Ночь, которая не кончается

      Первые дни прошли незаметно. Я говорил с психиатром, ел, спал — ничего особенного. Иногда заглядывали Грег и Артур, и я был им искренне благодарен. Сегодня, позавтракав, я сидел на кровати и смотрел в коридор через стекло двери. Хотелось, чтобы окна выходили наружу, а не в это бесконечное больничное пространство.       Ручка двери медленно опустилась, и в палату вошёл парень в капюшоне. На лице — медицинская маска. Он закрыл дверь и почти сразу надел солнечные очки. Я напрягся мгновенно, скорее на уровне инстинкта, чем осознанно. Он опустил жалюзи, отрезая нас от коридора, и подошёл ближе. Его движения казались знакомыми, но я никак не мог понять — откуда.       — Кто вы? — спросил я и попытался приподняться на локтях, инстинктивно отодвигаясь.       — Не стоило навещать Фрэнклина, — сказал он глухо. — Он уже не молод. Может и не дожить до конца следствия. Зачем усложнять старику остаток жизни?       — Это угроза? — я посмотрел на него прямо, стараясь не показать, насколько мне не по себе. Всё это слишком напоминало плохую сцену из дешёвого фильма.       — Предупреждение, — коротко ответил он и развернулся к выходу.       Я рванулся, срывая катетер с руки. Ноги подкашивались, в теле была слабость, но отпускать его было нельзя. Я догнал его в пару шагов и схватил за плечо. Он попытался оттолкнуть меня, но я держался, как мог, чувствуя резкую боль в боку. Я закричал, надеясь привлечь кого-нибудь.       Ответ последовал мгновенно — удар в лицо. Я отпустил его и рухнул назад. Когда поднял взгляд, уже было пусто. В глазах темнело, голова шла кругом. Я попытался подняться, но не смог.       Кто-то вбежал в палату, подхватил меня под руки и помог сесть на кровать. Сквозь мутную пелену я узнал Атию. Она выглядела испуганной. Быстро нажала кнопку вызова врача и вернулась ко мне, внимательно осматривая. Её ладони легли мне на щёки, осторожно поворачивая голову.       — Сейчас придёт врач, — сказала она спокойно, хотя напряжение в голосе всё равно слышалось. Её рука осталась у меня на плече.       Я пытался что-то объяснить, бормотал про мужчину в чёрном, про то, что его нужно задержать, но слова путались.       Послышались быстрые шаги. Доктор Говард посветил мне фонариком прямо в глаза.       — Нужно… — начал я.       — Тише, — перебил он, явно решив, что я дезориентирован. — Кто это сделал?       — Там… Парень. В чёрном. Его нужно догнать.       После этих слов Атия резко вышла из палаты, оставив меня с Говардом.       — Что болит? — спросил он.       — Голова кружится…       — Ничего, отлежишься. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Ты падал? Помнишь, ударился затылком?       — Нет...       — Тошнит?       — С самого утра слегка подташнивало...       — Думаю, всё обойдётся. КТ ты уже проходил, но лучше повторить, чтобы исключить осложнения, — сказал врач спокойно, почти буднично, но с той осторожной мягкостью, которая никогда не покидает его.       Он нажал кнопку у стены. В палату вошли медсёстры с инвалидной коляской и помогли мне пересесть. Я подчинился без сопротивления — в этом не было ни сил, ни желания спорить. Пока меня везли по коридору, я молча наблюдал, как мимо проплывают двери, белые стены, одинаковые светильники под потолком. Люди расступались, кто-то останавливался, кто-то бросал быстрый взгляд и тут же отворачивался.       Я поймал себя на странной мысли: будто меня уже нет.       Не в прямом смысле — скорее, как если бы я стал чем-то промежуточным. Ни живым, ни мёртвым. Объектом, который перевозят из точки А в точку Б. И дело было не только в больнице. Так я чувствовал себя в целом — в мире, который продолжал двигаться, пока я застрял где-то между.       В кабинете меня попросили лечь на узкую кушетку. Я сделал это медленно, чувствуя, как тело тяжелеет, словно каждое движение требует отдельного решения. Аппарат КТ нависал сверху — массивное кольцо, равнодушное и безличное. Я знал, что многие боятся таких машин, но мне было всё равно. Страх требовал энергии, а её у меня не осталось.       Мысли возвращались только к одному — расследованию. К тому, кто пришёл в палату. К тому, что он ушёл.       КТ прошло быстро. Меня выкатили обратно, вернули в палату. Наступило короткое, почти приятное облегчение — наконец-то тишина, отсутствие взглядов, отсутствие вопросов.       Но оно длилось недолго.       Стоило закрыться двери, как воспоминание о падении, о чужих руках и ударе, вернулось с новой силой. Облегчение сменилось тревогой. Оставалось только ждать — и это было самым тяжёлым.       Через некоторое время в палату вошла мисс Мортон. Она сказала, что сообщила охране, но неизвестный успел скрыться. Я молча выругался про себя — коротко, зло, без надежды на облегчение. Меня накрыла глухая неизвестность: липкая, унизительная, такая, от которой хочется выть, но сил уже нет.       Это было невыносимо.       Пока я работал, всё имело смысл. Даже боль — она укладывалась в рамки дела, задачи, необходимости. Работа позволяла быть нужным, собранным, хоть сколько-то живым. А здесь, в этих стенах, всё это исчезало. Я оказался просто телом на койке, человеком без рычагов и без контроля. И от этого пустота внутри только разрасталась.       — Трэвис... Расскажите, о чем вы думаете? – её взгляд зацепился за меня, она что-то заметила.       Мне не хотелось рассказывать что-либо. Ни про переживания, ни про работу. Разумеется, в голове мысль была, что она поймёт меня, но это могла быть и обычная игра моей психики. Не более. Однако, именно с этого момента и началась наша терапия.       Я нашёл в ней приятного собеседника, который правда хотел узнать, что со мной случилось. Мортон работала со мной и всегда считалась с моим мнением, с моими чувствами. Это было мне непривычно и она видела это. Хотела залезть глубже, но не выходило.       Конечно, я не был дураком и понимал, что её интерес исключительно профессиональный, а не личный. Мне хотелось иметь друга, хотелось говорить с кем-то, но Грегу рассказать что-либо было тяжело, а Артуру — тем более.       — Вы часто обходите в разговорах свою мать, Кейли и Калеба, почему?       Нужно было быть честным, но даже сейчас грудь сжало от воспоминаний.       — Я просто не смогу говорить.       — Что вы имеете в виду?       — Скажем так: тело отказывается говорить, – я отвёл взгляд, стараясь выглядеть невозмутимо. Стал мучить заусенец на пальце.       — Почему? Вы за них ощущаете большую вину или с ними вы были ближе?       — И то, и другое. Кейли погибла по моей глупости, а Калеба... Я мог спасти, но не успел, – совершенно обезжизненный тон не давал надежды, но Атия цеплялась за любую крупицу. – Я обещал Крису, что буду их оберегать. Калеб был последним.       — Расскажите, как это произошло?       Я смотрел на совершенно безжизненное выражение лица племянника, что лежал окровавленный посреди этого чёртового, детского лагеря. Его глаза словно застыли в ужасе. Я опустился на колени перед ним, ощущая как мгновенная истерика накрыла меня с головой. Я коснулся его волос, медленно проводя по ним в последний раз. В последний раз чувствовал их мягкость, в последний раз видел его. Вокруг царила звенящая тишиная, которую наконец нарушил мой болезненный, громкий стон, вырвавшийся из груди хрипом. Я заплакал, от чувства безысходности, от ощущения конца. Мне хотелось прикрыть лицо руками и скрыться, но уже было не от кого. Мой любимый Калеб был мёртв и я был виновен в этом. Мой бедный племянник, он был совсем мал и не заслуживал этого. Я не выдержал и закричал, срывая голос. Продолжал рыдать и не мог с собою ничего сделать. Это было просто невыносимо. Осознание било по голове сильнее, чем можно было выдержать. Опустившись на колени, я стал со всей силы бить по деревянному полу, отчаянно вбивая в свой разум, что все мертвы. Слёзы капали на куски древесины и оставляли после себя тёмные пятна. Я ощущал свою полную ничтожность.       — Калеб, я пытался, я пытался, – бормотал отчаянно я, стараясь достучаться до него. Я хотел, чтобы он очнулся, чтобы он понял меня, простил меня.       — Мистер Хэккет, – послышалось тихое и неловкое обращение молодой вожатой где-то со стороны, но я не желал вообще никого видеть.       — Пошли все нахер отсюда! – закричал я злостно и яростно, с такой болью, что вновь залился слезами по-новой. Щеки уже щипало, а лицо было болезненно опухшим.       Моё тело содрагалось снова и снова в невидимых конвульсиях, пока разум затмевал страх и чувство вины. Одна ночь перевернула всё в моей жизни и это невозможно было забыть.       Внезапно, послышался голос Калеба и я судорожно поднял голову. Он стоял во весь рост, всё так же в крови. Смотрел на меня ненавистным, страшным взором. Я задрожал и попробовал подняться, но будто бы был пригвозден к полу. Даже сказать ничего не выходило.       — Ты мог спасти нас, – наконец сказал он с укором, заставляя моё сердце уйти в пятки.       В горле осел ком, не давая вымолвить и слова. Мне так хотелось искупить свою вину, помочь ему хоть чем-то, но я не знал как. Мои руки дрожали, когда я пытался дотянуться до него. Тело не слушалось, меня одолела сильная усталость. Он увидел это, мягко улыбнулся на прощание и исчез, оставляя меня одного.       Навсегда.       Мисс Мортон молчала после моего рассказа. Было видно, что откровенность застала её врасплох — не сами слова, а то, насколько глубоко я снова провалился в воспоминания. Мне даже стало любопытно, что именно она сейчас думает и какую реакцию выберет.       Я сознательно обошёл стороной детали, связанные с причиной его смерти. Не только потому, что не мог сказать — потому что не хотел отвечать на то, что поставит меня к точке невозврата. Наше доверие пока слишком хрупкое, чтобы испытывать его подобным образом.       — Последняя часть, это было видение, галлюцинация? – спросила меня аккуратно психиатр, выглядя при этом слегка обеспокоенно.       — Я думаю, что да... Не могло же быть такое по-настоящему, – издав истерический смешок я понял, что этим лишь увожу Атию ещё дальше в дебри своих мыслей.       — Это случалось с вами и раньше? Видения, похожие на это?       — Нет. По крайней мере, не так явно.       — Но Калеб для вас живее, чем другие?       — Что? – этот вопрос показался мне странным.       — Я имею в виду, что, когда вы говорите о Бобби, Крисе или отце — это звучит иначе. Вам больно, но их смерть для вас — факт. А Калеб, Кейли, или ваша мама… Вы не просто вспоминаете о них, вы как будто всё ещё разговариваете с ними, – продолжала мягко врач, стараясь видимо подвести меня к правильному итогу. Я внимательно слушал, ощущая максимально быстро накатывающее напряжение. – Возможно, это чувство, что они «остаются» с вами, связано не только с виной, но и с тем, что вы не готовы их отпустить.       — Разве можно не отпустить того, кого ты предал, того, кто уже мертв? – усмехнулся язвительно, ощущая как вкус горечи осел на моём языке.       — То, что вы не успели спасти Калеба, не значит, что вы предали его.       — Он так не думает.       — Вы не знаете, что он думает. Ваше видение — это ваши собственные страхи, отражение вашей вины. Но то, что говорит вам Калеб в этих видениях, не обязательно его слова. Это то, что вы сами внушили себе, – я сжал кулаки, ощущая себя на грани. – Если бы он мог говорить с вами сейчас… Что бы он сказал, по-вашему? – я продолжал молчать, совершенно не зная, что ей ответить. Мне казалось, что она права, но внутри поселился страх, что это снова лишь моё желание избежать чувства вины и ответственности, с которой я не справился. – Не торопитесь с ответом. Но, возможно, голос, который вы слышите, не совсем принадлежит вашим родным. Возможно, это ваш собственный голос, который до сих пор не может простить себя. Если это так, Трэвис... Тогда стоит разобраться, почему.       Я смотрел на неё совершенно отрешенным взором, не имея никаких сил ответить. В голову не приходило и пары слов, которыми можно было защититься. Меня пронзила лёгкая, пульсирующая боль, когда заусениц наконец был оторван. На его место пришла маленькая, красная капля капиллярной крови. Палец начал пульсировать, я взглянул на мисс Мортон.       — Я не могу перестать, – признался честно я, поджимая губы. Атия взглянула на меня с некой грустью, но затем сказала, что понимает меня. – Калеб и Кейли были мне как дети, как вы это можете понять? – мой нахмуренный вид говорил сам за себя, но тон был исключительно любопытный, не верящий.       — У меня есть дочь. Я не представляю, я тоже переживаю это, – искренне улыбаясь говорила девушка, с явной теплотой в голосе.       — Сколько вам? – спросил удивлённо, и получил в ответ лёгкий смешок.       — Ох уж эти полицейские, никаких манер! Тридцать шесть, – сообщила Атия, глядя на меня совершенно спокойно.       — Я думал, что вы младше.       — Сочту за комплимент.       — А... Можно узнать сколько дочери?       — Семь. Её зовут Агата, то есть, добрая, – нельзя было не заметить с какой любовью она отзывается о своём ребёнке, и это трогало меня.       — Всегда мечтал иметь детей, – сказал с улыбкой я, совершено не замечая того, как Мортон обвела меня взором, наполненным понимания.       — Почему не вышло?       — Ну, женщины у меня были, но на этапе знакомства с родителями всё заканчивалось скандалами, слезами, – пожал плечами.       — Это связанно с вашей матерью?       — Ну, в какой-то мере да. Мой отец не сильно вникал в это, но мама...       — Каждая женщина была недостойна вас? – закончила вместо меня Атия, но она была не совсем права.       — Недостойна нашей семьи, – я горько усмехнулся, не зная как скрыть свою обиду.       — Вы не были женаты? – спросила психотерапевт. Я отрицательно махнул головой. – Вас должно быть задевало, что она решает, кто достоин, а кто нет. Вам хотелось самому это решить, так? – я кивнул. – А если бы вы всё-таки ослушались её? Выбрали бы семью, о которой так мечтали. Или вам тогда казалось, что она права?       Это заставило меня задуматься. Я пытался вспомнить, как проходили наши знакомства и наконец, новая волна раздражения накатила снова.       — Серена, кем вы работаете? – спросила Констанс, пристально глядя на мою новую девушку. Она мило улыбнулась и ответила.       — Сейчас официанткой.       — Сейчас?       — Ну, со временем я хочу найти другую работу. Сейчас выбирать не приходится, – смутившись продолжила девушка. Мать злостно засмеялась.       — О, не смешите меня. Работать официанткой это даже подарок для такой как вы, – язвительно продолжила мать, как всегда в своём стиле.       — Ма, хватит, – сказал я с неким страхом в голосе, но мне хотелось хоть как-то отгородить Серену от этого.       — Почему? – спросила недоумевающим тоном. Она смотрела с таким же непониманием на всю семью, что молчала, не встревая в разговор.       — Милочка, с внешностью шлюхи — дорога в один конец, – мама даже не взглянула на неё, когда с неким остервенением разделяла кровавый стейк.       Серена смотрела на меня с надеждой в глазах, что я хоть как-то её защищу, но я не знал как. Каждый ужин с моей новой пассией заканчивался одним и тем же, как и сейчас.       Серена поднялась, забрала свою сумку и кинулась прочь из дома, оставляя меня, как видимо, в очередной раз навсегда.       — Возможно, не стоило следовать всем правилам.       — Правилам? – с интересом переспросила девушка и я кивнул.       — Ну, родители всегда приучают к неким правилам, не есть там сладкое до обеда, убираться по очереди или что-то вроде того. Вот, у меня было правило: «Одобрение семьей».       — Вашей матерью, – уточнила девушка, и я вновь кивнул. Это нельзя было отрицать, только сейчас я это понял.       — Но так-то выходит, что теперь я выставляю её монстром. Это словно неблагодарность, — я устало провёл рукой по лицу. — Она ведь меня растила, воспитывала, заботилась…       Я слышал, как дрогнул собственный голос. Всё снова возвращалось к этой вечной дилемме: где проходит черта между настоящей заботой и контролем.       Атия не сразу ответила. В её взгляде не было осуждения — только сосредоточенность, будто она собиралась взвесить каждое слово.       — Не спорю, — наконец сказала она, чуть склонив голову. — Констанс вырастила хорошего сына, отличного полицейского, прекрасного человека…       Она выдержала недолгую паузу.       — Однако ключевое слово — сына, – я сглотнул. Слишком хорошо понял, что она имеет в виду.       Сын — значит, тот, кто научился подчиняться. Тот, кто ставит чужие ожидания выше собственных желаний. Кто чувствует себя виноватым, даже когда хочет просто быть собой.       Я отвёл взгляд, но почувствовал, как её рука скользнула по моей — едва-едва, так, что могло бы показаться случайностью. Но мне почему-то казалось, что это было не так.       — Вам стоит отдохнуть. Думаю, что на сегодня достаточно, я поеду домой, – улыбнулась мягко девушка, убирая стул в сторону, а затем неспешно направляясь на выход из палаты.       — Мисс Мортон, – откликнул её я в последнюю секунду, сам не зная зачем. Моё сердце бешено колотилось, но на душе впервые за долгое время стало менее тревожно. Я встретился с ней взглядом, таким заинтересованным и даже удивлённым, что на мгновение моя уверенность улетучилась. – Спасибо, – она улыбнулась.       — Можно просто Атия.