Танец в стеклянной клетке

Глава 1: Ритуал В «Небесном дворце» всегда пахло дорогим парфюмом, коньяком и ложью. Воздух был густым, сладковатым, им было трудно дышать, но Се Лянь научился. Научился дышать маленькими, поверхностными вдохами, чтобы не запачкать легкие этой позолоченной гнилью до конца. Вот и сейчас он стоял в лифте, поднимаясь в свои личные апартаменты — или, точнее, в ту роскошную клетку на верхнем этаже, которую ему выделил Цзюнь У. На нем все еще был вечерний костюм: брюки из черного шелка, обтягивающие бедра, и свободная рубашка из серого шифона, расстегнутая почти до пояса. На шее остались следы от слишком цепких пальцев одного из клиентов, пьяного наследника сталелитейного завода. Клиент хотел большего, чем дозволяли правила. Се Лянь сумел отвернуться, изящно выскользнуть, сохранив улыбку, но Цзюнь У видел. Видел этот миг слабости, эту микроскопическую попытку отстраниться. Лифт мягко остановился, двери разъехались беззвучно. В коридоре царила мертвая тишина, лишь приглушенно гудела вентиляция. Его собственные шаги по персидскому ковру были беззвучны. Дверь в кабинет была приоткрыта. Ленточка мягкого желтого света падала в темный коридор. Он не стучал. Цзюнь У ненавидел, когда он стучит. — Заходи, СяньЛэ. Жду. Голос был спокоен, почти ласков. От этого по спине у Се Ляня пробежал холодный, липкий мурашек. Он вошел, закрыв дверь за собой. Кабинет был выдержан в стиле модерн: темное дерево, стальные детали, одна стена — сплошное панорамное окно с видом на ночной город, усыпанный огнями, как драгоценностями. Цзюнь У стоял у окна, спиной к нему, в идеально сидящем темно-бордовом халате. В руке он держал бокал с коньяком. — Вечер провалился, — констатировал Цзюнь У, не оборачиваясь. — Господин Лю остался недоволен. Говорит, ты холоден, как рыба. Что он хотел купить — произведение искусства, а не ледышку. Се Лянь молчал. Что можно было ответить? Извиниться? Пообещать стараться? Все это уже было, миллион раз. Это был ритуал, прелюдия. Цзюнь У наконец повернулся. Его лицо, красивое и правильное, как у античной статуи, было безмятежно. Он подошел к массивному письменному столу, поставил бокал и провел пальцем по сенсорной панели, встроенной в столешницу. — Ты забываешь, кто ты, СяньЛэ. Забываешь, откуда ты пришел. И куда вернешься, если я перестану держать тебя здесь, на этой высоте. На стене напротив зажглся огромный экран. Сначала — снег, помехи. Потом картинка проступила. Качество ужасное, зернистое, цвета выцветшие. Но Се Лянь узнал это место с первого кадра. Узкий, грязный зальчик, линолеум на полу в трещинах, неоновая вывеска «Лотос» моргала розовым где-то сбоку. Это был «Лотос», тот самый подпольный бар на окраине, где он оказался после того, как рухнул его мир. После смерти родителей, после долгов, после отчаяния. На экране — он сам. На несколько лет моложе. Лицо болезненно худое, глаза огромные, в них читался животный, неприкрытый страх. На нем была какая-то жалкая, блестящая майка и обтягивающие штаны. Он пытался улыбаться пожилому, толстому мужчине в костюме, который сидел за столиком. Мужчина что-то говорил, его рука скользнула по бедру юноши. Се Лянь-на-экране отпрянул. И тут началось. Руки, хватающие его. Попытка вырваться. Гримаса отвращения и ужаса на молодом лице. Толчок. Он падает на стол, опрокидывает бутылки. Блеснула тяжелая хрустальная пепельница в форме лотоса — безвкусный шик того заведения. Отчаяние придало сил. Он схватил ее. Удар. Звука не было, только немое кино его падения. Но Се Лянь помнил тот глухой, влажный звук. Помнил, как тело мужчины обмякло. Как кровь, темная и густая в тусклом свете, разлилась по линолеуму. На экране он замер, дрожа, с пепельницей в руке. Потом камера, видимо скрытая, дрогнула, и в кадр вошел другой человек. Молодой, уверенный, в дорогом пальто, которое выглядело тут чужеродным артефактом. Цзюнь У. Он не смотрел на тело. Он смотрел на дрожащего, замершего в ужасе юношу. Его губы шевельнулись (без звука, но Се Лянь знал, что он сказал: «Брось. Иди сюда»). Потом он обернулся, отдал какие-то распоряжения появившимся в кадре теням. Те принялись убирать. Картинка замерла на крупном плане: лицо Цзюнь У, спокойное, деловое, и в отражении на стеклянной двери — бледное, искаженное гримасой немого крика лицо самого Се Ляня. Экран погас. В кабинете воцарилась тишина, которую резало лишь тихое шипение климатической системы. Цзюнь У подошел к нему вплотную. От него пахло дорогим коньяком и сандаловым деревом. Он взял Се Ляня за подбородок, заставив поднять голову. — Видишь? — его голос был сладким ядом. — Я — твой единственный свидетель. Единственный, кто знает всю правду. Не ту сказку о самозащите, которую приняли бы в суде, а правду. Правду о том, как ты размозжил голову человеку в приступе… паники. Я — твой единственный соучастник. Он провел большим пальцем по мокрой от слез щеке Се Ляня и поцеловал в уголки губ. Жест казался почти нежным,но таким ложным... — Мы с тобой — одно целое, СяньЛэ. Связаны навсегда. Ты — мой самый красивый, самая дорогая ошибка. Моя вина. Мое творение. Из грязи, крови и этого страха в твоих глазах… я тебя вылепил. И ты будешь помнить об этом каждый раз, когда захочешь от меня отвернуться. Се Лянь не рыдал. Слезы текли по его лицу молча, без судорог, без звука. Это были не слезы слабости или печали. Это было что-то иное. Физиологическая реакция организма, выжимающего из себя последние капли отравы. Абсолютная, всепоглощающая безысходность. Она не оставляла места даже для отчаяния. Только пустота. Холодная, тяжелая, как каменное дно самого глубокого колодца. Цзюнь У удовлетворенно вздохнул, словно вдыхая аромат этих слез. — Хорошо. Теперь можешь идти. Отдохни. Завтра новый день, новые клиенты. И помни — я всегда смотрю. Се Лянь развернулся и вышел. В коридоре он остановился, прислонившись лбом к холодному стеклу панорамного окна. Внизу кипела жизнь, незнакомых ему людей в незнакомых ему машинах. А он был здесь, в своей золотой башне, навеки прикованный к своему палачу-создателю взглядом с того зернистого экрана. Где-то в городе, в своей скромной, заставленной книгами и древними свитками квартире, Мэй Няньцин отложил в сторону томик классической поэзии. Высокий, худощавый мужчина с седыми усами и пронзительным, всевидящим взглядом. Он почувствовал знакомый, острый, как игла, холодок тоски. Тоски по ученику, которого когда-то учил не танцевать для других, а летать для себя. Он посмотрел в окно, в сторону района, где сиял огнями бар «Небесный дворец». — Глупый мальчик, — тихо прошептал он в тишину комнаты. — Что они с тобой сделали? И… что ты себе позволил сделать? Он не знал подробностей. Но бывший учитель всегда чувствовал, когда его лучший ученик плачет. Даже сквозь стены, расстояния и годы.