Некоторая версия нас

      Сначала раздался звук. Слабый щелчок из дельного конца коридора, достаточно тихий, чтобы проигнорировать, если бы внутри что-то не вздрогнуло — импульс.       Но он всё же обернулся.       Вода медленно и равномерно поднимается.       Он не успел увидеть ее, как пол уже был мокрым под ногами. Воздух стал густым в его лёгких — влажным, чистым, с примесью чего-то, что щипало ноздри.       Его рука коснулась двери.       Он не помнил, как потянулся к ней. Помнил только то, что его ладонь прижалась к дереву.       Тёплая и гладкая. Оно пульсировало под его кожей, будто живое.       Из щелей лился свет — яркий, обжигающий, жадный, однако дверь не поддавалась. То, что ждало за ней — не было готово показаться.       В конце коридора виднелась другая дверь: неподвижная, молчаливая, осознанная.       Он хотел отодвинуться — хотел уйти — но тут его ударил знакомый запах. То мыло. То самое мыло.       И вот вода коснулась кожи. Но не его.       Ключица. Медленная струйка, стекающая по мышце. Край шрама, которого он не видел месяцы, но всё ещё помнил на ощупь.       Его взгляд следил за каплей, словно был создан для этого. Словно у него было право помнить.       Желать.       Потом появились улыбающиеся губы.       Всё внутри сжалось.       Шум душа становился громче, эхом отдаваясь в груди. Его собственное дыхание перехватило. Он не мог говорить. Не мог пошевелиться.       Руки скользнули по его рёбрам. Крепкие. Уверенные. Не причиняя боли. Он не мог вырваться.       Голос нашёл его.       «Милый»

***

      Его член пульсировал под тканью шорт — мокрый и твёрдый. Неприятное ощущение в животе.       Стыд. Желание. Растерянность.       Он поднёс руку к лицу, прикрыв глаза, будто так можно было всё исправить. Как будто это могло вырвать его из того состояния, в котором он оказался.       Это не помогло. Влажная кожа. Эта улыбка. Эти руки.       Чон У поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, но трение лишь усугубило ситуацию. Пульс в паху участился, дыхание перехватило. Он не хотел этого. Он не просил об этом. Но тело жаждало и умоляло этого.       Из коридора, с кухни, донеслись звуки. Заработал кран. Шкаф открылся, затем закрылся. На столешницу поставили что-то керамическое.       Достаточно шума, чтобы напомнить ему, что Мун Чжо всё ещё здесь.       Чон У не двигался. Напряжение в паху не ослабло, однако рука осталась на месте, спрятанная под одеялом.       Ванная была совсем близко. Если вести себя тихо, можно было успеть войти и выйти, прежде чем Мун Чжо заметит. Коль поторопиться.       Он почувствовал это раньше, чем увидел. Лёгкое движение воздуха. Шорох босых ног по полу. И вот в дверном проёме появился Мун Чжо, слегка наклонившись, так что свет упал на его шею.       — Ты проснулся, — мягко произнёс он, и в голосе звучала теплота.       Чон У промолчал.       Мун Чжо не сразу приблизился. Его взгляд упал туда, где одеяло слегка натянулось на коленях Чон У. В его взгляде мелькнуло лёгкое удивление. Он не отвёл взгляд. Когда он поднял глаза, его губы изогнулись — мягкие и довольные.       Чон У схватил ближайшую подушку и, не глядя ему в глаза, перетянул её через колени. Мун Чжо продолжал улыбаться. Его губы вздрогнули — тот сдерживал смех.       Наконец он пересек комнату с маленьким подносом. Вместе с ним в комнату вплыл запах риса и вареного яйца. Рядом с миской лежали две белые таблетки.       Он молча поставил поднос на прикроватную тумбочку. Его пальцы коснулись края. Он не смотрел на Чон У. Не прикасался к нему. Но задержался на мгновение дольше, чем следовало.       Чон У следил за его движениями. Наблюдал, как длинные пальцы отстраняются. Какая-то часть его — уставшая, глупая или все еще пойманная в ловушку сна — ожидала, что эта рука потянется к нему. Но этого не произошло.       — Сначала поешь, — сказал Мун Чжо. — Так лекарство будет легче проглотить.       Чон У снова ничего не ответил.       Одеяло теперь казалось тяжелее, слишком теплым для его кожи. Он не двигался, не издал ни звука, но что-то в этом моменте казалось обнаженным.       От Мун Чжо пахло чистотой. Свежей хлопковой тканью, а кожа все ещё тёплая после душа. На нем остался след мыла. Едва уловимое, но до боли знакомое, хотя Чон У и не мог понять откуда. Этот запах застрял у него в горле. Не то чтобы неприятно, однако он цеплял.       Чем дольше он лежал, тем тяжелее становилась подушка.       Мун Чжо наблюдал за ним. Он больше ничего не говорил, стоя рядом. Как будто в этой ситуации не было ничего необычного.       Как будто он давал Чон У время вспомнить, как все было.       — Как долго я болею? — спросил Чон У.       — Некоторое время, — Мун Чжо наклонился, чтобы подобрать скомканное на полу одеяло. Он встряхнул его и медленно сложил. — Ты пришел ко мне, когда не мог больше держать все в себе. Ты похудел.       — И это все?       Мун Чжо слабо улыбнулся, кладя одеяло у изножья кровати.       — Ты всегда был упрям и отказывался от помощи.       Это был не ответ, однако Чон У пропустил это мимо ушей, внимательнее разглядывая поднос. Каша была кремовой, без комочков, без сюрпризов. Лёгкая консистенция. Таблетки лежали рядом. Он взял ложку.       Мун Чжо направился к двери в ванную.       — Я включу тебе душ, — сказал он.       — Стой.       Слово прозвучало громко в тишине. Чон У вздрогнул от собственного тона, почувствовал, как за ушами покраснела кожа. Он вдохнул, пытаясь сгладить резкость.       — Я подумал.. — его глаза были прикованы к одеялу. — Может, мы могли бы снова сегодня выйти. Просто прогуляться.       Он не знал, действительно ли он этого хотел. Но слова казались такими знакомыми, словно то, что он должен был сказать.       Что-то, что должно было поддерживать течение жизни. Держать Мун Чжо мягким и улыбающимся.       Его пальцы впились в подушку.        — С тобой, — добавил он тише. — Если ты не против.       Тишина затянулась. Он взглянул как раз в тот момент, когда Мун Чжо остановился в дверном проеме, положив руку на косяк. И тогда он улыбнулся — не той нежной улыбкой —пустой.       — Конечно, — ответил он мягко. — Куда пожелаешь.       Мун Чжо развернулся, задев край двери, и направился в ванную. Звук включенного душа вызвал в памяти яркий образ. Шипение воды, заполняющее пространство между ними. Покалывание пара на коже. Руки, скользкие от мыла, на его пояснице. Низкий, дразнящий звук голоса Мун Чжо, раздававшийся рядом.       Чон У сделал вдох. Ноющая боль между ног все еще не утихала.       Он взглянул на остывающую на столе миску, на таблетки, лежащие рядом и почувствовал, как последняя ниточка аппетита ускользает.

***

      Рано утром город выглядел иначе.       Он был не столько похож на сон, сколько на картину, которую кто-то оставил под дождём — цвета слегка потускнели, очертания расплылись, всё наполнилось странной, слишком тихой энергией.       Чон У шёл вслед за Мун Чжо по узкой улочке, мимо маленькой бакалейной лавки на углу и ряда бетонных домов, с балконов второго этажа которых, словно предупреждающие знаки, развевалось бельё. Вдалеке холмы, поросшие соснами, словно обнимали деревню. Если прищуриться, можно было почти представить, что здесь царит покой.       Но что-то в груди Чон У не давало ему успокоиться.       Мун Чжо шагал рядом с ним, будто это было самым естественным делом, держа в руке кожаную докторскую сумку. Время от времени мимо проходили соседи, кивали и здоровались с ним по имени. У входа в один из магазинов их остановила пожилая женщина с седеющими волосами и цветным шарфом. — Ты сегодня привёл своего молодого человека, — промурлыкала она оживлённо. — Это хорошо! Не стоит держать его весь день взаперти в том доме.       Чон У моргнул, приоткрыл рот, чтобы ответить, но Мун Чжо уже поклонился, улыбаясь так, будто такая сцена происходила уже множество раз.       — Он сам захотел приехать в город. Я не смог отказать.       Женщина улыбнулась Чон У:       — Тебе повезло, что у тебя есть такой преданный человек. Чон У попытался улыбнуться в ответ, но улыбка получилась натянутой, как маска.       Клиника представляла собой невысокое белое здание, зажатое между двумя закрытыми магазинами. Вывеска потускнела, буквы стёрлись так, что остался только последний слог: «...Стоматология»       Внутри всё было идеально чисто. Не просто чисто, а аккуратно и упорядоченно. Шкафы блестели под светом ламп. Инструменты выстроились в ряд, словно солдаты. В воздухе витал резкий, слегка сладковатый запах антисептика.       Чон У стоял у двери, пока Мун Чжо открывал ящик и доставал тонкую папку. На стойке стояла потёртая керамическая кружка тёмно-синего цвета с едва заметным, выцветшим логотипом. Не задумываясь, Чон У потянулся к ней.       Мун Чжо взглянул на него:       — Она твоя. Ты раньше пил из неё кофе.       Чон У отдёрнул руку.       — Здесь? В клинике? Мун Чжо кивнул, и лёгкая улыбка тронула его лицо.       — Каждое утро, — прошептал он. — Пока я работал.       Чон У смотрел на него, пытаясь вспомнить.       — Я думал, что болен.       — Да, но не всегда.       Он не стал вдаваться в подробности.       Вскоре пришла пациентка — женщина лет пятидесяти, жалующаяся на треснувший зуб. Чон У опустился на стул в углу, небрежно положив руки на колени и наблюдал за тем, как Мун Чжо проводит её к стоматологу с очаровательной улыбкой.       Он помог ей сесть в кресло с теплотой, поправляя подголовник и спросил о её боли мягким голосом. Она кивнула, отвечая на его вопросы. Когда пациентка поморщилась от света над головой, Мун Чжо приглушил его, не дожидаясь просьбы.       Чон У не шевелился. Всё это казалось слишком повседневным. Узнаваемым, как и некоторые сны. Как будто он уже сидел на этом месте раньше, слышал те же фразы в другом теле, испытывая другую боль.       Мун Чжо подкатил свой табурет поближе и открыл стерильный пакет, надев перчатки.       — Вы почувствуете укол, — спокойно сказал он, поднимая шприц. — Дышите.       Женщина улыбнулась ему.       Чон У наблюдал, не в силах отвести взгляд. Мун Чжо двигался равномерно. Аккуратно. Даже то, как он держал инструменты, казалось интимным.       Когда всё закончилось, женщина улыбнулась, прижав руку к подбородку.       — Вам стоит открыть клинику в городе. — предложила она.       Мун Чжо слабо улыбнулся.       — В городе много стоматологов.       — Однако не такие, как вы.       Она взглянула на Чон У, проходя мимо него. Шёпот.       — Он всегда заботится о тебе, не так ли?       Чон У моргнул.       — Что?       Женщина отстранилась, на ее лице отразилось замешательство.       — Он всегда заботится об этой деревне, — повторила она, бросив на Мун Чжо взгляд. — Нам повезло, что он у нас есть.       Мун Чжо одарил её улыбкой и слегка поклонился, провожая. Чон У остался на месте, пытаясь собрать воедино слова, которые никак не шли в связку. Он почувствовал лёгкий звон в ушах, когда дверь щёлкнула. Как только женщина ушла, Мун Чжо вернулся к нему, скользя взглядом по лицу Чон У. Нежность, насмешка и что-то ещё за этим. Следя за трещинами.       — Это лучше, чем провести все утро в постели? — спросил он.       Чон У кивнул. Это было проще, чем объяснять остальное.       Он остался сидеть в углу, следя глазами за тем, как Мун Чжо легко перемещался по комнате, убирая поднос, выбрасывая использованную марлю, протирая стул тряпкой со слабым запахом антисептика и цитрусовых. Верхний свет щелкнул, отчего в комнате стало тусклее.       Казалось, что длинная смена подходит к концу. Но сегодня ничего особенного не ощущалось.       Он взглянул на дверь, ожидая нового стука. Но его не последовало.       Мун Чжо вытирал руки у раковины, когда Чон У спросил:       — Это была твоя единственная встреча?       Мун Чжо не выглядел удивлённым вопросом.       — Сегодня да.       — И всё? — Чон У пошевелился, его голос стал тише. — Ты больше ни с кем не встречаешься?       — У меня лёгкий график, — сказал Мун Чжо. Он повернулся к нему, выбросив полотенце в мусорное ведро. — Я хотел находиться дома, пока ты поправляешься.       Чон У кивнул.       Прошло несколько дней с тех пор, как он открыл глаза. Долго, чтобы стоять на ногах. Долго, чтобы Мун Чжо успел принять других пациентов, посетить их на дому. Он делал всё, кроме как торчал у входа в комнату.       Однако то был первый человек, которого он увидел.       Он посмотрел на раковину, на идеально чистый поднос, а затем на свои руки.       — Тебе необязательно было переносить все ради меня.       — Я знаю, — просто ответил Мун Чжо.       У Чон У пересохло в горле.       Он кивнул, потому что не мог придумать ничего другого.

***

      Дорога домой прошла в тишине. Мун Чжо не пытался завязать разговор, а Чон У не стремился его поддержать. Утро всё ещё тяготило его, вызывая поток вопросов, которые он не мог упорядочить. Разбитая кружка. Выцветшая вывеска. Улыбки обеих женщин, будто они знали его версию, которую он не помнил.Они добрались до дома, когда с холмов начал стелиться туман. Мун Чжо открыл дверь, снял обувь и кивнул в сторону дивана.       — Отдохни немного, — проговорил он. — Я заварю чай.       Чон У опустился на диван, прислушиваясь к тому, как Мун Чжо идёт на кухню. Чайник щёлкнул, когда его поставили на плиту, кран зашипел, дверца шкафа закрылась с лёгким щелчком. Теперь в этом был определённый ритм, тихий и невысказанный, словно очертания чего-то уже пережитого.       Он встал.       Дом был небольшим, с несколькими комнатами, которые он уже слишком хорошо изучил. Ванная. Кухня. Спальня, где он спал.       И дальше по короткому коридору — узкая дверь, которую он пытался открыть прошлой ночью, когда шум душа заглушал скрежет ручки. Та самая дверь из его сна.       Из кухни доносился тихий звук чашек, поставленных на столешницу. Ни шагов. Ни голоса. Ни намёка на то, что Мун Чжо собирается обернуться.       Чон У прошёл по коридору, приложил ладонь к двери и повернул ручку.       На этот раз она открылась.       Комната оказалась меньше, чем он ожидал. Возможно, это был кабинет. Стол и лампа. Полки с папками и книгами. У дальней стены стояла узкая кровать, покрытая тонким одеялом, поверхность которого была слегка помята. Над столом висел календарь, поля которого были испещрены чёткими, аккуратными записями — в основном хангыль, несколько слов на английском. Медицинские термины. Время приёмов. Ни одного знакомого имени.       И тут он заметил его.       Телефон.       У него сжалось сердце, дыхание прервалось. Аппарат лежал на столе, будто не представляя никакой важности — тёмный экран, потёртые края, наполовину скрытый блокнотом. Но внутри него что-то резко всколыхнулось. Надежда. Паника. Хрупкая грань возможности, которая не проявлялась с тех пор, как он проснулся в этом месте.Он шагнул вперёд, медленно и бесшумно, словно слишком близкое приближение могло заставить телефон исчезнуть. Его ладони стали влажными от прикосновения к пластику. Никакого пароля при нажатии кнопки. Он провёл пальцем вниз. Нет сигнала. Нет звонков. Ничего недавнего.       Тогда он открыл галерею.Первые несколько фотографий не казались странными. Уличный рынок. Владелец кафе, машущий из-за стойки. Мун Чжо, стоящий у деревенского знака и улыбающийся, словно это была шутка между ними. Тарелка с едой. Восход солнца.       Затем Чон У увидел себя.       Он сидел у клиники, одна рука поднята в жесте, рот слегка приоткрыт, будто он только что что-то сказал. На следующей фотографии он шёл на несколько шагов впереди Мун Чжо, повернув голову, брови нахмурены. Ещё одна — он улыбается, щурясь от света, держа чашку с кофе.       Следующее изображение было более тёмным. Его тело, свернувшееся на диване, явно спящее. Далее следовали другие. Снова Мун Чжо, на этот раз у магазина, голова наклонена, рот застыл в середине смеха, будто кто-то только что позвал его по имени. Затем фотография Чон У сзади — склонившегося в саду, рубашка задрана, полоска кожи видна над поясом джинсов.       Следующая заставила его дыхание прерваться. Снимок, на котором он лежит в постели, простыни спущены низко вокруг бёдер. Грудь обнажена. Одна рука прикрывает глаза. Кожа покрасневшая, будто он только что вернулся с жары — или только что испытал оргазм.       Ещё одно селфи.       Они стоят плечом к плечу, Чон У полуулыбается, глаза сонные и мягкие, Мун Чжо смотрит прямо в объектив, словно у него уже есть всё, что он хотел.       И вот снова Чон У — его лицо замерло на полуслове, губы слегка приоткрыты, волосы взъерошены от пота. Голова запрокинута назад, словно он где-то потерялся, будто вообще не заметил, что его фотографируют.       Дело было не только в том, что фотографии были разбросаны. Дело было в том, как они сливались воедино — непринуждённо, интимно, беззаботно. На некоторых он, возможно, позировал. На других — явно нет.       В большинстве из них он выглядел счастливым. Это было хуже всего. Как будто он жил внутри чего-то настоящего. В чём-то, на что он согласился.       Но он не помнил, чтобы говорил «да».       Он вернулся на главный экран, дыхание перехватило. В комнате было слишком тихо. Он не мог осознать увиденное.       Позади него раздался звук задвигающегося ящика. Затем раздались тихие, размеренные шаги.       Чон У не пошевелился.       Мун Чжо появился в дверях с чашками чая в каждой руке. Он не вздрогнул, встретившись взглядом с Чон У и не взглянул на телефон, открыто лежавший на столе.       — Ты нашёл кабинет.       Чон У не ответил.       Мун Чжо пересёк комнату и поставил одну из чашек на край стола. — Я её не прятал.       — Нет? — это слово прозвучало резко.       — С чего бы мне это делать? Легкая тень улыбки тронула его губы.       Чон У взглянул на телефон. Дверь была не заперта. Телефон был словно приманка. Слишком просто. Намеренно.       — Почему так много фотографий?— спросил он дрожащим голосом. —Что ещё ты от меня скрываешь?       Мун Чжо улыбнулся, мельком взглянув на телефон, а потом — на Чон У.       — Ты зол.       — Я чертовски зол.       Мун Чжо замолчал.       — Ты же не думал, что комната будет заперта всегда, — начал он лёгким голосом. — Ты когда-то должен был её найти.       Чон У снова взглянул на телефон.        — Значит, ты специально оставил телефон.       Взгляд Мун Чжо стал довольным.       — Тебе было любопытно. Я хотел дать тебе то, что ты искал.       У Чон У пересохло во рту.       — Нет сигнала. Нет звонков. Там вообще никого нет, кроме меня.       — Ничего другого не должно быть.       — Это ненормально. Он слышал, как тонок стал его голос, в котором слышалось недоверие.       — Такие фотографии людей не хранят, если только ты не…       Он остановился. Он не хотел произносить это слово. Он не хотел слышать его вслух.       Мун Чжо смотрел на него. Его улыбка стала мягче.       — Это не секреты, Милый. Это мгновения. Мгновения, которые ты мне подарил. Мгновения, которые я хранил для тебя.       Чон У покачал головой.       — Думаешь, это оправдывает что-то?       — Я думаю, со временем ты поймешь.       Между ними повисла тишина.       — Если это место тебе не подходит, — сказал Мун Чжо после долгой паузы, — можешь выйти за дверь. Иди по дороге. Посмотрим, куда она тебя приведёт.       Его тон не изменился. Не угроза.       Просто открытая ладонь, замаскированная под испытание.       Чон У не пошевелился.       Он не знал, куда ведёт дорога за деревней. Не знал, позволят ли ему вообще уйти. Тишина наваливалась, густая, тёплая и неумолимая, пока не почувствовал, будто чья-то рука схватила его за затылок.       В конце концов, он опустился на пол. Ничего не говоря, ничего не делая, зная, что Мун Чжо хочет именно этого.

***

      Дверь осталась закрытой после того, как они покинули комнату. На этот раз без замка. И без слов.       Мун Чжо не объяснил, куда они направятся. Он повел его обратно через дом, задержавшись в спальне, чтобы взять тазик, выстланный влажными полотенцами. Чон У следовал за ним, все еще думая о фотографиях, своем лице, расслабленном от удовольствия, сдвинутых назад волосах, раскрасневшейся коже. Как выглядело постельное белье. Ракурс. Близость.       Мун Чжо протянул пригоршню белья из таза. Влажное после стирки. Чон У схватил ткань.       Они вышли наружу.       Теперь было жарче. Солнце давило, когда они пересекали двор, и Чон У держал голову низко, следуя за звуком шагов по траве. Остальное белье лежало в корзине, уже снаружи. Он не заметил его раньше. Или, может быть, Мун Чжо вынес его в какой-то момент?       Они добрались до веревки, натянутой между деревьями. Мун Чжо взял простыню из его рук, не говоря ни слова, встряхнул ее раз, затем протянул один конец Чон У, чтобы тот поймал. Они прикрепили ее на место.       Ветер изменился. Ткань поднялась и осела.       Мун Чжо не смотрел на него. Он прикрепил еще одно полотенце.       — Ты раньше краснел, когда видел их. В первые несколько раз.       Чон У замер.       Полотенце в его руках начало капать, медленно и ровно вниз по руке.       Остальное они развесили в тишине.

***

      Внутри обед готовился в тишине. Звук ножа, стучащего по доске, был ровным, но каждый удар отдавался в его ушах слишком резко. Чон У сидел на краю стола и следил за движениями Мун Чжо — от столешницы к плите и раковине, — стараясь не реагировать, когда чья-то рука проводила по его шее, проходя мимо.       Иногда ему казалось, что ему вообще не место в этой комнате. В другие моменты — будто он пробыл здесь дольше, чем помнил, как будто всё пространство уже приспособилось к его присутствию, и никто не сказал ему, когда это произошло.       Мун Чжо поставил тарелку — рис, несколько хрустящих овощей, между которыми поднимался лёгкий пар, — и сел напротив. На кухне было тихо, если не считать тихого гудения потолочного вентилятора и мягкого стука керамики о дерево. Чон У наблюдал, как Мун Чжо оперся локтем о стол, положив подбородок на ладонь, и пристально смотрел на него, словно пытаясь запомнить каждую черту его лица.       Он хотел снова спросить о комнате. О телефоне. О фотографиях. О каждом потерянном кусочке головоломки, которую он не помнил, как начал собирать. Но каждый раз, когда слова подступали, Мун Чжо слегка менялся, на его лице появлялась улыбка, которая была слишком похожей на понимающую, и вопросы застревали у него в горле, как будто он не должен был произносить их вслух.       — Ты становишься сильнее с каждым днём, — пробормотал Мун Чжо, пододвигая тарелку длинными изящными пальцами.       Тепло в его голосе было похоже на руку, прижатую к затылку, направляющую его туда, куда он не хотел идти. Чон У встретил его взгляд, не дрогнул и не отвел его первым. Комната казалась теснее, чем несколько мгновений.       Однако он опустил глаза на тарелку, взял палочки для еды и проглотил первый кусочек, словно это могло ещё немного задержать вопросы.       После обеда Мун Чжо встал и посмотрел в сторону гостиной.       — Давай немного приберёмся, — предложил Мун Чжо.       Чон У последовал за ним, молча складывая тарелки. Гостиная была тихой и чистой. Диван стоял идеально ровно у стены. Низкий столик слабо блестел в свете. Даже книги выглядели так, будто их расставили с точностью.       Мун Чжо двигался без спешки, собирая газету, поправляя край сложенного одеяла. Он больше ничего не говорил. Просто продолжал находить мелкие дела, будто само движение было достаточно, чтобы оправдать этот момент.       Чон У стоял рядом с диваном, не зная, помогает ли он или за ним наблюдают. Ничего не нужно было исправлять, но они двигались по комнате, словно это было необходимо.В конце концов его взгляд упал на полку рядом с ним.На ней стояли фотографии в рамках, аккуратно и тщательно размещённые. Он не помнил, чтобы видел их утром. Он был почти уверен, что их там не было. Ни когда они уходили, ни когда он проходил мимо раньше, всё ещё потрясённый из-за телефона. Он бы заметил.       И всё же… они не выглядели новыми. На стекле была немного пыли. Никаких признаков того, что их только что расставили. Каждая была наклонена вперёд.        Он не обращал внимания на это.       Он шагнул ближе, воздух вдруг стал слишком неподвижным. Его живот сжался — не от того, что было на фотографиях, пока что нет, а от тихого осознания, что что-то снова изменилось без его ведома. Туманная гора. Узкая тропинка, извивающаяся среди деревьев. Обычные снимки, которые могли принадлежать кому угодно.       Но рядом были другие: один, где Мун Чжо наклоняется к нему, улыбаясь. Другой, где Чон У смотрит вниз, застенчивый и рассеянный, с намёком на улыбку в уголке рта. Ещё один — случайный снимок их двоих в кафе, обрамлённый слабым утренним светом. Он не помнил ничего из этого.       Каждый снимок казался доказательством, тихим заявлением, впечатанным в комнату: «Ты всегда был здесь». Его пальцы замерли в нескольких сантиметрах от рамок. Мысль засела глубоко, тлея в глубине души. Где-то в тишине между стенами казалось, что за ним наблюдают так же пристально, как он пытается изучить пространство. Как будто сама комната решила, что он должен помнить, задолго до того, как он узнал, как забыть.       Наконец вопрос вырвался у него прежде, чем он смог его остановить:       — Что ещё есть в той комнате?       Его голос прозвучал слишком громко в тишине, хрипло, будто он исходил из глубины его существа. Мун Чжо замер. Уголок его рта дёрнулся, словно его позабавило то, что Чон У ещё не сказал.       — Я же говорил. Мои вещи. Моя работа. Место для сна, когда тебе нужно пространство.       Это прозвучало слишком легко. Как будто ответ не имел значения. Сердце Чон У заколотилось о рёбра:       — И всё?       Глаза Мун Чжо встретились с его глазами, спокойные и непроницаемые.       — А что ещё это может быть?       Чон У не ответил. Вопрос больше не казался безопасным. Комната словно стала меньше, чем мгновение назад.       Он переменил позу, взял книгу просто чтобы занять руки. Обложка ощущалась неправильно под его пальцами — жёсткая, слишком чистая. Как будто её никогда не трогали. Как будто её положили туда специально, чтобы он её нашёл.       — Я не знаю, — наконец сказал он. — Поэтому я и спрашиваю. Мун Чжо наблюдал за ним долгое время, не двигаясь. Выражение его лица не изменилось, но что-то в его глазах стало острее — тихое давление закрывающейся двери.       — А если я отвечу, что там только моё, — спросил он, — тебе этого будет достаточно?       Чон У попытался вдохнуть, но воздух застрял на полпути.       — Коль бы это было всё, — тихо сказал он, — ты бы не держал это запертым.       Тогда Мун Чжо улыбнулся. Лёгкой улыбкой, которая не коснулась его глаз.       — Мне нужно оставлять что-то для себя, милый. Не всё может быть нашим. Он произнёс это так, будто этим разговор должен был закончиться. Как будто только Чон У ещё не принял этого. Чон У не ответил. Он не был уверен, как это сделать, когда всё между ними казалось таким застывшим, что могло сломаться, если он к этому прикоснётся. Вместо этого он повернулся к кухне, откинув волосы с лица, будто это могло прояснить статику в его мыслях. Мун Чжо наблюдал за ним. За его спиной тихо, почти мягко, прозвучал его голос.       — Если ты действительно хочешь знать, тебе достаточно просто попросить.       Но это не звучало как приглашение. И Чон У не попросил.       Послеобеденное время окутало комнату низким золотистым светом, который цеплял пыль по краям гостиной. Они провели последний час, снимая старые книги, переделывая полку, которая казалась реликвией какой-то другой жизни. Чон У сидел, скрестив ноги, на полу, окружённый корешками, которые он ещё не решил, стоит ли оставить. Каждый заголовок словно хранил кусочек истории, которую он больше не помнил. Мун Чжо стоял на коленях напротив него, кладя книгу на место.       — Тебе раньше нравилась эта книга, — тихо сказал он, постукивая пальцем по обложке. — Даже когда ты был уставшим, ты читал главу вслух. Чон У поднял взгляд. Ещё что-то, что он не помнил. Ни книгу, ни звук своего голоса, читающего вслух. Ничто из этого. Но это ощущалось как ещё один кусочек, положенный не на своё место, ещё одно напоминание о том, что он проснулся в комнате, которая отказывалась раскрывать свои секреты.       — Почему ничего из этого не кажется правильным? — спросил он.       Мун Чжо не ответил сразу. Он поставил ещё одну книгу на полку и поднялся на ноги.       — Дай себе время. Ты пережил многое. Время. Всё сводилось ко времени — часам, дням, моментам, которые он должен был узнать, но не узнал.       — Тогда почему мне кажется, что я не должен догонять?       Мун Чжо повернулся, его взгляд остановился на нём.       — Я даю тебе шанс отдохнуть. Восстановить силы.       — Ты?       Слова прозвучали жёстче, чем он ожидал. Чон У поднялся на ноги, его голос повысился, несмотря на себя.        — Тогда объясни запертую комнату. Объясни фотографии, которые я не помню, как делал. Объясни, почему всё, что выходит из твоего рта, звучит так, будто ты репетировал это перед зеркалом. Мун Чжо не подошёл ближе. Не повысил голос. Но что-то в комнате напряглось, когда он заговорил, словно пространство между ними застыло.       — Я заботился о тебе каждый день с тех пор, как ты вернулся ко мне, — сказал он холодным голосом. — Когда никто другой не хотел. Когда ты сам не хотел. Я убирал твою кровь с пола. Я зашивал твоё тело. Я сидел у твоей кровати, когда ты не мог дышать.       Он сделал вдох, его голос опустился до шёпота, который, казалось, мог расколоть комнату пополам.       — Если я лгу, то только потому, что ты попросил меня об этом.       Что-то в Чон У сломалось. Он сжал книгу в руке так сильно, что корешок затрещал, дыхание застряло где-то между грудью и горлом. Он не планировал этого. В одно мгновение книга была у него в руке — слишком тяжёлая, слишком много, — а в следующее он швырнул её через комнату.       Она ударилась о стену с резким треском и упала на пол, её страницы раскрылись, как рана.       Последовавшая тишина не была мирной. Она звенела в его ушах, густая и горячая, громче самого звука. Его сердце колотилось. Руки ощущались слишком лёгкими, слишком пустыми. Он не знал, чего ожидал. Вздрагивания. Крика. Руки на затылке, резко останавливающей его. Какого-нибудь доказательства того, что он зашёл слишком далеко.       Но когда он оглянулся, Мун Чжо улыбался. Не той мягкой улыбкой, которую он дарил, говоря о старых воспоминаниях. Не вежливой улыбкой, которую предлагал незнакомцами. Эта улыбка. Та, которая не принадлежала человеческому лицу.       Мун Чжо шагнул ближе и схватил Чон У за запястье, пальцы надавили на внутреннюю сторону, будто проверяя пульс. Или заявляя права.       — Вот и ты, — тихо, почти про себя, сказал он. Он не отпустил. Просто продолжал держать, спокойный, как ни в чём не бывало. — Ты злишься. Хорошо. Это значит, что ты всё ещё здесь.       Чон У дёрнул руку, дыхание неровное. Но дрожь, поднявшаяся по его позвоночнику, не ушла. Она свернулась глубоко в животе, низкая и нежелательная.       Комната снова погрузилась в тишину, которая, казалось, просочилась в половицы. В какой-то момент Мун Чжо отошёл, исчезнув на кухне, как будто ничего не произошло. Чон У оставался на месте ещё одно долгое дыхание, сжимая кулаки, пытаясь успокоить биение своего сердца. Он не был уверен, сколько времени прошло, как долго он стоял, прикованный к этому месту. Но в конце концов раздался звук, как ставят тарелку. Лёгкий скрежет отодвигаемого стула.       Тихий гул голоса Мун Чжо:       — Садись, милый. Тебе нужно поесть.       Он пошёл, потому что не доверял своим ногам нести его куда-либо ещё. Мун Чжо уже был у стойки, накладывая рис из кастрюли. Когда Чон У опустился на стул, Мун Чжо подошёл так близко, что ткань его рубашки коснулась спины Чон У. Это вызвало напряжение глубоко в животе Чон У, низкое, электрическое ощущение, которое он не был уверен, как назвать.       Мун Чжо поставил тарелку и опустился на стул напротив. Тишина между ними теперь ощущалась иначе, заряженной, с острыми краями. Чон У взглянул на еду, аккуратная расстановка которой заставляла его тосковать по беспорядку, по какой-нибудь трещине на поверхности.Он сжал палочки слишком крепко, медленно выдыхая. Жжение в ладони от того, как он сжимал книгу, всё ещё ощущалось — острое, почти заземляющее. Напоминание о том, что он всё ещё здесь. Всё ещё в своей собственной коже.       Гнев не утих. Он сидел низко и ровно, гудя под тишиной, как что-то, за что можно держаться. Что-то настоящее. Что-то, что не было вручено ему с улыбкой и по сценарию. Мун Чжо изучал его, лёгкая улыбка на лице, пока он брал свои палочки. Его голос был тихим, когда он заговорил.       — Лучше?       Слово погрузилось в тишину, как камень, брошенный в воду. Чон У не ответил. Он сделал вдох и почувствовал, как напряжение поднимается в нём, что-то спутанное и острое, что отказывалось назвать себя. Он крепче сжал палочки, подавляя звук, поднимающийся из глубины горла. Что бы это ни было, это ощущалось как черта, которую он не пересекал до сегодняшнего вечера. И что бы ни ждало за ней, это не собиралось останавливаться. Это уже было здесь. Сидело напротив него. Улыбалось, будто было достаточно терпеливым.

***

      Он проснулся где-то за полночь.       В комнате было темно. Стул Мун Чжо стоял на своём месте возле кровати.       Но на этот раз Мун Чжо не наблюдал за ним.       Он спал. Одна нога была вытянута вперёд, голова откинута назад на спинку стула, дыхание медленное и ровное. Руки лежали на коленях, пальцы свободно переплетены. В таком состоянии он выглядел умиротворённым.       Чон У долго смотрел на него, тишина комнаты давила на него.       Эта мысль пришла непрошено, острая, как чиркающая спичка.       Я мог бы убить его сейчас.       Наклонись вперёд. Сократи расстояние. Обхвати его пальцы вокруг бледного горла и надавливай, пока дыхание не прекратится. Пока тишина не изменится.       Но эта идея не успокоила его так, как он ожидал. Она ничего не успокоила. Она изогнулась, сжалась и стала чем-то более тёмным, чем-то более глубоким.       Каково это — прикоснуться к нему? Провести рукой по линии, где кожа встречается с костью, проследить едва заметный пульс, надавливать, пока тишина в комнате не изменится? Дёрнется ли Мун Чжо? Откроет ли он свои тёмные глаза? Вздрогнет ли он… или наклонится к руке, которая его прижимала?       Эта мысль засела в его груди и осталась там, горячая и медленно обжигающая. Она не была похожа на ярость. Она не была похожа на страх.       Он повернулся на бок и прижал ладони к лицу, словно хотел вытереть его. Мун Чжо не шевелился. Он просто дышал. Однако Чон У чувствовал это сейчас. Каждый вдох давил на тишину, словно рука за спиной.

***

      На этот раз сон ударил сильнее.       Лестница.       Его нога не коснулась края или кто-то её толкнул. А потом только воздух.       Неприятный рывок при падении.       Треск костей о бетон.       Боль расцвела в боку, горячая и глубокая.       Голос позади него: Не беги, милый. Ты же знаешь, чем это кончится.       Остальное пришло по частям.       Пальцы касаются лба.       Игла у него в горле.       Мир прогибается внутрь, чернеет.       Возвращайся домой.       Он резко проснулся с криком, дыхание перехватило. Кожа промокла насквозь, рубашка прилипла к телу, простыни спутались и стали влажными. Потолок над ним поплыл. Он замер, сердце колотилось, пытаясь собрать обломки комнаты воедино.       Затем он повернул голову. Мун Чжо не вставал с кресла у кровати. Но он не спал — широко раскрытые глаза смотрели на него, словно он наблюдал за ним уже несколько часов. Неподвижный, как всегда, взгляд, непроницаемый в темноте.       Долгое мгновение никто из них не двигался. Воздух между кроватью и креслом казался густым.       Мун Чжо наклонился и положил свою руку на руку Чон У.       Он был тёплым. Пальцы слегка надавили на тыльную сторону его ладони, удерживая его без просьб.       Паника в груди Чон У вспыхнула, затем погасла, сгущаясь, как дым.       Прежде чем он успел что-то придумать, он повернул ладонь вверх.       Их руки легко соприкоснулись, словно это было не в первый раз. Словно тело вспомнило что-то, давно погребённое в памяти. Пальцы переплелись, ладонь к ладони, и тишина между ними стала глубже.       Мун Чжо ничего не говорил. Не улыбался. Просто держал его там. Его глаза сверкали в темноте. Близко, чтобы чувствовать, достаточно далеко, чтобы желать.       И каким-то образом это было еще хуже.       Чон У смотрел на их сцепленные руки. На их тяжесть. На тепло. На то, как его тело не отстранялось. Он позволил тишине воцариться. Позволил ей растянуться и заполнить пространство, где был сон.       И когда он наконец снова закрыл глаза, его сон преследовал не страх.       Это была форма руки Мун Чжо в его руке.