Ноктюрн

      «…с момента, как мы покинули семейный дом, прошло не больше четырёх часов. За это время моё состояние ни на секунду не ухудшилось, приступов кашля не было, а рубаха, на удивление, сухая. То ли разум мой настолько воспалён, что продолжает рисовать ужасающие картины минувшего дня, то ли всё это приключилось со мной на самом деле, — не могу знать. Но в одном я безоговорочно уверен: сегодня я обманом был вынужден выпить чью-то кровь, и осознание сей правды вот-вот лишит меня оставшегося рассудка. И во всём этом наиболее ненавистно мне моё собственное желание пойти к часовне, где мы условились встретиться в полночь, ибо ничто так рьяно не движет больным человеком, как даже самая блёклая надежда на выздоровление. Есть ли мне что терять? Отнюдь — я уже приговорён. Стоит ли тягаться с судьбой или же позволить ей схватить меня своей костлявой белой рукой, раздавить или изорвать в клочья, чтобы даже следа не осталось? Что ж, здесь я волен решить сам, и, если это последнее решение, какое в силах я принять при жизни, я хочу оставить за собой право надеяться. Часы пробили девять часов, мать должна готовиться ко сну. Мне ещё нужно написать ей письмо. И графу тоже».       Под пляшущим светом свечи Юджи склонился над столом, периодически прикладываясь к бокалу. Оставить мать и отправиться в неизвестность за призрачной надеждой было для него тяжёлым решением, однако мысль лилась сама собой, а рука без промедления выводила слово за словом на белом листе. Тяжелее было подбирать слова в письме к графу К. В последнюю их встречу он назвал того безумцем и уговаривал поехать к лекарю. Теперь же, переживая раз за разом события минувшего дня, Юджи не мог с уверенностью сказать, что сам не является душевнобольным, а потому и слова графа о скорой его кончине в воспоминаниях обретали совсем иное звучание и смысл. Внутреннее его естество уподобилось весам, где на одной чаше покоились вся его прежняя жизнь вместе со здравым рассудком, а на другой — единственно слова графа, и более он не мог поручиться за истинность ни того, ни другого. Потому, прежде чем отправиться неизвестно куда и неизвестно с кем, он положил, что разумным будет оставить графу хотя бы извинения и сообщить о грядущих планах.       «…надеюсь, читая это письмо, вы пребываете в добром здравии, и не сильно огорчены тем фактом, что написать к вам я решился лишь спустя всё это время. Как ни прискорбно сознавать сей факт, и как бы стыдливо ни чувствовал я себя, признаваясь в нём, но болезнь одолела мои тело и дух, и, честно скажу, лишь сдавшись ей, я понял, как правы вы были в тот день, когда мы с вами прощались. С того раза и дня не прошло, чтобы я не думал о ваших словах и о вас, потому как с каждым прожитым днём надежды во мне становится всё меньше. Действительно ли вы были моим спасением? Едва ли теперь я могу спрашивать об этом, но всё же хочу принести вам свои запоздалые извинения. Отнюдь, вы не безумец, не больной, и я прошу вашего снисхождения ко мне за те слова, что я по глупости бросил вам в день нашей последней встречи. Простите ли вы меня? Хотел бы я узнать ваш ответ, но боюсь, что там, где я буду, едва ли смогу получить ваше письмо, даже если вы соизволили бы ответить».       Покачивая вино на дне бокала, Юджи снова и снова перечитывал текст. Он чувствовал, что сказал далеко не всё, но больше слов, чтобы выразить своё раскаяние, он найти был не в силах. Сейчас, вновь и вновь вспоминая слова графа, услышанные ночью во время встречи на лестнице, он чувствовал, что у того человека не могло быть никакого недоброго умысла, а в предложении остаться было лишь желание помочь. Откуда же граф знал о его недуге? На этот вопрос у Юджи не было ответа, и от того лишь сильнее становилась его одержимость поговорить с графом ещё раз. Если бы у него была возможность встретиться с ним теперь, он бы непременно задал ему все эти вопросы и не счёл бы его больным, услышав ответы.       «…но, увы, как всякий глупец я лишён упущенной возможности, и теперь лишь уповаю на удачу. Не так давно я встретил наистраннейшего господина, который вызвался помочь мне за ответную услугу…»       Отложив перо, Юджи уронил голову на сомкнутые ладони. Он вдруг задумался, а стоило ли соглашаться на предложение Незнакомца так сразу, ничего о нём не узнав? Почему он не поверил графу, доброму другу своего почившего отца, но поверил тому существу, чьё лицо больше походило на восковую посмертную маску, чем на лицо живого человека? Эта мысль внезапно озарила его уставший разум, и в одночасье мир вокруг, погружённый в безысходность, вдруг стал виден ему совсем с другой стороны. Воспрянув духом, он поднялся, оба письма сложил и убрал в стол. Не было нужды отправлять их, по крайней мере, сейчас.       Время близилось к назначенной встрече, и Юджи, выглянув за дверь своей комнаты, удостоверился, что мать уже отошла ко сну. Свет был погашен, а во всём доме стояла такая тишина, что не слышно было даже ветра снаружи. Ночь и вправду выдалась спокойная и безветренная. Облака рассеялись, обнажая белую полную луну, и холодный отблеск её ясно освещал заснеженную дорогу. Лошадь фырчала и упрямилась, выпуская густые клубы пара из ноздрей, когда хозяин вдруг вывел её среди ночи из стойла, но стоило ему сесть верхом и пришпорить её, как тут же с глухим топотом она поскакала в темноту леса.       На смену пасмурному дню пришла морозная ночь, однако Юджи вовсе не чувствовал пронизывающего холода, какой мог бы ощущать. Ещё утром тело его было настолько слабо, что ему становилось зябко от малейшего порыва ветра. Теперь же он ощущал себя как прежде здоровым и разгорячённым, и чувство здравия в собственном теле приносили ему одновременно и неописуемую радость, и удушающую тревогу. Ни на миг разум его не покидала мысль о том, что он без раздумий выпил чью-то кровь. И если бы то была кровь животного, хоть собаки, хоть оленя, хоть ещё кого бы то ни было, он смог бы найти в себе силы смириться с этим, но всё нутро его с отвратительной очевидностью возвещало: выпитая кровь принадлежала никак не животному — тому созданию с серым лицом.       Так в раздумьях мчался он, пока лошадь под ним не взбрыкнула и не замотала головой — посреди дороги словно из ниоткуда возникла черная карета, преграждая путь. Юджи настолько погрузился в свои мысли, что не успел разглядеть, как на дороге перед ним появилось препятствие. Он резко натянул поводья, вынуждая лошадь остановиться, и та, перейдя на шаг, сместилась к обочине.       — Господин, уступите дорогу! — крикнул он вознице, лица которого ему разглядеть не удавалось. То был небольшой ссутулившийся человек, одетый в тёмный сюртук с поднятым воротником. Он никак не отреагировал на возглас встречного путника, и лишь по движению его головы можно было понять, что он на него всё же посмотрел. Озадаченный этим внезапным невежеством, Юджи начал прикидывать, что мог бы объехать повозку по сугробам на обочине, как дверь кареты приоткрылась. В темноте салона невозможно было разглядеть, кто находится внутри, и Юджи, пустив лошадь рысью, осторожно сократил дистанцию между ними. Тогда же ему подумалось, что он насторожился в тот момент, когда человек на козлах не обратил и малейшего внимания на его просьбу, а стоило насторожиться уже тогда, когда увидел эту карету посреди лесной дороги глубокой ночью. Что ни говори, а дорога эта не пользовалась большим интересом среди горожан, мало кто сворачивал на неё, а тем более зимой, да и в такой час. Он крепче сжал поводья в кулаке, стараясь разглядеть человека в карете, как вдруг услышал знакомый голос. Голос, который часто звучал в его голове навязчивым воспоминанием:       — Не часто в такое время можно встретить путника в ваших краях.       — Граф?!       Юджи опешил, не веря своим ушам. Не шутка ли это, не фантазия ли его больного ума? Или могло ли статься так, что Незнакомец с серым лицом снова строит свои козни и искажает реальность вокруг него? Он спешился, сначала медленно, а затем уверенным шагом подходя ближе к карете. Из темноты на него и правда смотрело узкое лицо графа К.       — Прошу вас. — Его белая рука приглашающим жестом указала на противоположное сиденье. — Я ждал вас весь этот год, но вы так и соизволили навестить меня, — произнёс граф с улыбкой. — Сдаётся мне, что-то в вашей жизни всё-таки изменилось. Не желаете ли поведать мне?       Юджи так и стоял в оцепенении, держа лошадь за поводья. В одно мгновенье вся эта ночная вылазка стала казаться ему каким-то причудливым сном, и появись сейчас индийский слон из-за близстоящей ели, он бы воспринял это уже без удивления. Карманные часы показывали половину двенадцатого ночи, времени у него почти не оставалось, однако появление будто из-под земли графа К. моментально заставило его приоритеты пошатнуться. Когда он смотрел на едва различимое в темноте лицо графа, пальцы его самовольно разжались, отпуская поводья, и он поднялся внутрь.       — Признаться, до встречи с вами я спешил в город на другую встречу.       — Довольно любопытное время вы выбираете для встреч, юный господин. Стало быть, это дама?       Граф восседал напротив него, одетый в тёмный плащ с меховой оторочкой. Его руки покоились на скрещенных коленях, а выражение лица было спокойным, но тронутым лёгким довольством.       — Не стоит об этом, — прервал его мысль Юджи. — Поведайте мне, как вы оказались здесь? Простите мне мою дерзость, но едва ли у вас могли появиться дела в этой глуши, да в такое время, я прав? Раскройте, как вы добрались сюда, и откуда знали, где я буду? Простите, друг мой, за последнее время я был вынужден много во что поверить, но, если вы скажите, что всё это случайность, мне не останется ничего другого, кроме как рассмеяться.       Выслушав его слова, граф лишь шире улыбнулся будто бы своим мыслям, но ничего не ответил. Его взгляд вдруг на мгновенье потерял фокусировку и какое-то время просто блуждал по лицу и одежде собеседника. Юджи выжидающе на него смотрел.       — Именно потому, что вы спешили на встречу, мне нужно было прибыть сюда без промедлений.       — Как это понимать?       — Понимайте как хотите, молодой господин, но встречи вашей случиться не должно. Более того, вы даже не представляете, в насколько опасное предприятие вы ввязали себя, и боюсь, ни появись я сейчас, жизнь ваша стала бы невыносимо мучительной, начиная с этой ночи. — Лицо графа вмиг стало серьёзным, лишившись и намёка на былую улыбку. — Думаю, у вас было достаточно времени, чтобы понять, что слова мои не были бредом лишившегося рассудка человека, и, рискну предположить, сейчас вы находитесь в замешательстве, если даже не в отчаянии. Я готов всё рассказать вам, но, честно говоря, нам лучше покинуть город немедленно. Боюсь, что в этом месте я не смогу защитить вас.       — Защитить? Ответьте же, от кого? Вы снова говорите загадками, как и в прошлый раз, но, даже если я отчаянно желал просить у вас прощения, я не могу спокойно слушать ваши туманные речи. — Юджи эмоционально подался вперёд. Он чувствовал, что между ними всё ещё есть дистанция, словно стена, через которую он не может достучаться.       — Вы уже выпили кровь, я прав? — Голос графа прозвучал неожиданно низко. Юджи замер, его плечи опустились. Он было открыл рот, чтобы что-то сказать, но в нерешительности и поражении просто смотрел на бледное спокойное лицо напротив. — С этого момента ваше тело начнёт слабеть, возвращаясь к своему прежнему состоянию. Чтобы поддерживать в нём жизнь, вам нужно будет снова и снова прибегать к сему «лекарству». Вы не глупец, чтобы не понимать к чему это приведёт. Думаю, вы и так уже поняли, что тот господин не обычный человек и не добрый герой амурного романа. Ему не нужны вы, как и ваша помощь — вы для него не больше чем больная мышь для молодой прожорливой кошки. Лёгкая добыча, но всё ещё живая, чтобы продлить игру. Простите, юный господин, что прибегаю к таким метафорам, но тот человек… нет, то существо опасно. И вам определённо не стоит встречаться с ним.       — И что вы предлагаете? Прятаться от него в вашем имении? Это немыслимо! Вы предлагаете мне оставить мать здесь одну, зная, что в окрестностях есть кто-то, кто может угрожать ей. Если то, что вы сказали, правда, и существо ведёт охоту за мной, могу ли я трусливо сбежать, отдав ему на растерзанье женщину, что дала мне жизнь? Прошу вас, граф, скажите, что есть иной выход… — Юджи уронил голову, зарывшись пальцами в волосы. Сердце его удушающе быстро колотилось. Посмотрев на него, граф с сожалением опустил глаза.       — Вот, прочтите. — Он протянул ему бумагу, похожую на письмо, сложенное, но не скреплённое печатью. — Внутри письмо от вашего имени. Здесь вы объясняете матери, что вынуждены покинуть её на какое-то время ради лечения в южных краях, а также настоятельно советуете ей перебраться в дом к родственникам. В остальном — предоставьте всё мне. Я был другом вашего отца и я хорошо знаком с вашей матерью. Поверьте, вы доставите ей гораздо меньше хлопот и беспокойства, если гарантом вашего отсутствия буду выступать я, нежели вы уедете в Бретань, оставив ей лишь письмо с оправданиями.       В тусклом свете луны, льющемся через мутное оконное стекло, Юджи без труда разобрал свой собственный почерк. Он в удивлении вскинул голову, встречаясь взглядом со спокойными глазами графа, и всё же прочёл письмо.       — Я не хочу везти вас с собой силой. Вы вольны сами сделать свой выбор, — проговорил граф. — Но знайте, здоровье вашей матери уже не так крепко, как прежде, и пребывание с вами под одной крышей неминуемо опасно для её жизни. Прошу вас принять верное решение.       — Даже если так, что будет с ней сейчас, в эту ночь, пока мы говорим здесь с вами? Если этот человек так опасен, как вы говорите, можете ли вы утверждать, что он не причинит ей вреда в отместку за то, что я не пришёл да вдобавок ко всему покинул город? Нет, я не могу поехать сейчас. Простите меня… я хочу верить вам, но вы предлагаете мне невозможное.       — Возле вашего дома уже дежурят мои люди. Нет причин для беспокойства.       Юджи сжал в пальцах лист бумаги, что до этого всё время держал перед собой. Казалось, у графа были ответы на все его домыслы, но, несмотря на это, его личность и мотивы всё ещё были настолько недосягаемы для понимания, что Юджи уже начал сомневаться — а что он вообще знал об этом человеке? Каждую минуту, проведённую рядом с ним, его разрывали противоречивые чувства: с одной стороны граф К. казался ему давним знакомым его семьи, внушая доверие, с другой — абсолютным незнакомцем, чьи помыслы и поведение оставались за гранью понимания. Всё смешалось в его голове, уставший разум не мог трезво мыслить.       — Дайте мне время. — Юджи открыл дверь, впуская в салон морозный ночной воздух, и вышел на улицу. Его лошадь, стоявшая до этого поодаль, повернула голову, подёргивая ушами. Когда Юджи подошёл к ней, она с каким-то человеческим пониманием наклонилась к нему, будто утешая, и прижалась своей тёплой мордой к его ладони.       Он смотрел на заснеженную дорогу меж склонившихся исполинских деревьев, и думал о доме, который не готов был покинуть так скоро. Уже написав письмо с прощанием к матери, он думал, что отдаст его не раньше, чем через месяц, однако судьба тасовала карты так быстро, что он не успевал привыкнуть к новым обстоятельствам. Ему вдруг вспомнилась вся его жизнь за последние годы — ещё недавно его семья в полном составе была счастлива; он ездил с отцом на виноградники и деловые сделки, учился этому ремеслу, встречался с друзьями в городе, обсуждал прочитанные романы, возвращался домой на ужин, который подавали слуги, а вечерами слушал, как мать играет на пианино в их просторном гостевом зале в свете пылающего камина. Все эти воспоминания на мгновенье ожили в его памяти и тут же угасли, словно подожжённая бумага. Отправившись в Бретань с опасным незнакомцем, едва ли он мог вернуть всё на свои места, да и риски были столь высоки, что он не мог поручиться даже за свою жизнь. Он вдруг предстал перед самим собою до смешного наивным ребёнком, который был настолько ослеплён заветной мечтой, что наплевал на реальность происходящего. И как он только мог подумать, что такое сомнительное предприятие гарантировало ему и его близким благополучие и покой? Обернувшись, он снова посмотрел на чёрную карету посреди белых снегов. Забрался верхом и подъехал ближе.       — Я поеду с вами, — произнёс он. — Но позвольте мне попрощаться с матерью.       Граф приказал остановить карету поодаль, чтобы топот лошадей не разбудил спавшую в доме мать. Так же тихо, как и ушёл, Юджи поднялся в свою комнату, собрал кое-какие вещи и в последний раз окинул взглядом обстановку вокруг. В последнее время в этой комнате он только и делал, что сопротивлялся своему недугу, и видимо поэтому прощание с этим местом не оказалось для него чересчур болезненным. Из стола он достал два письма, которые написал ранее этим вечером, и предназначавшееся графу убрал в потайной карман своего сюртука, а письмо к матери — сжёг. Затем достал письмо, полученное от графа, ещё раз пробежался глазами и скрепил его сургучной печатью. После, пройдя по коридору к комнате, где спала мать, он решительно взялся за ручку двери, но в последний момент остановился. В приоткрывшемся дверном проёме он видел спящую женскую фигуру на кровати, но не осмелился зайти — побоялся, что, увидев лицо матери, не сможет покинуть её. Скрепя сердце он спустился на первый этаж, положил письмо, написанное графом от его имени, на стол в маленьком зале, и вышел на улицу. Послушно ожидавшую его лошадь он отвёл в стойло и напоследок обнял её тёплую мощную шею. Отчего-то прощаться с ней было особенно горько. Когда он двинулся навстречу чёрному экипажу, ему показалось, что кто-то наблюдает за ним со стороны из темноты леса, но, обернувшись, Юджи никого не увидел. На удивление, это чувство не принесло ему тревоги.       — Будьте спокойны, я ведь уже говорил: мои люди присматривают за вашим домом, — заверил его граф, когда они снова оказались в салоне кареты друг против друга.       — Ваши люди… — отсутствующе повторил Юджи. Он смотрел в окно на их небольшой одинокий дом, до сих пор пребывая в сомнениях касательно правильности своего выбора, но стоило графу тростью ударить в потолок, давая приказ двигаться, как Юджи тут же отвернулся. Больше ему не хотелось смотреть.       В дороге он задремал, и ему снова снился чёрный волк, который нёсся меж деревьев ему навстречу. Юджи стоял посреди леса, озираясь по сторонам в попытке заметить опасность, но волк точно тень мелькал то там, то здесь, отчего сердце в груди испуганно заходилось галопом. В момент, когда разъярённый зверь бросился на него, он силой заставил себя проснуться и открыл глаза. Граф сидел напротив, и в лёгкой предрассветной дымке цвет его лица казался серым, как полупрозрачный сатин. Юджи не сразу понял, спит он или нет, но мужчина выглядел умиротворённым, его глаза были полуприкрыты, а вся фигура застыла, будто бы написанная маслом на холсте. Он решил не тревожить его и только с любопытством рассматривал.       С их последней встречи прошло уже больше года, но внешний вид графа ничуть не изменился. Он выглядел всё таким же молодым и утончённым, как и при их первой встрече. Кожа лица была гладкой, без единой морщинки, волосы цвета вороного крыла спадали на плечи, и одежда была исключительно изысканной, расшитой золотом, из самых дорогих тканей. Его смешанная кровь делала его внешность экзотической, что, однако, наделяло её особенным шармом. Такую внешность однозначно сочли бы красивой и мужчины, и женщины. Рассматривая его, Юджи смог отвлечься от мыслей о матери и о беспокойном сне.       — Так необычно чувствовать на себе такой ваш долгий взгляд, юный господин, — с улыбкой произнёс граф, и Юджи почувствовал, будто пойман с поличным. В тот же миг он заметил, что голос графа звучит несколько слабее, чем раньше. — Не обращайте внимания, я устал после долгой дороги. Приду в себя, как только посплю в своей постели, — оправдался граф, предвосхищая вопрос.       Юджи помнил, что граф спит по утрам, и с пониманием постарался выдавить из себя улыбку. Его уставшее тело, тоже лишённое здорового сна на протяжении долгого времени, уже с трудом могло имитировать бодрость и дружелюбие.       — Я чувствую ваше беспокойство, — вдруг произнёс граф. — В этом сейчас нет нужды. Ваше тело и без того ослаблено болезнью, и в последнее время вы перенесли немало потрясений, вот почему так важно душевное спокойствие. Знаю, вам сложно смириться с тем, как в одночасье изменилась ваша жизнь, но, молодой господин, уверяю вас, сейчас ваши близкие в безопасности. И вы тоже. Мы уже на территории моих владений. Здесь вам ничего не угрожает, поверьте мне.       — Я… верю, — согласился Юджи, но по интонации было понятно, что он хотел добавить что-то ещё.       — Думаете, что сложно верить тому, кто не раскрывает свои карты, да? — Граф снисходительно улыбнулся. — И это я могу понять. Когда мы прибудем в имение, дайте мне время немного отдохнуть, и в тот же день, я обещаю, я всё расскажу вам. Кроме того, и вам не помешает отдых.       Помедлив, Юджи ответил согласным кивком и отвернулся к окну. За покрытым инеем стеклом проносился пейзаж, который сейчас казался ему незнакомым — он никогда не бывал в этих краях в зимнее время года. Красочные виды сменились белыми равнинами и сухими стволами голых деревьев. Небо, с которого всё ещё не сошла ночь, лишь на горизонте подёрнулось блёклым рыжим светом, предвещая скорый рассвет. Смотря на однообразно сменяющиеся виды, Юджи снова начал проваливаться в сон под размеренный стук колёс и копыт.

***

      В сумеречной комнате сквозь узкую щель между тяжёлыми занавесами пробивалась тонкая нить белого света. Рассекая темноту, она ползла по каменному полу, покрытому тканным ковром, и стелилась поверх смятых простыней на постели. Стоило ей забраться на две пары белых ступней, выглядывающих из-под одеяла, с постели тут же поднялся мужчина и, пересекши комнату, резким движением руки задвинул портьеру, погружая всю обстановку во мрак.       — Что с тобой? — Вернувшись, он наклонился к тому, кто всё ещё лежал в постели. — Мне больно видеть, как ты мучаешься от бессонницы уже который день подряд. — Его пальцы погладили белую щёку и убрали прядь смоляных волос, спадающую на лицо. Мужчина перед ним отсутствующим взглядом смотрел перед собой, казалось, совсем не замечая чужого присутствия и голоса. — Расскажи же мне, что с тобой происходит? Ты отказываешься от крови, даже от моей. Не спишь, не выходишь на улицу, ты хочешь умереть?       — Умирать мне нельзя, — всё же отозвался второй. — Но мне нужно понять природу… природу этих видений.       — Ты опять об этом? — Мужчина усмехнулся, выпрямив спину и увеличив расстояние между ними. — Я уже говорил тебе, это может быть что угодно. Я обратил тебя меньше полугода назад — все эти изменения в твоём теле временные, ты попросту ещё не привык. А что до видений — то могут быть хоть картины из прошлого, хоть недавно ненароком увиденное или услышанное тобой в городе. Я уже объяснял, твоё тело безвозвратно меняется, и этот процесс может ввести тебя в заблуждение, поскольку теперь ты совершенное новое существо. Не такое, каким был прежде. Упавший за твоей спиной лист дерева может запечатлеться в памяти, потому что ты видишь и слышишь то, чего раньше не мог!       — Что, если я вижу будущее, а не прошлое или настоящее? Подобно тому, как ты читаешь мысли. — Он поднялся и сел в постели, смотря в закрытое занавесью окно, будто желая разглядеть там что-то.       — Будущее, говоришь… — Мужчина встал с постели, его хорошо сложенная фигура в белой сорочке отчетливо различалась в сумраке комнаты. Темные вьющиеся волосы с плеч упали на спину. Казалось, он хотел добавить что-то ещё, но промолчал, а затем неспешно оделся и покинул комнату, с глухим стуком затворив дверь.