Ноги ныли, такая ноющая боль, которая забиралась глубоко в суставы и вспыхивала, когда он долго сидел неподвижно. Голова слабо гудела… не боль, скорее, статическое электричество, которое не рассеивалось. Он пытался сидеть смирно, но пальцы не слушались. Они стукнули один раз по краю стола, прежде чем свернуться, сложившись в кулак на коленях.       Запах чеснока и кунжутного масла витал в воздухе.       — Что ты готовишь?       — Жаркое, — ответил Мун Чжо от плиты. — С тофу и зелёным луком. Ты раньше любил.       Чон У выдохнул, почти рассмеявшись.       — Ты снова сказал это.       Мун Чжо не обернулся.       — Потому что это правда.       Он двигался аккуратно, раскладывая еду. Немного соуса. Аккуратная миска с супом, поставленная рядом. Он отнёс её к столу и поставил перед Чон У. Но он не сел. Он прислонился к стойке, руки свободно скрещены, глаза устремлены на Чон У. Единственное, на что ему хотелось смотреть.       Чон У поднял палочки, подержал их и резко поставил обратно.       — Почему ты никогда не ешь со мной?       — Ем.       — Нет, — слово вырвалось резче, чем он хотел. — Ты готовишь еду. Ты смотришь, как я ем. Ты сидишь в темноте, пока я не усну. Это не одно и то же.       Мун Чжо наблюдал за ним, забавляясь, уголок рта слегка приподнялся.       — Я не думал, что тебе нужна компании.       Чон У встал, и комната на мгновение накренилась, когда ножки стула слабо заскрипели по полу. Он прижал руку к столу, пока волна головокружения не прошла.       — Ты думаешь много о том, что я не говорил. Ты отвечаешь на половину моих вопросов, а на остальные улыбаешься, как будто я должен быть благодарен, что ты не соврал мне и вовсе.       Мун Чжо не двигался. Не дрогнул. Не сбросил улыбку. Он просто наблюдал. Молча и неподвижно, ожидая, куда упадёт нож.       — Ты устал, — прошептал Мун Чжо.       — Мы обсудим это позже.       Чон У сделал вдох. Гнев поднялся — пламя в глубине его горла.       — Я не знаю кто ты, — огрызнулся он. — Я не знаю, почему я здесь. И каждый раз, когда я пытаюсь спросить, ты отвечаешь так, как будто я и так должен знать ответ.       Стул за его спиной качнулся, когда он шагнул вперёд, твёрдо поставив обе ноги на дерево.       — Просто скажи мне, чёрт возьми, правду.       Мун Чжо долго смотрел на него. Затем он подошёл ближе и положил обе руки на стол между ними, наклонившись ровно настолько, чтобы воздух казался электрическим.       — Ты здесь, потому что там было небезопасно, — выдохнул Мун Чжо. —Потому что я никогда тебя не оставлял.       Он говорил без попытки ответить гневом. Голос был тёплым В нём было извинение, которое окутывало комнату.       — Помнишь ты или нет. Это не меняет факта.       Чон У стоял, дрожа, сжав кулаки, каждое его нутро взывало к крику, к грохоту, к какому-нибудь резкому звуку, чтобы прорезать тишину.       Но вместо этого он снова опустился. Ноги ослабли.       Он не прикоснулся к еде.       Дом был тих, ожидая последующих действий.

***

      Чон У проснулся от звука воды.       Ему понадобилась секунда, чтобы понять, откуда он. Тихий, ровный шум из ванной, приглушенный дверью. В комнате было темно, воздух был прохладнее, чем когда он заснул, а рубашка прилипла к пояснице. Одеяла запутались вокруг ног. Он пошевелился на матрасе, не поднимаясь полностью и взглянул в угол.       Стул был пуст.       Он смотрел на него дольше, чем собирался. Та же форма, те же глубокие тени, но казалось, что им никто не пользовался. Никакого слабого отпечатка тела. Никакой книги, оставленной на подлокотнике. Просто предмет мебели, занимающий своё место в темноте.       Чон У взглянул на дверь ванной. Слабая полоска света светилась вдоль пола. Звук воды не изменился.       Он поднялся. Боль в рёбрах напомнила о себе, когда он откинул одеяло и спустил ноги с кровати. Пол был прохладным под ногами, воздух влажным и с лёгким запахом мыла, как будто пар уже выветрился из ванной.       Он прошёл мимо, задев дверной косяк рукой и направился в коридор. Пространство было темнее, но Чон у знал его достаточно хорошо, чтобы двигаться. Слабый луч света из главной комнаты направлял его вперёд. Звук душа ослабевал по мере его движений. Единственным звуком стал шёпот его собственного дыхания и тихий скрип половиц под ногами. Дом казался пустым…       На полпути по коридору он остановился перед закрытой дверью. Он не задумывался о ней раньше. Она была такой же, как и все другие двери в доме. Их простого дерева, без света, пробивающегося из-под неё. Однако сегодня она ощущалась иначе. Она притягивала его взгляд.       Он обхватил ручку ладонью и попытался её повернуть. Она поддалась на долю миллиметра и перестала двигаться через секунду. Заперто. Он усилил хватку и попробовал снова. Легкий щелчок послышался глубоко в механизме, но все равно дверь не поддавалась. Чон У продолжал касаться металла. Что там было? Что нужно было держать взаперти? Мысль пришла резко. Он убрал руку, проводя ею по штанине, вытирая ее.       Главная комната уже остывала на ночь. Лампы не горели. Очертания мебели выступали из темноты. Стол был убран. Столешницы протёрты. Лёгкий, пикантный оттенок кунжутного масла всё ещё витал в воздухе, достаточно слабый, чтобы ощущаться как воспоминание об ужине.       Он подошёл к буфету вдоль задней стены. Казалось, им нечасто пользовались. Поверхность была пустой, никаких царапин возле ящиков, и когда он провёл по ней пальцами, дерево казалось слишком гладким и чистым. Он опустился и попробовал верхний ящик. Заперто. Попробовал второй. Тоже заперто. Он пробыл так много раз, опираясь на пятки.       Чон У поднял взгляд. Верхняя полка была узкой, в основном пустой, за исключением небольшой керамической вазы. Он поднялся, проведя пальцем по полке, пока не наткнулся на вазу. Когда он её отодвинул, свет поймал слабый отблеск. Два ключа лежали, спрятанные прямо за ней. Частично скрытые, либо оставленные, как будто кто-то положил их туда в спешке, либо предполагая, что никто и не подумает искать.       Он поднял их, ощущая прохладный металл в ладони. Они казались знакомыми.       Чон У продолжал стоять. Ключи лежали в ладони. Последовавшая тишина показалась слишком резкой — кран выключили.       Через пару секунд половицы за его спиной сдвинулись — мягкие, ровные шаги.       Он развернулся, укол паники скользнул по затылку.       — Тебе не положено вставать.       Мун Чжо стоял у края коридора, его влажные волосы были откинуты назад, а полотенце свободно висело на шее. Рубашки на нём не было. В слабом свете капли воды поблёскивали на линии ключицы, на изгибе плеча и на едва заметном шраме, тянущемся вдоль рёбер.       На мгновение Чон У забыл, как дышать. Он не планировал оказаться здесь и уж точно не хотел, чтобы его застали разглядывающим обнажённые линии кожи Мун Чжо, очерченные тусклым светом из окна. Это было похоже на пересечение границы, на прикосновение к тому, что ему не принадлежит. И тут всё изменилось.       Не просто тревога, а острый, словно электрический разряд, импульс желания. Мун Чжо не улыбался. Он ничего не сказал. Но наклон головы, лёгкое сужение тёмных глаз выдавали, что он заметил — что он знает. Тишина растянулась между ними, гудя, пока не стало казаться, что она давит на обоих одновременно.       — Я не мог уснуть, — наконец тихо произнёс Чон У.       Мун Чжо опустил взгляд на ключи, лежащие у него на ладони, затем встретился с ним глазами.       — Положи их на место.       От этих слов воздух сгустился.       — Ты навредишь себе, копаясь в том, что тебе не принадлежит.       Чон У не сразу сдвинулся с места. Его пальцы сжали ключи, прежде чем он заставил себя разжать их. Он бросил взгляд на запертый буфет, затем снова на Мун Чжо. Капля воды скатилась по едва заметному шраму на его груди и исчезла у пояса брюк.       Мун Чжо шагнул ближе, настолько близко, что его тепло коснулось кожи Чон У.       — Пожалуйста, — прошептал мужчина, и его голос звучал мягко, как предупреждение. — Я делаю всё, что в моих силах, чтобы тебе было проще.       Чон У не понимал: утешает его Мун Чжо или предупреждает. Он посмотрел на ключи и медленно положил их за вазу. Мун Чжо протянул руку мимо него, слегка задев его руку, когда взял ключи и убрал их в карман. Движение было плавным, неторопливым, и он не произнёс ни слова, прежде чем развернуться и уйти по коридору, оставив Чон У стоять на месте, с дыханием, застрявшим где-то между опасностью и желанием.       Он вернулся в спальню. Дверь ванной была закрыта, из-под неё не пробивалось света. Воздух казался прохладнее, неся лишь слабый, угасающий след мыла. Стул в углу по-прежнему был пуст.       Он опустился на край кровати, руки свободно лежали на коленях. Затем, очень тихо, послышался щелчок другой двери, закрывающейся где-то в конце коридора.       Той, которую он не смог открыть.       Он медленно лёг. Простыни были холодными. Они отказывались согреваться. Где-то за той дверью Мун Чжо взял ключи и шагнул в пространство, которое ему не полагалось видеть. Где-то за той дверью ждал секрет.       Чон У уставился в потолок. Даже с закрытой дверью казалось, что комната слушает — словно сам дом склонялся ближе, убеждаясь, что он не забудет.