Dionaea

Паша затолкал бычок в пустую банку из-под дешёвого энергетика и от души зевнул, почёсывая за ухом. Очередной учебный день выдался не легче предыдущего и явно не будет легче последующих. Кирилл досаждал при любом удобном и не удобном моменте, от его яда хотелось отмыть руки с содой. Преподы сегодня зверствовали. То самостоятельную им пиши, то «Бурчук, ночью нужно спать, а не на парах», то Олеже надо срочно обсудить тех пиздатых девчонок, которых они видели на переменах.       Из пиздатого в них, по мнению Паши, было только самомнение. А в остальном выжженная солома на голове, проститутский макияж, короткие юбки или джинсы с настолько заниженной талией, что видна полоса, разделяющая попные половинки. Не стоит думать, что они не чёткие девахи. Они вполне себе симпотные, всё такое прочее, но Пашу как-то не цепляли. Ну вот зачем ему девушка, которая уже перед половиной шараги жопой посияла?       Жестянка с характерным звуком стукнулась о грязную железную мусорку. Паша выдохнул и присел на бордюр, в ожидании машины, которую ему сегодня разгружать. Спина уже поднывала из-за целого дня сидения за неудобными партами, а ему ещё бутылки тягать. И за что ему такая жизнь досталась. Он попинал мелкие камушки на асфальте, чуть не завалившись спиной назад.       Сейчас бы с Олежей на заброшке пивасик потягивать, да слушать похрипывающую музыку из полудохлого телефонного динамика, а не вот это вот всё. С Олегом Паше весело. Он смешной пацан, забавный, лопоухий такой. Над таким грех не подшутить, раз над ним уже жизнь так подшутила. Он про сестру свою ещё часто истории всякие рассказывал. Она у него тоже забавная. Олежа хоть и пытался каждый раз застёбать ее, про все косяки рассказывал, но это было с какой-то теплой братской любовью. Олеся, так сестру звали, тоже не отставала, и, бывало, так над ним шутила, что Олег краснел до шеи и сквозь землю был готов провалиться, прятался в капюшоне своей толстовки.       Ветер пробежал по Пашиным волосам и унесся куда-то дальше. Паша иногда завидовал ветру. Его свободе, отсутствию рамок и необходимости впахивать как проклятый за копейки. Летает он себе, не думает ни о чём. Паша тоже хотел летать. Свободно, как птица, и беззаботно. Шуршать листвой, задирать юбки, пробираться под футболки, волновать воду и двигать облака. Но вместо полета он поджег очередную сигарету, которую достал из помятой пачки. Дешёвый табак, раздирающий горло и легкие, создавал ощущение какой-то взрослости, что ли. Он возвращал на землю, шарахая об асфальт с немереной силой, ломая все кости, заставляя проснуться от своих прекрасных мечт и оказаться в реальности. Пашка снова почесал за ухом, глазея по сторонам на привычные пейзажи.       Небольшая газель, потрепанная жизнью, со скрипом въехала во двор. На кузове красовалась привычная надпись «помой меня, я вся чешусь». Такие оставляли на всех машинах, на которых было достаточно грязи. То есть, практически на всех. Вот и газель стороной не обошли. Там еще с другой стороны член был нарисован. И подписан: «хуй». Ну, вдруг кто не сразу поймёт.       Машина скрипнула тормозами, а Паша выпустил в небо облачко ядовитого дыма, которое слилось воедино с выхлопными газами, и поднялся с бордюра. Дядя Витя — водитель — копошился внутри кабины с какими-то бумагами. Накладные, счёт-фактуры всякие. Это Паша благодаря ему знал, как называется вся эта бесполезная макулатуры. Авось, пригодится в жизни…       — Привет, малой, — дядя Витя бодро вылез из разваливающегося грузовика, дверь болезненно скрипнула.       — Здрасти, — Паша протянул руку для приветствия и несколькими быстрыми затяжками докурил сигарету.       — Давай там сам открывай все, — Дядя Витя махнул рукой в сторону кузова, — а мне бумаги надо занести, — он подмигнул Паше и ушёл в магазин.       Паша тихонько хмыкнул и пошел открывать кузов, пиная попадающиеся под ногу камни и щебёнку. Знает он эти «бумаги». Сейчас магазин на учёт закроют и будут там с тётей Зиной щупать друг друга с похабными смешками. И чего только друг в друге нашли. У одной усы, и тощая она, как дохлая вобла, а второй ниже нее на голову и с пузом.       Паша покачал головой и потянул на себя пыльные двери. Так хотелось, чтобы работа стала волком и съебалась бы куда-нибудь в лес. А Паше копейки за разгрузку, да на крышу — мысли думать.       — Ох, бляяя…       Он тяжело вздохнул, мысленно сочувствуя своей спине, которую после такого объема придется хоронить, и потянул на себя первый ящик, полный какого-то импортного пива в жестяных банках. Дорогущее наверно… «Вот бы свиснуть парочку…» — промелькнула мысль. Но Паша ее тут же отбросил. Зинаида хоть и казалась простушкой, но за товаром следила тщательно. А терять работу, пусть и такую поганую, из-за какого-то пива не хотелось. Жить-то на что-то нужно. Иногда его жалкие копейки помогали прожить его семье чуточку приятнее. Или чуточку дольше, питаясь не только макаронами.       Паша перехватил ящик поудобнее и пошёл к двери на склад. Ничего, будет и на его улице праздник. Доучится, устроится на какую-нибудь не пыльную работу, а там видно будет. Правда непонятно, что именно должно быть видно, но Паша верил, что он обязательно увидит. Может, это свет в конце туннеля, а может, жизнь не такая сука и это просто светлое будущее. В которое он не особо то и верил, но себе практически никогда в этом не сознавался, теша себя какими-то мечтами и надеждами.       Из глубины магазина донеслось сдавленное похихикивание, и Паша поспешил за следующим ящиком. Ему отчего-то было неприятно такое слышать. Тот же Олежа любил поржать с таких ситуаций, застать врасплох любовничков, заставить их смущаться, все такое прочее. А Паше не нравилось. Его сразу же передергивало и он спешил убраться подальше от этих неприятных от чего-то звуков.       Вся эта любовь ему казалась чем-то наигранным, неправильным, ненастоящим. Ну вот зажимаются эти двое по углам, пока подросток таскает тяжелые ящики. А ведь у Зины муж есть. И дочь в восьмой класс ходит. Да, муж пьет как черт, а милая дочурка с гопарями за гаражами покуривает, но они ведь есть! Да и у дяди Вити жена имелась. Размером с двуспальную кровать, правда, но факт есть факт. Вот почему эти глупые люди не могут расстаться и жить друг с другом, не изменяя тем, с кем вроде как жизнь связали? Паша не знал ответа на этот вопрос. Он в целом не философ, но мозг требовалось чем-то загрузить, пока тело напрягалось, таская тяжести. Поэтому нагружал всякой моралью, которую было принято принимать за истину и ей следовать. Вот Зина и Витя не следовали, и, кажется, были вполне довольны этим и не задумывались. И с одной стороны, Паша понимал их, а с другой… И этот конфликт в нём боролся, пока он разгружал газельку.       Паша со вздохом поставил какой-то там ящик и вышел на улицу, поджигая сигарету. Половину перетаскал, значит нужно отдохнуть. Едкий дым вновь раздирал горло и отравлял лёгкие. Говорят, от такого рак бывает. Да и не только. Паша не верил в эти сказки. Вон у него сосед — дед Аким — восемьдесят лет старику, а он все дымит как паровоз и бухает как последний алкаш. И ничего. Жив, здоров. А в доме напротив парочка молодая жила, зож-хуеж, бегали по утрам, зелень жрали, а сынок у них по слухам дауном родился. Паша точно не знал, но слышал. Они ещё уехали где-то полгода назад. И сынку не видел никто, так что может просто слухи. Паше иногда казалось, что все это как ёбанная лотерея. Он почесал за ухом, снова попялив в асфальт и пнув его с досады.       Бычок полетел в урну, а Паша на крыльях любви к пиву (или к деньгам) полетел разгружать дальше этот чертов грузовик. Быстрее закончит — быстрее окажется дома. Под «домом» Паша больше подразумевал крышу своего дома, нежели квартиру, в которой он, считай, только ночевал. Жаль, что Олежа уже не сможет к нему присоединиться. Даже на часок. Вот если бы в грузовике вместо пива была бы туалетная бумага, или хотя бы чипсы, то и освободился бы раньше. А так…       Паша поставил последний ящик и со вздохом утёр пот со лба. Спина ныла, а руки болтались какими-то сосисками вдоль тела и отчаянно не хотели слушаться, слегка тряслись от сильной нагрузки. Даже сигарету Паша доставал с трудом. Но зато с каким удовольствием закуривал… Дядя Витя копошился в кабине, а Паша с нескрываемым удовольствием выдыхал едкий дым в темнеющее небо. Странно, но мама сегодня почему-то не звонила. Обычно она спрашивала во сколько ждать и что приготовить на ужин. Чисто формально, потому что Паша всё равно отвечал, что ему без разницы, что есть. Ну или просил чего попроще, чтобы не отнимать много времени.       Он даже телефон проверил, но кроме одинокой смски с рекламой от сотового оператора на нем ничего не было. «Да и похуй» — Паша сунул мобильник в карман и отправил бычок в мусорку. Мало ли какие дела с малышкой. В том, что ничего серьезного не случилось, он был уверен. Иначе мама предупредила бы. Но сердце все равно немного кольнуло, и какой-то едкий привкус он почувствовал во рту. Паша списал это все на сигареты.       — Держи, малой, — дядя Витя протянул Паше несколько мятых купюр, — сегодня чуть больше, за тяжесть. Ну, ты знаешь, — он махнул рукой, — бывай, малой.       — Ага, спасибо, — Паша улыбнулся чисто из вежливости и сунул деньги в карман, провожая взглядом дядю Витю, который садился в грузовик.       Знает он это «чуть больше». Как-то дядя Витя попросил его документы с кабины принести. Тогда, кажется, минералку разгружать надо было. Ну Паша и пошел за бумагами. И глянул в них. Исключительно, чтобы убедиться в том, что это нужные. А там… Если Паша правильно понял, то поставщики на всякую тяжелую разгрузку оплачивали двоих грузчиков. А работал только Паша. И это «чуть больше» точно не тянуло на оплату за двоих.       Но Паша не возмущался. Спасибо, что хоть сюда взяли. А то в их небольшом городке с работой та ещё напряжёнка. Тут хотя бы не сильно обманывают и платят более менее. На сигареты с энергетиками хватает и ладно. Он даже иногда продукты домой приносит. И на одежду сам себе откладывает. Самостоятельный, в общем, парень. Пытается, по крайней мере. Софья иногда возмущается и говорит, что он себя угробит, но его жалких копеек иногда хватает на очень важные и нужные продукты, которые помогают им прожить ещё неделю. Не всегда хватает ее пособия и алиментов.       Паша купил себе пачку сигарет, банку «жигулей», поблагодарил довольную и румяную тетю Зину и пошел к любимой заброшке. Редкие мрачные взрослые спешили после своих долгих смен по домам, не замечая такого же мрачного подростка.       Паша, может, и хотел бы пойти домой после тяжкой работы, но там душно, мама отвлекаться на него будет, сестрёнка маленькая кричит. Паша не против помогать иногда с ней, но совершенно без восхищения и умиления. Не то, чтобы он её не любил… Он испытывал к ней теплые чувства, которые люди, хлебнувшие дерьма, испытывают к маленьким, невинным существам, которые об этом дерьме ещё не догадываются… Он относился к ней скорее как к котенку. И сам для себя считал, что и этого пока достаточно. Да и уж после трудового дня и вовсе хотелось тишины, покоя и одиночества, а не этих домашних хлопот и вечных причитаний и маминых бормотаний себе под нос.       Поэтому он вновь и вновь пробирался сквозь дыру в заборе, который должен был защищать от незаконного вторжения, но что-то не срослось. Вновь и вновь шёл по протоптанной дорожке, попинывая встречные камни, к грустному подъезду на котором крупными красными буквами сообщалось, что Маша — шлюха, а Витя плюс Игорь равно пидоры. Когда-то люди на стенах оставляли подсказки для будущих поколений. Способы охоты на животных, или рисунки того, что не следует есть. Сейчас же стены использовались исключительно для выражения того, что скопилось на душе.       А как ещё выразить обиду на Машу тому несчастному, которому она отказала? Вот и Паша думал, что с Машами лучше быть осторожнее, а сам вновь заходил в пропахший сыростью и штукатуркой подъезд, осторожно переступая через мусор. Чёрт знает, что может скрываться под пачкой из-под чипсов. Может, осколок, а может, шприц. Наркоманы в таких местах — скорее местные жители, чем какая-то экзотика. Бомжи и бродячие псы тоже тут появлялись. Да и про сатанистов слухи ходили. Но они предпочитали первый подъезд, а Паша в третьем на крышу поднимался.       Вместо квартир — бетонные коробки, отсутствующие окна, как дыры, и разрисованные стены. Паше нравилась квартира на пятом этаже. Там отчего-то было достаточно чисто и какие-то энтузиасты притащили туда металлический каркас советской кровати. А во всю огромную стену, возможно, гостиной, было написано «зря». Хер поймешь, чего именно «зря», но Паша верил, что надпись тут появилась не случайно и имела сакральный смысл.       Да, он мог пойти на крышу в своем доме, как делал это обычно, но сегодня хотелось чего-то особенного. И пусть вид не сильно отличался, но атмосфера другой была. Дома спокойно, уже знакомые уютные картонки, газетки, там Паша уже знал, где лежит каждая разбитая и целая бутылка. А здесь и боязнь встретиться с не самыми приятными обитателями, и страх быть пойманным охранником, и риск напороться на осколок. Паша чувствовал себя здесь чуть более живым, чем обычно. Все эти переживания пробирались по кончикам его пальцев и сильными ощущениями скапливались на макушке. Или же это был просто холод…       Паша выбрался на крышу, отряхнулся, чесанул за ухом, и вскрыл банку дешевого пива. Прохладный ветер совершенно не нежно забирался под одежду и морозил бледную кожу. Слегка безрассудно, ведь он обещал маме, что не будет болеть. Хотя организм у него крепкий, справится. Ни к чему ему кофта. Паша с наслаждением отхлебнул пива и прикрыл глаза. Хоть и вкус ему не очень нравился, но делать вид, что да — это было так близко ему… Интересно, а какое на вкус-то, дорогое? Наверняка лучше этого пойла. Когда-нибудь Паша заработает на него и попробует. А пока горькая дешёвая жижа стекала по его горлу вниз и морозила его изнутри. Он вдруг сильно вздрогнул. И это морозное ужасное чувство показалось Паше невероятно приятным. Ночной воздух начал покусывать хрящики ушей, нос, пальцы на руках и на ногах. И какое-то чувство наслаждения приходило вместе с этим.       А пока…       Пока он открыл глаза, поставил банку на потрёпанное покрытие, уселся на вентиляционный короб и достал сигарету. Да, домой точно придётся возвращаться поздно, иначе мама учует этот ужасный запах, пропитавший всё насквозь. Опять расстроится. А Паша не хотел бы её расстраивать. Всё-таки она о нём столько лет заботилась. В школу собирала, на собрания родительские иногда ходила…       Этим, правда, практически все и ограничивалось. Ну, если не считать таких банальностей, как приготовление еды. Софья же для всех готовила, а Паша не так уж и много ел. Да, иногда они ходили гулять в парк… Иногда вместе ходили в магазин. Иногда они ездили к её матери, но та с большим скептицизмом относилась к Павлу. Софья Ильинична была очень испуганной и тревожной женщиной, иногда можно было заметить, как будто она трясется всем телом, как мышка. Она словно не могла ничему никогда до конца порадоваться, потому что будто даже этого боялась. А когда из семьи ушел Степан, отчим Паши, то та вообще посерела. Только Мария вызывала в ней какие-то теплые чувства и свет, хоть и изматывала ужасно.       Иногда он завидовал своим однокурсникам, которые ездили с родителями на всякие выставки, да даже просто в лес или в парк на пикник. Завидовал рассказам бывших одноклассников о поездках за город, а уж если в другую страну… Завидовал счастливым семьям, таким радостным, сплоченным, смеющимся и с мороженым в руках. Завидовал детям, рассекающим на велосипедах, роликах и самокатах. А потом он залезал под одеяло и вцеплялся ногтями в ляжки, закусывал губу до крови, ругая себя за неблагодарность. Ему дали крышу над головой, еду и тепло. Его забрали из того ужасного места, его отогрели, и любили, как могли. Да, он не родной ребенок, но Софья старается… Как он вообще может быть недоволен.       Сейчас Паша больше не был недовольным. Скорее, немного разочарованным в жизни и не ожидающим от неё ничего хорошего. Он часто задумывался о смысле своего существования, когда оставался наедине с собой. Или о его бессмысленности. Не было у него конкретных каких-то желаний, целей. Все планы о будущем были бесформенны и расплывчаты. Он даже не мог определиться со своим любимым цветом, что уж говорить о будущей профессии и высоких целях. Вот Олежа хотел свою мастерскую. Да такую, где не только бы можно было машины чинить, но и всякие узоры на них делать. Всяких голых женщин-амазонок, огонь-пожар и прочее… А он? «Что я вообще такое?» — закрадывалось ему в голову, когда на дне железной банки притаилось лишь несколько капель.       Он встал с налёжанного места, холодный ветер закрался под футболку, снизу вверх, морозя и взъерошивая волосы на затылке. Трясущимися от холода пальцами достал предпоследнюю сигарету из старой пачки и неуклюже поджег. Небо нависало над ним безжалостно, затягивая в свою темноту. Звёзд в эту ночь словно не было на этом жестоком небосводе. Паша отвернулся от него, не желая погружаться глубже. Он подошел к краю крыши, расталкивая крупные осколки мыском кроссовок, и глянул вниз. Семиэтажка с этой точки обзора казалось очень высокой, особенно когда в крови плескался градус. Внизу валялись обломки стекла, дерева, какие-то арматуры.       Ну вот что изменится, если он вдруг… Не появится завтра? У Софьи есть любимая дочурка, у Олежи сестра и родители. У дяди Вити тетя Зина и газель. В общем, наверно, они не будут грустить. Вряд ли кто даже заметит. Паша вертикально опрокинул в себя последние ледяные капли, отбросил бутылку в сторону и запрокинул голову, глядя во все такое же чёрное небо. Где-то вдалеке шумели машины, лаяли собаки, кипела жизнь. А тут время будто остановилось. Только ветер кусался, заставляя юношу замерзать всё сильнее.       Он поднес сигарету ко рту, всё ещё пялясь на небо, пытаясь разглядеть в нём что-то значимое только для него самого. Олежа обычно начинал орать на него дурниной, что так ему пепел и тлеющие кусочки могут попасть в глаза. Но сейчас его тут не было… Ветер усилился, а Паша уже не чувствовал пальцев рук и ног. Сигарета курилась быстро. Парень пошел вдоль края крыши, балансируя на этом небольшом выступе, все ещё о чем-то думая. Когда во рту появился странный и более неприятный привкус, он опустил глаза вниз и заметил, что начал уже курить фильтр.       — Тьфу! — парень выплюнул сигарету куда-то вниз и огляделся, будто только проснулся. Он как раз дошёл до двери, ведущую в первый подъезд. Паша в последний раз за сегодня глянул вниз, и ему показалось, что там, внизу, все то же черное небо, черное, глубокое, бескрайнее, бесконечное… Голова закружилась, Паша покачнулся и постарался направить свое тело туда, где по его мнению была крыша. Не ошибся. «На этот раз». Он пролез в дверной проём, и пошел вниз по лестнице. Воспоминания о сатанистах где-то глубоко в его чутка помутненном сознании били тревогу. Вот он минул пятый этаж… Третий… Проходя лестничный пролет между вторым и первым, ему показалась, что какая-то фигура сидит в тени и пристально смотрит на него. Паша остановился. И посмотрел туда в ответ. После молчания в несколько секунд, Павел кивнул и тихо просипел. В ночной тишине его голос показался ему ужасным и ужасно громким:       — Доброй ночи, — глаза, привыкшие к темноте, смогли различить легкий кивок. Это удовлетворило Пашу, и он пошел дальше.       Только выйдя из первого подъезда и пролезая обратно в дырку в заборе, вспоминая этот момент, он понял, что ему вполне могло и померещиться, и никто ему не кивал. И это вообще мог быть труп… Которому Паша пожелал доброй ночи. «Что ж, зато ему будет спать спокойнее… А мне, видимо, нет.» — это была его последняя связанная мысль за сегодня. Он не помнил, как дошёл до дома, как тихо сполоснулся, простирнул вещи и завалился спать с открытым окном. Несмотря на нервные приключения, заснул он практически сразу же.