Если бы не Злодей-Отброс

Шэнь Цзю был словно корень тёмной лозы, опутавшей всю историю «Гордых бессмертных демонов» — причиной бедствий и проклятий, что тянулись следом за его тенью. С его подачи жизнь Лю Цингэ, упрямого и доблестного, рухнула так же стремительно, как падает на землю срубленное дерево. Из-за Шэня полегли братья по секте — их кровь впиталась в каменные плиты, а эхо их голосов ещё долго бродило по пустым залам. По вине Шэня зверь, некогда лишь дикий и злой, стал существом, которому неведомо ничто кроме разрушения. Тварь, от которой сжимался воздух, где бы она ни появилась, — проклятие, расползающееся по миру, будто чума по деревням. Но тяжелее всего для него самого был грех против Ци-гэ. Этот несчастный, верный, до глупости честный Ци-гэ пал именно по его вине, погиб, отчаянно пытаясь пробиться к нему сквозь хаос, грязь и кровь. Почему тот всегда приходил не вовремя? Почему его не было рядом тогда, когда боль скребла внутри особенно остро? Почему он не спас? Почему оставил? Почему, в конце концов, возвратился, когда уже стало слишком поздно? Шэнь Цзю знал, кто он есть. Знал, что всё зло, что зверь обрушил на него, он заработал сполна. Он вспоминал, как сжёг Цю, не ощущая раскаяния за сам поступок — только за то, что превратил бедную Хайтан в хрупкую, полную горечи и злобы тень самой себя. Сердце щемило при мысли о походе с Яньцзы, когда их руки были по локоть в чужой крови, и лица жертв вспыхивали перед глазами среди ночной темноты. Жгло и оттого, что он разочаровал Су-шисюна — того, кто верил в него, а получил лишь горькое разочарование. Терзался мыслями о том, что маленькой Нин Инъин пришлось расти подле такого, как он сам — тёмного, запутавшегося, мрачного. Сожаления обрушивались на него, как осенние дожди — долгие, холодные, не дающие вздохнуть. Всё сильнее зверь напоминал ему самого себя — таким, каким Шэнь Цзю мог стать: пустым, как выжженное поле, лишённым искры и жалости. Он уничтожил мальчишку — забрал дитя, вырвал из него всё светлое и слепил чудовище, что теперь смотрело на мир глазами, полными тьмы. Голова стала странно лёгкой, будто её наполнили туманом. Мысли путались, истончались, расползались, как дым под потолком. Тело больше не отзывалось — ни на боль, ни на холод каменного пола, ни на липкую сырость, пропитавшую стены. Всё, что раньше жгло, резало, ломало изнутри, вдруг исчезло, оставив после себя пустоту, гулкую и бесконечную, как колодец без дна. Ему хотелось увидеть Ци-гэ. Не просить прощения. Не оправдываться. Просто увидеть — хотя бы на миг, хотя бы тенью, отражением, слабым отблеском в мутном зеркале умирающего сознания. Хотелось убедиться, что тот всё ещё существует где-то — за гранью боли, за пределами памяти, за тонкой завесой между вдохом и последним выдохом. В темноте кто-то был. Он не мог различить лица, только смутный силуэт, будто вырезанный из сгущённого сумрака. Тот не двигался, не приближался, но само его присутствие давило, как низкое небо перед грозой. От него исходила тишина — тяжёлая, скорбная, наполненная чем-то древним и бесконечно усталым. — Ты слишком много выстрадал, милое дитя. Голос звучал и не звучал одновременно, словно приходил не извне, а поднимался из самой глубины сознания. Он не имел чёткой высоты, не принадлежал ни мужчине, ни женщине, ни живому существу вообще. Он просто был — как ночь, как холод, как неизбежность. Шэнь Цзю попытался усмехнуться, но губы не слушались. Значит, всё-таки сошёл с ума. Значит, разум треснул, как пересохшая глина, и теперь подсовывал утешительные грёзы, чтобы сделать конец мягче. Это даже казалось справедливым — пусть хотя бы так. — Теперь спи, дитя, луна защитит тебя. Слова легли на него, как тонкое покрывало, прохладное и нежное. Сознание медленно скользнуло вниз, будто проваливалось в глубокую воду. Веки налились тяжестью, дыхание стало редким, поверхностным. В холодной тёмной камере пламя свечей дрогнуло в последний раз, вытянулось тонкими языками, словно пытаясь дотянуться до потолка, и погасло, оставив после себя густую, плотную тьму, в которой растворились стены, цепи, кровь и сам воздух.

***

История вновь прокручивалась по кругу, словно цепи на ржавом колесе — особенно для тех, кого называли невежественными, подлыми, недостойными. Но луна, старая, немигающая свидетельница всех людских страданий, не оставляла мучителей без ответа. Тех, кто ломал чужие жизни ради собственной выгоды, она рано или поздно касалась ледяным светом. Не было пощады для тех, кто осмелился обидеть её дитя. Всё шло по кругу. Менялись лишь имена, лица, обрывки судеб, но суть оставалась прежней. Только теперь не было Шэнь Цзю — никого не осталось, чтобы явиться из мрака и остановить расплату, не было больше чудовища, которое когда-то само стало причиной страха и гибели. История продолжала своё движение без него. Цю Хайтан. Она была счастлива, когда в доме вновь появился брат. Счастье её росло с каждым днём, особенно после того, как стало ясно: больше не существует того, кто мог бы отнять у неё брата и отца, не существует больше чудовища по имени Шэнь Цзю. Перед нею расстилалась прямая дорога к жизни рядом с любимым братом, с отцом — оба смотрели на неё с нежностью и уважением, каждый её каприз был законом. Воспоминания об этом счастье были светлы, как солнечный полдень после долгой зимы. Ей казалось, что теперь всё будет по-другому, что впереди только покой и доброта. Она ловила каждый взгляд, каждую ласковую улыбку — не замечая, как всё тонкое, невидимое в их жизни начинало трескаться, словно фарфоровая чаша от слишком горячей воды. Но как всё дошло до нынешнего? Почему, несмотря на исчезновение Шэнь Цзю, всё рухнуло так стремительно, будто подрубили подпорки дома? Где ошиблась она, где оступился её достойный брат — тот, кем она гордилась, кого защищала в снах и наяву? Она долго верила, что брат с отцом настояли на помолвке с Шэнь Цзю ради её счастья, потому что думали о ней, потому что любили её. Наивная глупая девочка — она думала, что взрослые знают лучше, что за её спиной решают её судьбу из-за любви и заботы. Но не любила она этого чужого, случайного раба! Никогда не любила! Брату был нужен не её смех, не спокойствие, не счастье — ему нужно было навсегда привязать её к дому, не отпустить, не дать права шагнуть в свою жизнь. Дорогой, достойный брат говорил о ней с другими, как говорят о вазе, или лошадке, или фамильном клинке: что его, что нельзя терять, что положено оберегать — потому что принадлежит ему. А Шэнь Цзю… знал ли он о намерениях её брата? Знал ли, зачем всё это затевается? Потому и держал её рядом, когда был шанс, чтобы спасти — или защитить, как мог? Только вот сейчас Шэнь Цзю уже не было. И она собственными глазами увидела, как брат влил в вино яд для их отца. Она слышала, как захлопнулась дверь — так глухо, будто этим ударом в доме вымерли сразу все духи. Она поняла их планы, когда было уже поздно. Попыталась сбежать — по коридорам, где всегда пахло рисом и чаем, где стены были так знакомы, что можно было идти с закрытыми глазами. Но её поймали. Схватили за локоть, так, что кожа полопалась под ногтями. Брат смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых уже не было ни разума, ни стыда, только какая-то бездонная, всепоглощающая жадность. Он убил их отца, не дрогнув, не опустив взгляда, — просто сказал, что теперь только он будет распоряжаться её жизнью, её телом, её будущим. Он пытался её изнасиловать. И если бы не вмешательство… Кто знает, чем бы всё это кончилось. Один только Небесный дух знает, откуда у Цзю-эра, этого мальчика с острыми скулами и усталыми глазами, хватило сил и упрямства вытащить женщин и детей из этого дома, не оставить никого в руках безумца. Правда, удивительный он был — странный, пугающий, но всё же удивительный. Особняк Цю сгорел дотла. На месте, где когда-то стоял их дом, теперь были только обугленные балки, остов печи и слипшаяся, почерневшая от золы земля. Ни одного живого, ни одного крика — только запах дыма, который ещё долго стлался по округе. Юную госпожу так никто и не нашёл — будто растаяла в ночи, исчезла вместе с этим проклятым домом. Обрамлённый убийца У Яньцзы был страшнее любой байки: он забрал больше жизней, чем способны уместить человеческая память и совесть. Террор, ставший лицом целой эпохи, он в конце концов уничтожил город и себя вместе с ним, когда ци, отравленная кровью и безумием, наконец сожгла его изнутри. Лю Цингэ. Лю Цингэ был человеком простой закваски — прямой, как остриё копья, и гордый, как скала у подножия гор. Честь для него значила не меньше жизни; он сражался открыто, не прибегая к уловкам и хитрости. В первой своей жизни он ненавидел Цинцю, которого тогда знали как Цзю. Брезговал им, презирал за подлость и коварство. Вспоминал, как тот язвил, бил словами больнее клинка, как насмешливо скользил взглядом поверх голов, будто все вокруг — лишь пыль у его ног. И как же было не ненавидеть? Ведь этот человек однажды попытался его убить, когда они ещё были юными учениками, только пробовали силу на зуб. Тогда ненависть казалась естественной — честной, почти святой. Но всё переменилось, когда на Цингэ обрушилось ци-отклонение — тяжкое, ломающее кости и волю. Вся секта смотрела с опаской, многие отступили, предпочли не вмешиваться. Только Шэнь Цинцю, бывший враг, сделал шаг навстречу. Только он рискнул, схватился за его руку, встал между ним и смертью. Только он плакал по нему, не скрывая слёз — так отчаянно, что даже камни бы сжалились. И тогда дух Цингэ, разорванный и несвязный, привязался к этому человеку. Он смотрел его глазами, ощущал чужую боль, видел, как к Цинцю относились остальные — настороженно, холодно, как к чему-то опасному, почти чужому. Всё, во что тот верил — что никто не захочет слушать его правду, что всегда будут навязывать свою — всё оказалось не фантазией, а горькой истиной. Даже Чжанмэнь-шисюн, старший брат, которому должен был доверять без остатка, отвернулся, не поверил. Он видел, каким добрым мог быть Шэнь Цинцю, несмотря на всю свою суровость. Видел, как тот пощадил демонического мальчишку — лишь слегка задел мечом, не добил, а сбросил в бездну. Любой другой не стал бы церемониться, но Шэнь выбрал пощаду. Сам мальчишка, конечно, с этим был категорически не согласен — спорил, бурлил, бросал колкие взгляды. Перед глазами Цингэ проносились лоскуты чужой жизни — особенно тогда, когда случился очередной приступ ци-отклонения. Было о чём задуматься. Он видел возвращение мальчишки — как некогда изгнанный вернулся с новыми силами, несущий опасность и хаос. Видел, как вся секта отвернулась от Шэнь Цинцю, словно и не было в нём когда-то ни их брата, ни учителя. Видел, как собственная сестра превратилась в чудовище, оправдывая свою жестокость его смертью, прячась за ней, словно за щитом. Он видел, как Шэнь развлекал мальчишку — не из милости, а чтобы спасти всех, кого мог, чтобы обмануть время, выиграть хоть несколько дней спокойствия. Видел, как тот сломался, когда узнал о смерти Юй-шисюна, человека, которому был предан до самой последней капли крови. Эта верность была поразительной — красивой и проклятой одновременно.

***

В этой жизни у Лю Цингэ было отпущено больше времени. Не потому что Шэнь Цзю исчез — отнюдь. Смерть всё так же кружила вокруг, выискивая новые пути к сердцу. Он однажды оказался на краю, между жизнью и смертью, на той самой миссии, что в юности прошёл рядом с Цинцю. И вновь — даже спустя столько лет — именно Шэнь Цинцю спас его, вытащил из пасти беды. Братья по боевым искусствам тоже сохранили в душе то, что им не следовало помнить. Между ними и Лю Цингэ повисла тень: он не скрывал своего недоверия, презрения, сухого отвращения, едва прикрытого уважением к их прежней силе. Минъянь тоже обрела второй шанс. Но, стоило ей появиться рядом, воспоминания тут же вспыхивали — как бездушное чудовище, в которого она когда-то превратилась, как резала по живому, ломала судьбы. Она всё не могла понять, почему брат стал таким чужим, настороженным, словно за гранью равнодушия. Однажды Минъянь прямо спросила о причине. Он только махнул рукой. Что он мог сказать? Как объяснить, что она пытала единственного, кто хотел спасти его, а её ошибки и упрямство вылились бедой для всей секты? Он чуть было не вновь получил ци-отклон, когда услышал, как Ци Цинци, бездумно и злобно, поливала грязью имя Цинцю. Терпение его лопнуло — он был готов растерзать всех присутствующих, вспышка ярости ударила сильнее, чем любой меч. Но сил хватило только на короткую вспышку: его быстро усмирили, остановили на самом краю. Шицзунь и шифу — учителя и наставники, упрямые, старые, привычно уважаемые — настояли на разговоре, на откровенности, вытянули из него всю правду. Он рассказал всё, не сдерживая ни боли, ни злости. Ненависть не прошла — затаилась, горела где-то глубоко. Но впервые за долгое время он увидел в их глазах не осуждение, не тупую глухоту, а понимание. Они впервые по-настоящему услышали, что натворили сами.

***

Юэ Цинъюань. Юэ Цинъюань в этой жизни, как и прежде, искал Сяо Цзю — упрямо, почти отчаянно. Искал его по всем закоулкам — среди работорговцев, на рынке рабов, в каждом доме, где мог бы оказаться ребёнок с его приметами. Перелопатил списки новых учеников в сектах, расспрашивал стариков в городах, указывал на дорожных столбах приметы, надеялся, что кто-то видел мальчика с усталыми глазами. Но Сяо Цзю не нашёлся ни в подвалах, ни в горах, ни в ритуальных домах. Особняк Цю полыхнул и обрушился, прежде чем Юэ смог туда добраться — только выжженная земля, только запах гари и щёлкающие остатки кровли под ногами. Он был близок к тому, чтобы бросить путь культивации — руки опустились, дыхание в груди стало тяжёлым, а внутренний огонь потух почти до тла. Спас его только мастер, нашедший в последний момент. Опоздал чуть-чуть, но этого оказалось достаточно. Жить стало тише, спокойнее, только тоска по Сяо Цзю не отпускала — не давая забвения, не позволяя двигаться дальше. Юэ так и не узнал, что случилось с мальчиком в этой жизни. Жив он или пал, погиб от руки Цю, или стал очередной жертвой У Яньцзы — всё осталось загадкой. Юэ знал только одно: он вновь подвёл. Не спас, не уберёг, не был рядом, когда это было важно. Это тянулось за ним, будто цепь, и в каждом взгляде учеников он замечал ту же тяжесть — все, похоже, помнили прошлое. Особенно это чувствовалось, когда разговор заходил о пике Цин Цзин: шиди и шими смотрели туда с предубеждением, глухой обидой, порой с завистью. Всё плохое списывали на Сяо Цзю, обвиняли его во всех бедах — падении, утраченной славе, потерях. До поры до времени. Пока не появился Лю Цингэ. Тот был не таким, как в прошлой жизни: холодный, чужой, отстранённый, вечно хмурый и с выражением нескрываемого отвращения на лице, когда дело касалось братьев по секте. Многие решили, что ему в голову ударила новая знатность, что избаловали — вот и нос задирает. Что стал высокомерным… пока однажды, при разговоре о женитьбе Лю Минъянь на Ло Бинхэ, не сорвался. То, как обсуждалась эта женитьба — будто Минъянь отдавали как дань, чтобы купить у демона мир, — вывело Цингэ из себя. Взгляд его стал тяжёлым, как свинец, он, казалось, готов был вырвать язык тому, кто произнёс эти слова. Он действительно попытался убить Ци Цинци, когда она шепнула что-то о Сяо Цзю — Юэ Цинъюань не разобрал, что именно, но видел, как Цингэ переменился в лице. В нём проснулись не только воспоминания о старых ранах, но и глухая ярость, застарелое разочарование, вся накопившаяся за жизни боль. Лю Цингэ помнил всё — даже то, что было после его смерти, и наконец позволил себе вылить это наружу. Ци Цинци досталось больше всех, и по делам — ей пришлось выслушать всё, что накипело у братьев за годы молчания. Но правда коснулась каждого. Все были вынуждены, под гневом и словами Лю Цингэ, посмотреть на себя, на свои ошибки, на собственное предательство. И только после того, как они потеряли нынешнего лорда пика Цин Цзин — пусть и по вине чужака, — до них по-настоящему дошло, насколько они были слепы и как сильно подвели тех, кого называли своими.

***

Нин Инъин. Нин Инъин почти вытеснила из памяти своё прошлое, став под крыло шицзуня. Всё детство осталось будто в тени: грязные улицы, царапины на коленях, похищенные у торговцев лепёшки и вечная жажда — обычная жизнь уличной девчонки, которой невероятно повезло в прошлой жизни встретить шицзуня. Тогда он стал для неё всем: приютом, домом, опорой, тёплым плечом, готовым закрыть от всего мира. Он принимал её, растерянную, бесприютную, дарил заботу и уверенность, позволял быть ребёнком. Её шицзунь спас её тогда — в этот раз, увы, его рядом не оказалось. Она порой думала: имеет ли она вообще право вспоминать о нём? Заслужила ли она хотя бы смотреть в его сторону, после всего? И всё же — пик Цин Цзин оставался её домом. Там она росла, взрослела, привыкала к звуку ветра в соснах, к гулу голосов, к холодным ступеням. Она не знала другого места — её ноги сами помнили дорогу туда, даже когда сердце не велело возвращаться. Лю-шишу чуть было не разрубил её, когда она впервые ступила за порог пика. Она выросла — была уже слишком взрослой для этого мира детей, неуклюжих учеников, привычных к строгим правилам и надзору. Она знала, что выглядит чужой, будто пришла за чужим хлебом, но всё равно мечтала — пусть на миг — оказаться в крепких объятиях шицзуня, услышать его голос: «Всё будет хорошо». Хотела, чтобы он спас её… но спасения не случилось. Когда она пришла, шицуня не было. Она опоздала на годы, и, может, сама виновата. Чжанмэнь-шисюн остановил Лю-шишу от неминуемого — и, хоть она считала, что заслужила расправу, он только внимательно посмотрел на неё и почему-то решил: пусть будет здесь. Пусть останется на Цин Цзин, будто действительно достойна этого места. Может, ему, как и ей, хотелось удержать привычный мир, сохранить хотя бы его тень — притвориться, что шицзунь ещё с ними, за углом, в соседней комнате. Её новый мастер был, по правде говоря, жалок — легко паниковал, ломался под малейшим нажимом, скорее походил на мальчика, застрявшего в мечтах о героизме. Вероятно, стал лордом пика благодаря богатству семьи, удачному стечению обстоятельств. Когда не нашлось прямого наследника, все решили — пусть будет ближайший к старшему ученик. Так бедный Мин Фань вдруг оказался у руля: в пик пришёл беспорядок, и разбираться в нём пришлось именно ему. Мальчишка не выбирал, ему не дали выбора — ответственность просто свалилась на плечи. Времена переменились. Мин Фань и Нин Инъин уже не были прежними друзьями. Он не мог на неё смотреть — то ли злился, то ли боялся, то ли просто устал от чужого присутствия. Каждый раз, когда взгляд их встречался, в нём отражалась скорбь, почти безысходность. Когда спустя годы на пик вернулся её «дорогой» муж, она собрала в кулак всю волю, чтобы не убить его тут же. Он даже не знал, кто из жён его убил в прошлой жизни — в их доме было слишком много отцов, слишком много дочерей исчезло, чтобы это что-то значило. В этот раз всё было так просто, так страшно просто… Как Лю-шишу мог это допустить? Почему не остановил? Она старалась держаться от него подальше. У него ведь были другие девочки — шицзе, которые обожали его «невинность», наивность, готовность подыграть. Пусть играет с ними, пусть забывает её, будто она не существует. Она не знала, хватит ли ей сил — не вонзить шпильку в его горло, если подойдёт слишком близко.

***

Ло Бинхэ. Ло Бинхэ с самого начала чувствовал: многое пошло иначе. Не всё, но достаточно, чтобы не доверять ни ощущениям, ни памяти. Мать ушла из жизни, как и прежде — тихо, незаметно, словно тень, и он, стиснув зубы, принял это. Она была стара, тело её давно мучила боль, и в этот раз он не мог себя винить, как ни старался. Когда он впервые ступил на пик Цин Цзин, разница бросилась в глаза сразу. Первое — отсутствие шицзуня. Нигде ни единого следа. Тишина там, где когда-то был его голос, и только ощущение чего-то незавершённого, незакончившегося до конца. Впрочем, и Лю-шишу встретил его не иначе, как врага: тот готов был вонзить меч в первый же день, как Бинхэ оказался в секте. Минъянь — непроницаема, словно старалась быть каменной стеной; её преданность не позволяла увидеть его по-настоящему, беспристрастно. Позже стало ясно: воспоминания уцелели не только у него. Все они, один за другим, узнавали друг друга по взгляду, по интонации, по едва уловимым жестам. Значит, и шицзунь помнил. Просто скрывался — от вины, от самого себя. От расплаты не сбежать, как ни крути: долг есть долг, а тот должен ему много. Ло Бинхэ был уверен: всё рассчитал. Но просчитался. Поведение Мин Фаня, Инъин — выходило за пределы привычной логики. Мин Фаня он когда-то казнил без колебаний, бросил в яму к огненным муравьям — пусть жрут заживо, пусть кричит, пусть умирает долго и страшно. Теперь же Мин Фань не боялся его. Избегал, но не как мучителя — скорее, как человека, которого не знает, к которому не решается подойти. Взгляд его был полон жалости: когда шиди липли к Бинхэ, когда шисюны шептались, он просто смотрел издалека — не вмешивался, не смеялся, а только чуть вздыхал, словно прощал ему то, что ещё не случилось. А Ин-эр… её избегание было почти осязаемым. Глаза метали искры — не ненависти даже, а чистого, ледяного отвращения. Не то, что прежде, не то, что испытывали к их прежнему шицзуну. Он не мог понять, что случилось. Почему культивация Ин-эр стала такой слабой, урезанной, хрупкой? Оказывается, до поступления на пик она была рабыней — почему он никогда не замечал этого раньше? Спросить её напрямую он не решался: Инъин ускользала, как тень, не давала ни слова, ни взгляда. И он снова получил фальшивый мануал… Не дело ли это рук шицзуня? Всё указывало на него. Жалость Мин Фаня стала отравой, медленно выедала рассудок Ло Бинхэ. Она не давала спать, не отпускала ни на миг. Потом пришла миссия со скиннером. В прошлой жизни он остался на пике — слабый, ненужный, лишний. В этот раз их мастер и не заметил, кого отправляет — ни заботы, ни страха, только равнодушие. Их всех захватил скиннер — из всех возможных врагов именно этот, презренный, жестокий. И этот жалкий мастер, их наставник, попытался торговаться собственной ученицей — предлагал Инъин за собственную жизнь. Уродство души, трусость до последнего вздоха. Всё равно мастер умер первым, растерзанный, жалким, беспомощным. А Инъин… Инъин разрезала бессмертные путы — то, что даже взрослые культиваторы считали невозможным, — и перерезала скиннера, как бабочка на ветру: шпилька, нож, быстрый удар, ни капли жалости. Когда она стала такой беспощадной? Когда перестала быть той девочкой, которую он помнил? И почему в каждом её движении — сдержанность, будто вся её воля уходит на то, чтобы не вонзить шпильку в него самого? Он должен был поговорить с ней. Должен был узнать, что с ней случилось, почему она стала такой — только у него был шанс остаться с ней наедине, услышать, что она скажет. Хоть она и смотрела сквозь него, будто через мутное стекло, — уйти без ответа он не мог. — Инъин! — голос Ло Бинхэ сорвался, вырвался хрипло, словно он глотал осколки стекла. Она остановилась так резко, будто её вбило в пол. Плечи вздёрнуты, спина прямая, каждый мускул напряжён, как у дикого зверя, почуявшего охотника. Аура вокруг — злая, тугая, как ржавый лук. Словно вместо девочки перед ним стояло чудовище из подземных глубин, и только голос напоминал, что она всё ещё человек. — Что, — сказала она коротко, хрипло, без всякой эмоции. Но этим холодом сносило голову куда эффективнее крика. Даже сквозь равнодушие прорывалось нечто, что заставляло кожу стягиваться на затылке. Бинхэ никак не мог понять — как она смеет так держаться, знать всё и при этом смотреть на него, как на ядовитую змею в траве? Ведь она помнила, помнила прошлое, помнила, кем он для неё был. Почему в каждом её взгляде — ненависть, почему голос звучит, как раскалённое железо? — Почему ты так себя ведёшь? — рявкнул он, стараясь держать лицо, но ощущая, как срывается на требовательную нотку. — Ты ведь помнишь, да? Мы были женаты! А ты смотришь на меня… так? Что с тобой случилось?! — он даже шагнул к ней, не в силах сдержать раздражения, вины и растерянности. Он привык, что его жёны всегда были ему благодарны, что принимали его заботу, украшения, дары, ласки, улыбались, льнули, смотрели снизу вверх. Никто никогда не глядел на него так, как сейчас Инъин — презрительно, без страха, с отвращением, будто он грязь на подошве. Почему именно она не хочет даже разговаривать? Почему она, а не кто-то другой, отвергает всё, что он считал своим правом? В этот миг её взгляд стал ледянее всего, что он видел раньше. Даже шицзунь со своей холодной иронией казался бы рядом с ней ласковым и понимающим. — Ты и твой чёртов гарем случились, ~А-Ло~, — произнесла она его имя с такой едкой, нарочито вкрадчивой лаской, что он будто укололся о тонкую стальную иглу. Он впервые понял: эта женщина не просто сердита, она его презирает. Её ненависть не горячая, не истеричная, а глубокая, выдержанная, как ядовитое вино — тяжёлая, густая, затмевающая всё светлое, что могло быть между ними.

***

Странно, но всё разъяснил именно Мин Фань. Он сам явился к Ло Бинхэ — не призрак и не тень, а тихий, почти незаметный спутник. После своей страшной, унизительной смерти в прошлом Мин Фань не смог уйти дальше — что-то держало его в этом мире. Он привязался к Нин Инъин, не мог смотреть на то, что происходило с шицзуном, не мог оставить её одну среди чужих и врагов. Мин Фань говорил с такой простотой, будто рассказывает о погоде. Оказывается, первую жену Ло Бинхэ младшие жёны травили без устали, загоняли, выживали из себя, не давали ни дня покоя — и винить Инъин не за что, она выстояла дольше многих. Политика гарема никогда не занимала Мин Фаня, но теперь, когда увидел всё сам, понял, как ошибался: этот гарем был хаосом. Настоящей мясорубкой. {Мин Фань: 600+? Бинхэ, ты империи собрался строить или что?} Интриги, заговоры, зависть, попытки отравить, подставить, подкупить — всё это свалилось на плечи Нин Инъин. Она терпела всё: и мелкие насмешки, и реальные покушения, и издевательства над детьми. Всё это сломало её — выжгло душу до самого дна. Когда шицзунь наконец умер, у неё не осталось ни одной причины держаться за этот дом. Любовь к Бинхэ погасла задолго до того. Она оставалась ради надежды — что когда-нибудь сумеет сбежать вместе с шицзуном, тем, кто стал для неё отцом, приютом, последней опорой. Не мужем — отцом, и она была ему дочерью. Вместе с ним и бедными детьми, которым не повезло родиться здесь, она мечтала уйти навсегда. Но когда шицзунь умер, она сломалась окончательно. И тогда именно она убила Ло Бинхэ. В этой жизни, когда шицзуня не оказалось, никто не пришёл, чтобы спасти её от рабства. Она была на волоске от того, чтобы её продали как котёл для чужой культивации. Никто не защитил. Никто не протянул руку. Теперь она винила Бинхэ за всё. И, может быть, он действительно этого заслуживал. Вскоре случилась атака демонов. Бинхэ был намного слабее, чем в прошлой жизни — это ощущалось каждым мускулом, каждым вдохом. Он не понимал, почему стал таким беспомощным. На этот раз он был близок к гибели — по-настоящему близок. Только вмешательство Лю-шишу спасло их обоих. Он начал понимать: его создали для другого — для физической культивации, не для тонких техник, что преподавались на пике Цин Цзин. Шицзунь когда-то разработал для него совершенно новую систему, совершенно иной подход к тренировкам. Все наказания, которые казались бессмысленной жестокостью, на деле были особой формой учёбы, закалкой, подготовкой. Почему шицзунь ему этого не сказал? Почему скрывал? Оказалось, шицзунь изучал новые техники только для него — искал, пробовал, ломал себя и свой подход ради этого одного, странного, неукротимого мальчика. Всё, что он делал, было проявлением заботы. Всё это время — даже когда казалось, что он холоден, безразличен, далёк — он не просто учил. Он защищал.

***

Конференция Бессмертного Альянса в этот раз оказалась сущей катастрофой, хаосом с первой минуты. Демоны — будто вырвались из ночного кошмара, куда свирепее и сильнее, чем он помнил. Всё — как на иглах, тревога, визг стали, крики, запах крови. Но хуже всего — бездна открылась не там, где раньше. Теперь разлом зиял прямо рядом с ним, стоило только шагнуть на каменный мост. Бинхэ избегал этого проклятого участка ущелья Цзюэди, помнил каждую трещину — но всё равно угодил прямо к самому краю. И тут ещё Моби Цзюнь! Каким ветром его сюда занесло, почему именно сейчас? Всё пошло наперекосяк. Всё — не по плану. Печать на его теле затрещала и лопнула. В следующий миг его нашёл один из учеников дворца Хуань Хуа. Бледный мальчишка с цепким взглядом сразу всё понял — если он расскажет остальным о демоническом происхождении Бинхэ, конец будет быстрым и мучительным. Ло Бинхэ почувствовал: времени нет, вся секта станет его врагами, если хоть одна искра подозрения вырвется наружу. Из тумана появились ещё несколько учеников — кто-то из Тянь И, парочка молодых мастеров. Кольцо сжималось. Кто-то выкрикнул: «Обезглавить! Демон!», — мечи блеснули в воздухе, рассекли ночь, он едва успел отскочить, увернуться, соскользнуть вниз, в самую пасть бездны. Там, в этом ледяном провале, у него оставалось хоть что-то — шанс выжить, сбежать, скрыться. Он вспомнил, что и в прошлый раз шицзунь пытался спасти его — вытащить, спрятать, дать уйти. Даже когда всё против тебя, когда уже не осталось союзников, только один человек способен рискнуть всем ради того, кто всем остальным кажется чудовищем. Шицзунь понимал, чем обернётся разоблачение — смерть, медленная и страшная, без пощады и прощения. Печать сорвалась в самый разгар демонической атаки. Вот уж действительно удача.

***

Секта Цан Цюн стала козлом отпущения — обвинения посыпались, как град, тяжёлые, неотвратимые. Их связали с демонами, называли предателями, отступниками, слугами тьмы. Никто не слушал оправданий, не хотел разбираться, ни один голос не заступился. Даже когда их вывели под суд, выстроили перед всеми сектами и семьями, все вокруг пытались навязать им свои истины, подогнать под заранее написанный приговор. Мир вокруг будто трещал по швам. Катастрофа следовала за катастрофой: демоны вырывались из ущелий, города горели, секты падали одна за другой. Было куда хуже, чем прежде, когда казалось, что хуже быть не может. Ло Бинхэ, едва разыскав Син Мо, был одержим единственной целью — найти шицзуня. Это стало его навязчивой идеей, внутренней раной. Он обязан был найти его, хотя бы раз взглянуть в глаза. Должен был извиниться, должен был исправить. Хотел — нет, жаждал — услышать прощение, вернуть хоть что-то из прошлого, ухватиться за ту нить, что всегда связывала их. Он нуждался в этом так остро, что порой едва мог дышать. Но к тому моменту, когда остальные наконец поняли, сколько сделал для них Шэнь Цинцю, что именно он вынес ради всех, что сберёг, за кого воевал и страдал — всё оказалось уже разрушено. Мир культиваторов рухнул, словно его пробила молния изнутри: секты и союзы превратились в пепел, надежды и клятвы сгорели вместе с храмами. Эта реальность, треснув, рассыпалась, сминаясь в себе, как гниющий плод. Пока луна, немигающая свидетельница всех их бед, безмолвно наблюдала за их страданиями и доводила каждое наказание до конца, Шэнь Цзю получал где-то в другой, далёкой реальности — там, куда их вина и страхи не дотягивались, — ту любовь и заботу, что были ему нужны. Ему хватало внимания, поддержки, даже — лечения, которое медленно собирало его по частям.