Выродок багрянников.

Через неделю после заражения. Кристалл скинта в груди медленно треснул, а вскоре и совсем отпал. Марк лежал на спине. Все его изъяны — недоразвитые крылья и черно-красная длинная шевелюра (непозволительная для багрянника) — были распущены и беспомощно раскинуты на кровати. Пока что Мрк’грш’траклар не чувствовал ничего, кроме пустоты, боли и жуткой, костяной усталости. Внешний мир для него схлопнулся. Сузился до бесконечной усталости, неутолимого голода и тупой боли. Воспоминания мелькали вспышками, за которые невозможно было ухватиться, чтобы понять хоть что-нибудь. Ещё через несколько дней. Мысли постепенно стали яснее. Он мог чувствовать, что происходит вокруг: как изредка скрипит входная дверь, как в доме появляется незнакомая, тянущая энергия, доносятся редкие шаги. Через неделю появились чёткие ощущения. Но легче не стало. Стало стыдно. До ужаса, до тошноты стыдно. Марк чувствовал, как кто-то перебирает его волосы, как поднимают и осматривают его жалкие крылья. Самым невыносимым были руки на его груди. Возможно, где-то в глубине это даже было приятно — прикосновение, несущее поток живительной силы. Но гордость не позволяла признать и этого. В один из дней в нём появились силы. Силы встать. Но не более того. Он завалился вперёд мешком, но падение так и не завершилось. Крепкие, неумолимые руки схватили его под грудь, удерживая на весу. Гневный крик «Ты что творишь?!» вырвался наружу сдавленным, отчаянным хрипом. «Я и так уже слишком ущербный...» — пронеслось в голове, окрашивая ярость в цвет бессильного стыда. Шангрин не стал укладывать его обратно. Он не стал тратить силы на борьбу с неизбежным сопротивлением. Вместо этого он изменил вектор силы. Одним плавным движением он развернул Марка и посадил его на край кровати, спиной к комнате. Руки, твёрдые и неумолимые как тиски, легли на его плечи, прижимая и фиксируя на месте. Это был не захват для удержания, а акт обездвиживания. — То, что я творю, — раздался сзади низкий, вибрирующий голос, лишённый эмоций, — называется «терпением». Ресурс исчерпаемый. Марк дёрнулся, пытаясь вырваться, но давление на плечи даже не дрогнуло. Это было всё равно, что пытаться сдвинуть гору. — Твоя воля к движению — признак жизни. Приятно видеть. Но воля без силы — шум. А сила, — один из больших пальцев на его плече слегка надавил в точку, от которой по спине побежала слабая, целительная волна чужеродной энергии, — сейчас у меня. Ты хочешь её потратить на то, чтобы упасть лицом в пол? Или ты хочешь, чтобы я вложил её обратно в твой скелет, чтобы в следующий раз ты упал не сразу? Шангрин сделал паузу, позволяя выбору — первому за долгое время осознанному выбору Марка — повиснуть в тяжёлом, насыщенном энергией воздухе. Марк ощутил свою беспомощность ещё острее. Яснее. Он не мог сделать выбор. Просто не мог. С одной стороны, он слишком горд, чтобы оставаться в этой позе подчинения. С другой — он настолько слаб, что не устоит на ногах и трёх секунд. Шандр’грала’дтрин. Сам идеал, к которому он в глубине души, под толщей церковных догм, возможно, стремился — сейчас возился с ним. С недоразвитым. С ущербным. С выродком. С ошибкой природы, которую не пощадила даже чужая болезнь. Его взгляд, дикий и бегающий, метнулся от трещины на двери к стулу в углу. Там лежала его чёрно-алая мантия и остатки верхней одежды. А поверх — его клинки. Аккуратно сложенные друг на друга, параллельно, как тело в гробу. Лезвия были чисто вытерты, но в тусклом свете они не сверкали. Они лежали тяжёлым, мёртвым металлом. Такие же беспомощные, отключённые от воли владельца. Оружие, ставшее просто куском железа. Этот вид ранил его больнее, чем прикосновения к крыльям. В его груди, на месте отпавшего кристалла, что-то дёрнулось. Не голод. Не воля Отца. Что-то древнее и простое — ярость униженного хищника, увидевшего свои клыки в витрине сувенирной лавки. Но даже эта ярость не могла поднять его с кровати. __________ Запускаем что то новое, не знаю, зайдет ли?