Дар из песка

Взбитые подушки раскиданы по комнате, и одну омега подгребает под себя, чтобы обнять и свернуться калачиком. Воздух в комнате удушающе горячий, наполненный запахом лекарственных трав и благовоний. Кажется, за окном уже середина дня, потому что солнечные лучи мешают провалиться обратно в сон, где Джисон мог дышать спокойно. Без тревог и давления, сжимающего его до состояния крошечной песчинки в бурном потоке реки. Это нормально для нынешнего периода, он всегда особенно восприимчив в гнездование. За него говорят его гормоны, и они лишь хотят подготовить его к другой важной части его цикла. Оно должно было начаться намного позже. Организм, ослабленный стрессом, дал сбой в самый неподходящий момент, когда Джисону, как будущему Императору, доверили важную задачу. Возможно, это всё сила убеждения, и он хотел избежать ответственности, а тело включило защитную реакцию. Джисона раздражает собственная слабость. Вся Империя рассчитывает на него, и в такие моменты он чувствует себя жалким. Слабым. Его мама может удержать на своих узких плечах всю страну и при этом оставаться одной из самых любящих и ласковых матерей — и для сыновей, и для народа. Она знает, когда одарить кого-то своей благосклонностью, и без сомнений проявит твёрдость в нужный момент. Джисону хочется равняться на неё, стать Императором, который сделает Империю лучше или хотя бы защитит наследие предков. Но в его случае он прячет за маской саркастичного принца вечный страх, что в его руках всё развалится. Не как карточный домик — сравнивать великую Империю с чем-то хрупким почти оскорбительно, — а как сложный механизм, который без должного внимания и осторожности может заржаветь. Многие считают его достаточно зрелым, чтобы присутствовать на Совете старших родов или встречать послов. И возможно, когда его гормоны придут в норму, то и беспокойство уйдёт. Но сейчас Джисону хочется зарыться в подушки поглубже и спрятаться от всего мира. Мира, который он любит и чью красоту мечтает увидеть. Мира, который его ожидает. Есть ещё кое-что, что особенно сильно грызёт изнутри. Если гнездование наступило сейчас, скоро будет и течка. Может, позже, чем предрёк лекарь, ведь цикл сбился, но близко. Джисону уже двадцать, и в его возрасте Императрица вынашивала его. Чужое внимание сдавливает его шею так, что каждый вдох даётся с трудом. …Джисон перебирает рукой мягкий край подушки, потом ещё одной, и вдруг под пальцами оказывается тонкая ткань. Лента для волос. Она ещё источает запах — неуловимый, выветрившийся, но по-прежнему различимый в знакомых нотках. Он медленно зажимает её в кулаке, как будто это может вернуть хоть немного спокойствия. Раздаётся короткий стук, и прежде чем Джисон успевает спрятать ленту обратно, она выскальзывает из его ладони. Дверь отъезжает в сторону, впуская Хёнджина с широким подносом в руках. Сердце взволнованно бьётся быстрее, хотя никакой причины для этого нет. С трудом получается сесть прямо и поправить одежду на себе. — Обед, — менее угрюмо, чем обычно сообщает Хёнджин, и после того, как поднос оказывается на низком столе, ему хватает наглости просто усесться на полу. — Моя личная служанка, по-видимому, решила вообще больше не выполнять свои обязанности, — вместо приветствия огрызается Джисон. С учётом, что в гнездование его желание уединиться обостряется, смолистый запах альфы должен его раздражать, но слабое смущение, что его видят уязвимым, не похоже на раздражение. — Сегодня суп?.. — Рюджин сказала, что ты не завтракал, потому что долго спал, поэтому они приготовили бульон из целого цыплёнка с женьшенем, — Хёнджин называет имя девушки так запросто, что Джисона едва заметно укалывает обида: ожидать предательства от личной служанки ещё не приходилось. И дело только в ней. — Что? Горшок достаточно тяжёлый, и Рюджин поэтому попросила отнести меня. Ты только вчера говорил что-то про улей и пчёл. Если подумать, снова твоя мысль приводит к мёду и сладостям. — Поразительные выводы. Джисон всё же приподнимает крышку горшка, и аромат наваристого бульона, женьшеня и мяса разливается по комнате. У него урчит в животе — громко, на фоне полной тишины, но его лицо не выражает какого-то счастья, пока он разглядывает цыплёнка. Тогда Хёнджин с весьма важным видом роется под воротом своей верхней накидки и достаёт узелок. Под взглядом омеги он обыденно развязывает его, чтобы достать оттуда три печенья из рисовой муки, обжаренных и посыпанных кунжутом. — Стащил, пока был на кухне, — поясняет Хёнджин и спокойно откусывает одно из них. — А ты ешь. Тебе лекарь запретил сладкое. Подают ему целого цыплёнка, а он… какие вы всё-таки избалованные в Империи. — Но хотя бы воспитанные, — Джисон, фыркнув, отворачивается. Кажется, до его уха долетает смешок. А может, ему послышалось из-за слабости, вызванной пропуском завтрака. — Я плотно пообедал сегодня, — голос Хёнджина тихий, как будто он говорит с собой. — Мне этого будет много. — Тогда зачем украл с кухни? — Это компенсация за ленту, — когда раздосадованный Джисон вновь поворачивает голову к нему, взгляд Хёнджина обращён к лежащей у подушек ленте. Стыд горячей волной накрывает всё тело. — Но в любом случае я не съем все. Ты тоже не можешь есть сладкое, Императорское Высочество, пока не прикончишь свой суп. — Можешь забрать ленту себе, — Джисон сжимает кулаки на свои коленях. — Ты сам оставил её здесь. — Всё ещё не думаю, что мне нужна вторая лента, — отстранённо отвечает Хёнджин, и в его глазах плещется что-то новое, что заставляет все внутренности перевернуться. — Как и эти сладости. Они оказались менее вкусными, чем я думал. Узелок с печеньем уже на крае низкого столика. Джисон знает, почему его тело так реагирует на альфу, и это естественно. Это пройдёт, когда его гормоны придут в норму. Хёнджин — опасно красивый, и даже щетина не могла скрыть того, какой он: словно вырезанный из бронзы, с мягкими губами, неуместными на столь суровом человеке. К тому же щетина подчеркивает резкость его черт, как тень, ложащаяся по изгибам скульптуры. А организм Джисона сейчас так чувствителен, что сердце переполошено бьётся из-за любой смелой мысли. — Ты не думаешь наконец побриться? — выпаливает Джисон первое, чтобы сменить тему. Хёнджина это заметно задевает. — Когда мне разрешат пользоваться бритвой самому, я побреюсь, — рычит он, как загнанный в угол зверь. — Я не позволю кому попало подходить близко. — Раз не доверяешь страже, попроси Рюджин, — Джисон, почувствовав, как к нему возвращается контроль над ситуацией, усмехается, — похоже, вы сдружились. — Ага, она первая в очереди, кто при первой же возможности перережет мне горло, — закатывает Хёнджин глаза. — Я скорее попрошу тебя, чем её. Хёнджин бросает неаккуратную фразу, видимо, не рассчитывая, что принц хотя бы рассмотрит подобный дерзкий сценарий. Даже сам Джисон не понимает, почему эта реплика пробуждает в нём авантюризм, но уже выдохшиеся благовония перебивает терпкий и тёплый, как знойный день среди дикорастущих кустарников, запах альфы, и это лишает какого-то рационального мышления. Чужое присутствие не вызывает дискомфорта, поэтому, если Хёнджин останется здесь подольше, это скрасит его день. — Хорошо, я займусь этим, — Джисон говорит буднично, почти лениво, и берёт палочки для еды, словно предлагал подобное каждому встречному, когда как глаза Хёнджина распахиваются в изумлении. *** — А каков шанс, что твоя рука дрогнет? — язвительно интересуется Хёнджин, наблюдая, как Джисон расставляет на столе принесённые слугами предметы для бритья. В покоях, на случай, если пленник попробует воспользоваться моментом, стоят стражники, и их лица выражают явное неодобрение, но, так как это приказ наследного принца, они не могут возразить. Хёнджину самому неловко от осознания, что сейчас произойдёт. Сладковатая свежесть омеги оседает на одежде, когда тот сидит так близко, на расстоянии вытянутой руки, и это они даже не приступили к самому бритью. Вообще, Хёнджин не соглашался, поэтому он без понятия, что к этому привело. — Будешь пререкаться, это случится специально, — Джисон подносит к щеке Хёнджина смоченное полотенце, и что-то в груди окончательно ломается. Хёнджин ловит его запястье, чтобы остановить, а стража тут же обхватывают рукояти мечей, готовые вытащить их из ножен из-за любого неосторожного движения, но больше ничего не происходит. Мир замирает. Этот спонтанный поступок только делает хуже, потому что теперь пальцы огибают мягкую кожу омеги, и его запах ощущается на языке мёдом. За короткую жизнь Хёнджин так и не встретил никого, к кому испытывал бы чувств, поэтому сейчас это необычное состояние сбивает с толку. Его тело реагирует на цикл, через который проходит принц, и это просто доказывает, что он здоровый альфа. «Ведь так?» — повторяет про себя Хёнджин свою мантру. — Я могу это сделать и сам, — запоздалый ответ звучит нелепо, потому что о полотенце в руках забыли все присутствующие. — Полотенцем ведь я никого не убью. Хёнджин, освободив запястье принца, берёт мокрую ткань, чтобы снова смочить её в тазе с тёплой водой и затем приложить к лицу. Жаль, вода не холодная — его тело горит. Среди принесённого слугами есть какой-то травяной настой с терпким ароматом пижмы и периллы и столь же душистая паста молочного оттенка, но под ногтями всё ещё остаётся запах Джисона, который захватывает всё внимание. Тот суетливо протягивает маленькую деревянную миску с пастой, но Хёнджину ещё никогда не приходилось видеть подобное средство. — Это мыло, — поясняет принц. Хёнджин вспоминает, как в банях ему выдавали тускло-серый кусок, который трескался от сухости и оставлял кожу стянутой, как барабан. Такое мыло не пенилось, зато неплохо растворяло грязь. В племени же мыло — или то, что можно было так назвать, — изготавливалось из подручных средств и чаще всего источало куда более едкий запах. То, что предлагает Джисон, видимо, стоит целого мешка риса или больше, и использовать подобное для грубого пустынника кажется кощунством. Заметив его растерянность, принц сам берёт кисть из натурального ворса, чтобы намылить. — Неужели у вас в пустыне нет мыла? — вопрос Джисона звучит так наивно, что краем глаза можно заметить, как лица стражников дёргаются. — Оно на травах и смягчит раздражение. Его не касаются напрямую, но Хёнджин застывает в нерешительности. Каких-то пару недель назад он не мог и представить, что дыхание сосредоточенного принца в десятке сантиметров от него будет ощущаться так непринуждённо. С такого расстояния можно разглядеть, как подрагивают ресницы омеги или как его передние зубы цепляют нижнюю губу в задумчивости. В его наспех собранном пучке — простая шпилька, на столике рядом — острая бритва, и шея открыта, потому что тот задирает голову, чтобы посмотреть на более высокого пленника. Повторить нападение сейчас не составит труда, а Хёнджин не может двинуться — и дело ведь даже не в стражниках. Джисон не чувствует опасности. Хёнджин тоже. Когда его лица касается холодное лезвие, он не напрягается, зато стоит прохладным и влажным пальцам Джисона коснутся подбородка, чтобы направить голову в сторону, всё внутри сжимается. — Извини, — выдыхает Джисон после того, как случайно оставляет порез на щеке. — Сейчас попрошу слуг обработать. — Просто продолжай, это царапина. Хёнджину не больно, он получал раны и серьёзнее. Эта тоже вскоре затянется. — А если останется шрам? — Джисон прикладывает влажное полотенце, чтобы остановить кровь. — И что? — усмехается Хёнджин, глядя прямо в его глаза. — Тогда я буду не таким красивым и расстрою Императорское Высочество? — Хороший садовник внимателен к цветам в его саду, — Джисон же взгляда не отводит. Раньше эта метафора вывела бы из себя Хёнджина, но сейчас ничего не происходит. Он просто пожимает плечами: — Когда закончишь — обработаем. В конце Джисон действительно просит позвать личную служанку. Рюджин приходит с небольшой баночкой — травяной бальзам на основе зверобоя и сафлора, с резким, но приятным запахом. Хёнджин без слов забирает её из рук служанки под наблюдением напряжённой стражи и протягивает Джисону. Тот принимает и снова наклоняется ближе, чтобы подушечками пальцев нанести лекарство на край промытого пореза. Его ладонь слегка дрожит, но прикосновения всё равно оказываются на удивление бережными, и именно это отзывается в теле Хёнджина покалыванием. Весь остаток дня он прокручивает этот момент снова и снова. И каждый раз внутри разливается необъяснимая, тихая эйфория.