Розовый лёд

Достал телефон. Палец сам потянулся к Джею. «Ты не спишь?» Он ответил почти сразу: «Неа. Я написал Чонвону. Мы собираемся у тебя на крыше. Попробовать травку. Он согласился.» Я завис. Не сразу понял, что чувствую. Удивление? Раздражение? Смех сквозь бессилие? Травка на крыше. Чонвон. Джей. Телефон завибрировал. Сообщение от Сону: «не дыши. просто чувствуй.» Я не понял, это издёвка или что-то другое. Но от этих слов стало хуже. Будто холоднее. Я посмотрел в небо. Оно было чёрное, густое. Крыша казалась ближе, чем раньше. И я знал — сейчас они будут там. Джей и Чонвон. А я — не знаю, что делать с этим странным чувством внутри, которое не имеет названия, но почему-то пахнет табаком и холодом, как Сону. Я поднялся по лестнице на крышу — босиком, с телефоном в руке и тяжестью под рёбрами, от которой не спасал даже ледяной воздух. На секунду замер у люка, прислушался. — Да ты даже не умеешь затягиваться, — смеялся Джей, голос был низкий, расслабленный. — Не глотай, как будто это твоя первая сигарета в жизни. — Она и есть первая, — огрызнулся Чонвон, хрипло, будто пытался не закашляться. — И вообще… мне нельзя. Сердце. Помнишь? — Тем более надо попробовать, пока не поздно, — фыркнул Джей. Я открыл люк и вышел на крышу. — О, сам хозяин пришёл, — сказал Джей, вытянувшись на старом пледе. — А мы уже думали звать тебя. Чонвон сидел с ногами, поджатыми к груди. Его лицо было чуть красное, он бросил на меня быстрый взгляд, потом опустил глаза. В руках у него была зажигалка. Моя, кстати. Украл, гадёныш. — Не вовремя мы, да? — спросил Джей, чиркая зажигалкой. — У тебя дома опять… буря? Я молча кивнул и сел рядом, поджав колени. — Мы щенка видели, — сказал Чонвон тихо. — Он милый. — Он теперь мой, — выдохнул я. — Отец психует. Говорит, ему никто жить не даёт. — Убей его, — предложил Джей лениво. — Я помогу прикопать. Мы хмыкнули. Не потому что смешно — потому что если не смеяться, то кричать. Я посмотрел на Чонвона. Его глаза в темноте казались ещё светлее, почти серебряными. Он смотрел в небо, губы дрожали. Не от холода. От усилия не показать, что сердце бьётся не так, как должно. Я вдруг заметил: глаза у него действительно голубые. Чистые, как вода в ручье, но с каким-то странным оттенком. Будто на дне этих глаз что-то тяжёлое, мутное. Они были красивые. И всё же — не такие, как у Сону. У того… глубина была другая. Жестокая. Притягательная, как лезвие ножа. — Слушай, — начал Чонвон и повернулся ко мне, — если тебе мешаем… мы уйдём. Я покачал головой. — Остайтесь. Вы же на крыше, а не в моей комнате. Джей закинул голову, выпустил струю дыма. — А чего ты такой? Мы ж просто хотели по кайфу. Хоть раз расслабиться. Я пожал плечами. — А я не умею расслабляться. Они замолчали. Только ветер свистел в ушах, да где-то внизу скреблась кошка. — Ты думал о нём? — внезапно спросил Джей, не глядя. — О Сону. Я вздрогнул. — Чего? — Ну, ты сейчас такой… будто злишься. У тебя это лицо всегда, когда рядом он. — Джей, заткнись, — хрипло выдохнул я. Он рассмеялся. И добавил: — Он красивый, правда? Чонвон смотрел на меня. Тихо, в упор. Словно ждал, что я скажу. Что признаю или совру. — Он опасный, — только и ответил я. — Но… да. Красивый. И снова тишина. И только крыша, табак, небо и чужая боль под кожей. А потом Чонвон сказал: — У нас один отец. Я посмотрел на него, молча. Он говорил не спеша, как будто всё это уже много раз повторял внутри. — Матери разные. У Сону — мать дизайнерша. Красивая, жёсткая. А моя… была секретаршей. Простая. Умерла, когда я родился. Они забрали меня — отец и его жена. Типа как долг. Но ей я был не нужен. И не нужен до сих пор. Она со мной не говорит. А отец… оберегает. Переживает. Считает, что я могу умереть в любую секунду. Он засмеялся, будто беззвучно. — А глаза… у обеих матерей славянские корни. Вот и вышли у нас эти ледяные глаза. У Сону — они пугают. У меня — раздражают. Я их ненавижу. Потому что в них — они. Он и она. А не я. Я опустил голову. Не знал, что сказать. Мы сидели так до утра. И мир как будто замирал, зная — дальше будет только хуже.