Барбариски для Короля

"Вот блядь," — пробормотала Соня, вытирая дождь с лица и ощущая, как вода стекает под воротник кожаной куртки. Коробка с пиццей под мышкой уже начала размокать, но ей было плевать — последний заказ, странный адрес где-то на отшибе, и этот чертов ливень, из-за которого её мотоцикл едва не занесло на повороте. Она нервно дёрнула звонок особняка, представляя, как сейчас увидит очередного богатого мужика, который будет возмущаться, что коробка мокрая. Дверь распахнулась резко, с таким треском, будто её выбили ногой. Перед ней стоял высокий мужчина в расстёгнутой до пояса шелковой рубашке, с татуировкой "KING" на костяшках пальцев. Его взгляд — ледяной, с намёком на что-то опасное — скользнул по ней сверху вниз, как будто оценивая не человека, а помеху. "Пицца?" — бросил он, не дожидаясь ответа. Соня кивнула, протягивая коробку, но он даже не взял её, просто закатил глаза: "Оставь у порога. Ты вся капаешь, как бродячая собака." Она почувствовала, как по спине пробежала волна раздражения — не столько от его тона, сколько от того, как он намеренно вдохнул носом, будто ей вообще не место здесь, в этом особняке с хрустальными люстрами и запахом дорогого табака. "С вас 1200," — сказала она ровно, но пальцы уже сжимались в кулаки. Он фыркнул, доставая пачку денег из кармана брюк: "Держи и проваливай. И скажи своему заведению, что если сыр опять подгоревший, я из них шаурму сделаю." Деньги он бросил на пол, прямо в лужу от её куртки. Соня наклонилась, подбирая купюры. В этот момент он резко захлопнул дверь, даже не дождавшись, пока она выпрямится. Сквозь стекло она увидела, как его силуэт растворяется в глубине дома — высокий, сгорбленный, с бокалом в руке. "Ну и псина," — пробормотала она, плюнув на порог. Но когда уже заводила мотоцикл, дверь внезапно распахнулась снова. "Эй!" — его голос прозвучал резко, с какой-то странной нотой, будто он сам удивился, что окликнул её. В протянутой ладони лежали три барбариски в потрёпанной обёртке. "На... чай," — пробормотал он, избегая её взгляда. Конфеты выглядели так, будто валялись в кармане месяцами — липкие, с выцветшими этикетками. Она автоматически взяла их, почувствовав, как сахар прилипает к пальцам. Их взгляды встретились на секунду дольше, чем нужно — в его глазах мелькнуло что-то вроде растерянности, прежде чем он снова нахмурился. Вернувшись в пиццерию, она уже почти смеялась — богомерзкие барбариски, брошенные в лужу деньги, этот маниакально-депрессивный взгляд... Но смех застрял в горле, когда менеджер вцепился ей в рукав: "Ты забыла колу?!" Его дыхание пахло чесноком и злобой. Он тыкал ей в лицо распечаткой заказа, крича о штрафах и вычетах, пока его прыщ на подбородке не покраснел, как сигнальная ракета. Она стояла, чувствуя, как липкие конфеты растворяются в кармане. "Ещё раз – и я тебя уволю." "Я сама увольняюсь," — сказала Соня спокойно, но внутри всё горело. Менеджер фыркнул: "Это я тебя увольняю! И без расчёта!" Он швырнул её куртку в лужу у входа. Она подняла её, уже мокрую насквозь, и вдруг поняла — ей нечем платить за комнату, в которой она живет со своей подругой – Лизкой, поэтому сраную колу придётся всё-таки доставить, чтобы получить хотя бы процент за этот грёбанный заказ. Дождь лил сильнее, когда она снова села на мотоцикл, разрываясь между яростью и отчаянием. Дом Киркорова теперь казался ещё мрачнее — окна светились тускло, как глаза пьяного, а дождь стучал по крыше, будто пытался пробиться внутрь. Она позвонила, держа в руке бутылку колы. Дверь открылась медленно, без прежней ярости. Он стоял на пороге, бледный, с пистолетом в руке, и смотрел на неё так, будто она была галлюцинацией. "Вы забыли колу," — сказала Соня, но голос дрогнул, когда она увидела, куда направлен ствол — не на неё, а на его собственный висок. "Блядь..." — выдохнул Филипп, и пистолет дрогнул в его руке. Губы шептали что-то беззвучное — молитву или проклятие, он и сам не понимал. Пять минут назад он рыдал, слюна капала на паркет, а в голове крутилась одна мысль: "Никто даже не заметит". Колени болели от того, как долго он стоял на них, но физическая боль была ничем по сравнению с пустотой внутри. И вот этот звонок. Этот чертов звонок в дверь. "Бог дал знак," — прошептал Киркоров, опуская пистолет. Его пальцы дрожали, когда он взял бутылку, будто она была тяжелее свинца. Соня не могла отвести взгляд от оружия, но вместо страха почувствовала странное спокойствие. "Если собираетесь умирать," — сказала она, закатывая глаза, — "то хотя бы выберите способ поинтереснее. Пистолет — это банально. Вас же потом даже толком не покажут по телевизору, только в телеграмм-каналах — мозги по стене, закрытый гроб... Ну и зачем? Вы же не Курт Кобейн." Его смех прозвучал резко, почти истерично, и он внезапно схватил её за руку, втащив внутрь. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что со стены упала картина в золочёной раме. "Заходи. Выпьем," — проскрежетал он, волоча её за собой в гостиную, где на полу валялись осколки хрустального бокала, а на рояле стояла открытая бутылка дорогого виски. "Выпьем за то, что ты появилась ровно тогда, когда я решил, что мне больше не нужен ни бог, ни чёрт." Его голос звучал как скрип ржавых петель. Соня не успела ответить — он уже наливал виски в случайно найденную фарфоровую чашку с трещиной. В этот момент она заметила следы слёз на его щеках, смешанные с подводкой для глаз — чёрные потёки, как у клоуна после долгого представления. "Давайте лучше поедим," — брякнула она, хватая коробку с пиццей, которая так и осталась лежать у двери. Липкая от дождя картонка развалилась в руках, открывая вид на подгоревшую пепперони. "О, боже," — прошептал Киркоров, глядя на пиццу с таким выражением, будто видел в ней знамение. Он вдруг схватил кусок и откусил так жадно, что сыр оторвался пластом, упал ему на подбородок и повис на борода. "Первое, что я ем за три дня," — пробормотал он с полным ртом, и Соня невольно представила, как этот человек в шелковой рубашке за 300 тысяч, наверное, только что лежал на полу среди осколков, глядя в потолок и считая минуты до выстрела. Его рука снова потянулась к пистолету, лежавшему на рояле рядом с нотными листами, но вместо этого он вдруг спросил: "Поёшь?" Голос звучал хрипло, будто после долгого молчания. Соня фыркнула, показывая на своё мокрое пальто с логотипом пиццерии: "Да, между доставками бывает." Но его лицо вдруг преобразилось — брови взлетели, губы растянулись в театральной улыбке, и он вскочил, роняя пепперони на паркет. "Мои песни знаешь?" — это уже был не тот сломленный человек, а Киркоров с обложек журналов — с расправленными плечами, сверкающими глазами, с той самой интонацией, которая заставляла залы вставать. Соня моргнула: "Ну... 'Зайку'?" Он схватил её за плечи так резко, что она едва не уронила чашку с виски. "Ах, 'Зайку'!" — закатил он глаза с таким драматизмом, будто она назвала похабные частушки. "Ну конечно, 'Зайку'! Боже, да я тебе сейчас..." Его пальцы впились в её кожу сквозь мокрую ткань куртки, но вместо боли Соня почувствовала странное тепло — как будто этот сумасшедший артист передавал ей свою энергию через прикосновение. "Жестокая любовь знаешь?" — прошипел он, внезапно отпуская её и делая театральный шаг назад. Его пальцы вдруг заиграли воображаемые аккорды в воздухе: "А я и не знал, что любовь может быть жестока..." Голос сорвался на хриплой ноте, но он тут же перешёл в бархатный баритон, заполняя комнату вибрациями, от которых задрожали осколки бокала на полу. Соня застыла — это было жутко и завораживающе, как наблюдать за лесным пожаром. Но магия длилась недолго. Он резко оборвал песню на середине припева, лицо вдруг стало маской из холодного мрамора. "Я — легенда," — прошипел он, прижимая ладонь к груди, где под рубашкой угадывались контуры татуировки. "Ты понимаешь, что сейчас стоишь перед человеком, которого знает вся страна? Перед тем, на чьи концерты ходят уже 40 лет" Глаза его блестели неестественно, будто он вколол себе адреналин гордыни. Соня заметила, как дрожит его нижняя губа — совсем чуть-чуть, словно марионетка, у которой оборвали нитки. "А ты... ты даже песен моих нормальных не знаешь." "Да ладно, Филипп," — фыркнула она, отхлебнув виски из треснувшей чашки. Вкус был как у жидкости для снятия лака, но она сделала вид, что это нормально. "Вы — легенда. А я — никто. Но вот вам правда жизни: если я сейчас уйду, вы опять возьмёте этот пистолет, и через час вас найдут с дыркой в голове. А завтра все СМИ напишут: 'Киркоров покончил с собой из-за кризиса жанра'. Так что давайте без этого пафоса, а?" Она махнула рукой, как будто отмахивалась от комара. Он замер, глядя на неё с таким выражением, будто она только что плюнула в его "Золотой граммофон". "Ты... ты ничего не понимаешь в жизни," — прошипел он, сжимая кулаки так, что татуировки на пальцах побелели. "Сколько тебе, лет двадцать? Ты даже не представляешь, каково это — быть мной!" Его голос сорвался на высокой ноте, и Соня вдруг увидела в нём не короля эстрады, а просто уставшего мужика в дорогой пижаме. "Двадцать три," — равнодушно ответила она, разглядывая потолок с лепниной. "А вам? За шестьдесят уже?" Его лицо исказилось, будто она воткнула ему в глаз вилку. "Пятьдесят восемь!" — рявкнул он так, что задрожали хрустальные подвески люстры. Соня приподняла бровь: "Ну почти. Спина-то уже точно болит по утрам?" Киркоров швырнул в стену декоративную подушку с вышитыми вензелями, но она мягко плюхнулась на ковёр, не произведя нужного эффекта. "Ох уж эти болячки царские," — фыркнула Соня, разваливаясь на диване, который стоил больше, чем её годовая стипендия и зарплата вместе взятые. "Сидите во дворце, с золотого блюда ананасы жрёте, по телеку мелькаете — в чём, блядь, драма-то?" Она ткнула его в татуировку на груди, едва прикрытую шелком: "Вот честно — вам за всю эту хуйню платят миллионы, а вы тут с пистолетом валандаетесь. Это же смешно." Он застыл, будто её слова ударили его между рёбер. "Да…Смешно… У меня есть всё, но рядом нет никого," — проскрежетал он, внезапно ссутулившись, и Соня заметила, как морщины вокруг его глаз стали резче при этом свете. "Дети? Они сами по себе. Женщины? Хотят только денег. Публика?" Его пальцы сжали воздух, будто пытаясь поймать дым. "Они любят не меня, а образ, маску. Я уже тридцать лет играю самого себя, как клоун в цирке." Виски в его стакане дрожал мелкой дрожью. Соня вытащила из кармана те самые слипшиеся барбариски, развернула одну и сунула ему в рот, как ребёнку. "Значит, вы — человек-говно, если вас никто не любит" — заявила она, жуя вторую конфету. Сахар скрипел на зубах. "Только не обижайтесь — я тоже. Брошенка с детства, мать в Краснодаре осталась, любит под вашу 'Единственную мою' порыдать в ванной, парень мой с бухгалтершой спит с работы, а живу я на раскладушке у подруги, чей сиамец моего попугая сожрал сегодня и теперь блюёт в ветклинике." Она ткнула пальцем в его грудь: "Но я хотя бы не собираюсь прострелить себе башку из-за этого. Это как минимум неэстетично." Киркоров сначала застыл, потом его лицо начало дергаться в странных судорогах, и вдруг он захохотал так, что упал на колени рядом с разбитым бокалом. Его смех был хриплым, как ржавые петли, и слезы текли по его щекам. "Боже, какой ужас," — выдохнул он, хватая ртом воздух. "Жизнь — полное говно! Особенно у твоего попугая!" Соня фыркнула и вдруг заметила на его запястье тонкий белый шрам — кривую линию, похожую на ту, что была у нее над губой. Она машинально провела пальцем по своему шраму, а он тут же прикрыл руку рубашкой, будто пойманный на воровстве. Их взгляды встретились, и на секунду в комнате стало тихо — только дождь стучал по окнам, как метроном. "Двадцать лет один," — сказал он вдруг, и голос его прозвучал так, будто он сам удивился этой цифре. Его пальцы начали нервно барабанить по роялю, выбивая ритм песни, которой не существовало. "После Аллы я даже не пытался. Были, конечно, девушки... но они хотели или денег, или славы, или чтобы я их усыновил." Он хмыкнул, поднимая стакан, и Соня увидела, как дрожит жидкость — не от холода, а от того, что его рука не могла удержать ровно даже этот вес. Соня закатила глаза, развалившись на диване: "Ну, я, конечно, не в курсе всей вашей драмы, Филипп. Я не в лоре ваших отношений — последний раз видела вас по телеку, когда вы в идиотском халате пели, а я в детсаду кашу в потолок кидала." Она лениво поймала в воздухе кусок пепперони, который он бросил ей в лицо. "Но если вам так хреново — найдите кого-нибудь, кто будет вам говорить 'нет'. Хотя бы горничную, которая будет орать, что вы опять носки под кровать кинули." Киркоров резко поднял голову, его пальцы замерли с сигаретой в руке, когда он пытался щёлкнуть зажигалку. "Горничную..." — прошептал он, и вдруг его глаза загорелись странным светом. Он схватил её за запястье так резко, что из стакана расплескался виски. "Хочешь стать моей горничной? Зарплата — двести тысяч в месяц. Твоя комната будет напротив моей. Ты будешь кричать на меня, если я опять разобью вазу, и ты... ты будешь напоминать мне, что я пожить ещё могу." Его голос дрожал, как струна перед разрывом. Соня чуть не подавилась барбариской. "Вы... блять... шутите?" Она потянулась к его лбу, но он отстранился. "Вчера я уволил весь персонал," — пробормотал он, разглядывая свои ногти. "Горничных, повара, садовника... Даже того парня, который полирует мои туфли. В порыве истерики." Он махнул рукой, будто отгонял мух. "Они мне не нужны были. Никто не нужен. Но вот ты… Ты отлично справишься с ролью горничной." Соня фыркнула и сдула пепел с его рубашки. "Горничной? Вы сейчас серьёзно? Я не умею даже гладить, Филипп. Я два месяца ношу одну и ту же кожаную куртку, потому что стирать её страшно — вдруг скукожится." Она закинула ноги на стеклянный столик, оставив мокрые следы от ботинок. "Но вот что я могу — могу кричать 'ты чё, мудак?!' каждый раз, как вы полезете к пистолету. И ещё могу научить вас есть пиццу, не размазывая сыр по бороде. Это бесплатно. Пойдёт?" Киркоров закурил, резко выдыхая дым ей в лицо. "Бабы нынче пошли... Ничё не умеют, только в телефоне тыкают да селфи щёлкают." Его пальцы нервно стряхнули пепел на персидский ковёр. "Ну да и хуй с ним. Ты принята. В любом случае." Он махнул рукой, указывая на хаос вокруг: "Всё это... быстренько прибери. А я спать." Повернувшись к лестнице, он вдруг замер на ступеньке. "Как звать-то тебя? А то я так и буду в голове у себя держать 'та пицца-девка'." "Соня," — ответила она, поднимая с пола осколки хрустального бокала. В этот момент он резко развернулся на лестнице, его шелковая рубашка распахнулась, обнажив татуировки на животе. "ПРИЯТНО ПОЗНАКОМИТЬСЯ, СОНЯ!" — рявкнул он вдруг таким голосом, словно выступал на стадионе. "Я — ФИЛИПП БЕДРОСОВИЧ!" Последние слова он прокричал уже с верхней площадки, бросая вниз пустую бутылку от виски.