Dionaea

Паша от чего-то проснулся сам по себе. Светило рассветное солнце и пробиралось своими холодными лучами в комнату. Паша прислушался. В квартире стояла тишина. С одной стороны это его порадовало, а с другой насторожило. Он потянулся к своему старенькому телефону и включил экран. Большие белые цифры говорили ему, что сейчас только пять с половиной утра. До привычного подъёма было ещё почти два часа.       — Срань господня… — выругался он. Сон сняло как рукой. Было холодно, живот изнывал от отсутствия еды, руки тряслись до сих пор, а спина ныла. В комнате витал запах сухой листвы и свежести. Но Паша от чего-то вспотел. И выспался, — м-да… Ебанина какая-то…       Он встал с кровати, потянулся и тягучая боль растеклась по всему телу. Позвоночник захрустел, хрустнула и шея, пальцы и локти, которые Паша тянул к потолку. Он нервно посмеялся про себя, почесал за ухом с досадой. Тут же его стянуло судорогой — так желудок напоминал, что он всё ещё пуст. Во рту неприятным привкусом чувствовались сигареты, и парень на мысочках вышел из комнаты, направляясь в ванну. Дверь в комнату Софьи была закрыта, туда не попадал свет и не было слышно никаких звуков. Паша кивнул самому себе и пробрался в ванну, тихо включив свет, бесшумно прикрыл за собой дверь.       Он поднял глаза, и на него из зеркала уставился какой-то бледный всклокоченный юноша с такими синяками под глазами, которые ни один парень во дворе поставить бы не смог. А это так сама жизнь постаралась. Он медленно и тяжело выдохнул, склонился над раковиной, включил едва заметную струю, набрал воды в рот и начал полоскать. Выпрямившись, он начал себя рассматривать. Худой, щеки впалые, глаза запали, только синяки и видны, кожа бледная, ключицы торчат… Ничего симпатичного, да ещё и волосы во все стороны. Паша постарался пригладить их, придать какую-то приемлемую форму, но ничего не вышло. Что бы он ни делал всё равно казался себе каким-то корявым, косым, бледным как поганка. Выплюнув воду, он стянул с себя мокрую футболку и полез в ванну. Включив душ, он выбрал несильный напор и, как ему казалось, среднюю температуру. Прошло минуты две, прежде чем он понял, что моется под кипятком. Отстранившись больше по инерции, Паша судорожно переключил воду на похолоднее и продолжил мыться, скрести себя мочалкой. Казалось, что ничего не отмывалось, как бы он не тёр кожу. Какая-то грязь всё равно была на нем, какая-то несмываемая, въевшаяся в кожу. В голове вдруг предстал образ вчерашней тени из угла, которой он пожелал доброй ночи… И ему на миг показалось, что это был он сам. Этот миг, вероятно длился очень долго, потому что только после того, как его пробила крупная дрожь он снова очнулся. Время куда-то утекло, вероятно в слив, а когда он взглянул на пальцы, они уже были скукожены от количества времени, проведенного под водой. «Вот чёрт» — подумал Паша, вылезая и обматывая себя полотенцем. В тишине он начал чистить зубы. Интенсивно, чтобы точно пропал весь поганый запах, и Софья не догадалась, что он курит эти ужасные вредные сигареты… Когда он выплевывал пену, она была ярко-красного оттенка. «Бляяя…» — он поднял глаза на себя в зеркало, и увидел, что весь рот его был в пене и в крови. Десны кровоточили, и всё это месиво стекало по подбородку. Паша испугался сам себя, и принялся всё это дело смывать, набирал в руки воды, полоскал рот, проходился языком по деснам, но не чувствовал металлический вкус. Ему всё казалось, что вода красная, что она не прозрачная, что всё нужно сполоснуть ещё раз. Но когда он вновь поднял глаза в зеркало и ощетинился, то зубы были белые и не было никаких следов крови. «Померещилось?...»       Паша вышел из ванны и вернулся к себе, чтобы сменить белье. Время было уже около семи. Ругая себя за прожжённый свет и за зря истраченную воду, он оделся и направился на кухню, готовить завтрак. Проходя мимо комнаты Софьи, Паша слышал, как она своим тихим высоким голосом пела какую-то песню, мурлыкала её себе под нос. Тихо улюлюкала Мария. Это вызвало лёгкую и тёплую улыбку на губах. Хоть в том уголке дома всё было хорошо.       Павел поставил кипятиться воду на кофе для матери, себе же поставил чайник, вытянул новый пакетик, который будет растягивать ещё на пару дней, пока тот не станет совсем бесцветным. Сахар в их доме был редким гостем, хотя Паша любил сладенькое. Но вместо этого он оторвал банан из общей связки, по привычке приклеивая наклейку себе на лоб. Парень прикрыл дверь, чтобы никакой лишний звук не помешал Софье Ильиничне провести хорошее утро со своей дочерью. Вода закипела, он налил себе немного кипятка, закинул пару заранее смоленных кофейных ложек в турку, и принялся варить кофе. Он давно научился этому искусству и знал ему цену — мамина улыбка и её добрый взгляд и руки, обвивающие его плечи. И в этот раз он не прогадал. Софья сонной мушкой прилетела на запах кофе.       — Чего ты так рано? — Она, потирая глаза, в своей длинной ночнушке, облокотилась о дверной косяк.       — Да вот, что-то не спалось, — он улыбнулся, легонько пиная мыском духовой шкаф, не отводя глаз от кофе, который постепенно начал подниматься, — я тебе кофе почти сварил.       — Дааа, я уже чувствую, — она улыбнулась, и её улыбка отразилась сотней маленьких солнечных зайчиков по стенам кухни. Софья вдруг стала похожа на маленькую девочку, пропала седина из её волнистых прядей, куда-то убежали морщинки. Она поежилась от морозного холода, ведь стояла совсем босая на холодном линолеуме, но сделала это так умилительно, что Паша не смог сдержать улыбки. Софья подплыла к нему и крепко обняла за плечи сына, сминая его словно в маленький комочек, целуя куда-то за ухо. Паша растаял, ткнулся носом в её кудрявые волосы, пропахшие взрослением, лекарствами, пухом и сном, вдохнул глубоко. Это стоило куда больше, чем одной кружки кофе.       — Мам, сейчас убежит, — тихо позвал он её.       — Хорошо-хорошо! — Она осторожно отпрянула от него и погладила по плечам, — спасибо. Я пойду, пока умоюсь.       Паша кивнул ей и выключил конфорку секунду в секунду. Софья уплыла умываться, поводя плечами от утреннего морозца. Он слышал что-то ворчливое, что он снова не закрыл окно.       Кружки с горячими напитками стояли на столе, Паша размазывал ножом масло по хлебу, когда Софья с уже осознанным взглядом зашла на кухню.       — Где Мария? — Тихонько спросил парень, оглядываясь на неё.       — Спит, — улыбнулась мама, но тут же нахмурилась, приглядываясь, — это что это у тебя на лбу?       — А, это, — он поднял глаза кверху и неловко улыбнулся, — кнопка активации, ыхы, — он положил законченный бутерброд на тарелку.       — Активации чего? — Софья тоже улыбнулась, забирая тарелку и ставя посередине их маленького стола.       — Я пока не активировал, так что не знаю, — мама тихо посмеялась.       Они сидели молча, ели, пили чай, иногда прося подать друг другу салфетки. Утро было тихим, прекрасным. Осенние лучи заглядывали им в окошко, приветливо улыбаясь.       — Может быть я сегодня даже заранее приду! — Улыбнулся Паша, набирая Олежу по телефону, — Олеж, утречка! Чё как? Я встал уже. Да нормальный я! Жопу свою из постели поднимай и одевайся, я зайду за тобой, несчастный, — и хохотнув в трубку, парень убрал телефон в карман.       — Ты сегодня правда рано, — Софья улыбнулась, — здорово, что у тебя такой друг.       Пашка растеряно кивнул, он не особо понял, как эти две мысли были связаны, но кофе только запускало нормальное функционирование маминых процессов, так что он не особо зациклился на этом.       — Лан, ма, я одеваться, — Паша поставил свою кружку в бок стола, убрал грязную посуду и пошёл переодеваться. Проходя мимо маминой комнаты, он заметил, как Мария шевелит ручками и оглядывается в поисках матери, — ма, Маня проснулась!       — Ох, Машуня! — На кухне послышалась возня.       Паша прикрыл дверь к себе в комнату. Стянул домашние вещи, напялил уличные, даже вполне приличные. Какие-то чёрные джинсы да и толстовку графитового серого цвета. Проверил рюкзак, убедился, что тот на месте, убрал деньги в заначку, закинул туда пару каких-то тетрадок, ручек, да и готово. Проверил время. Почесал за ухом.       — Сё, мам, я пошёл! — Он вышел из комнаты, махнул ей рукой. Та, не глядя, помахала ему в ответ.       На улице был лёгкий туман, прохладный воздух холодил плечи и спину, покусывал уши. Утренние мрачные взрослые, ещё не до конца открыв глаза, брели на работу, еле различая дорогу, действуя больше по привычке.       — Как-то я легко оделся, — буркнул Паша, поведя плечами. Дом Олега находился в пятиминутном пути пешком от дома самого Пашки, так что особого труда добраться не составило.       Паша ехидно улыбнулся, набирая домофон и телефонный номер одновременно. Пошли гудки, а из домофона послышалась трель.       — Да! Да, кто это? — Ответил женский, чуть механический, торопливый голос.       — Олеськ, привет! Поторопи чучундру этого, — усмехнулся Пашка во всё тридцать два зуба, слушая, как Олег материться в трубку.       — Ага. Олег, не матерись! — Послышался женский суровый крик и из домофона, и из телефона, и связь оборвалась и там, и там.       Семья Егоровых была очень шумной и веселой. Их было четверо: мама, отец, Олег и Олеська. Незамысловатые такие, что даже с именами своих детей заморачиваться не стали. Родители вечно были уставшие, но всегда на позитиве и с прекрасным чувством юмора. Даже когда они переживали не самые лучшие времена, всё равно находили время для шуток и отдыха, а ещё и последней рубахой поделиться могли. Но чтобы рубахи не кончались, они усердно работали от зари до зари. От того Олеська и Олег были очень самостоятельными ребятами, умели полностью о себе позаботиться. Уже, считай, можно было на работу отправлять.       Домофон зазвенел, дверь с грохотом и скрипом распахнулась и из грязного и вонючего подъезда вывалился растрепанный и запыхавшийся юноша.       — Э, ты чё устроил, придурок, ахах? — Нервно посмеялся Олежа, тут же заваливаясь на друга, пихая того в бок.       — Решил устроить тебе бодрое утро. Взбодрился? — Заулыбался Паша ещё шире.       — Взбодрился э! — С кривой гримасой, кривляясь, передразнил его Олег и цокнул языком.       — Ахахах! — Бурчук засмеялся, показывая другу фак.       — А это чё у тебя? — Олег с силой большим пальцем надавил на наклейку Паши, о которой тот благополучно забыл.       — А-а, это, — Пашка отмахнулся от его руки, — это кнопка активации уничтожающего Олегора механизма, — и снова широко заулыбавшись, Бурчук накинулся на своего друга, пытаясь залезть на него с ногами и повалить на землю, — Буагага, страдай, Олегор, не будет тебе пощады!       — Бля, ты совсем ёбнулся?! — Егоров еле стоял на ногах, пытаясь скинуть с себя товарища и заливался сдавленным смехом.       — Ты сам активировал свой личный армагеддон!       — Хуедон, бля! Съебись с меня, придурок! — Олег скинул наконец Пашку и содрал с его лба наклейку, тот беззвучно ржал, смотря на разъяренное и ещё больше всклокоченное лицо друга, — Вконец мозги отшибло.       — Да было б чего отшибать, ахах, — подтрунил над собой Бурчук.       — И то верно, пх, — Олег смягчился, пихнул Пашу в бок, цокнул на того, и они двинулись в сторону колледжа.       Они, пересмеиваясь, подкалывая друг друга, кидаясь какими-то фразочками и обсуждая прохожих, дошли до шараги. Больше Паша не чувствовал морозного цепляющего холода.       Колледж приближался, становилось шумнее, другие ранние студенты тоже вливались в этот общий редкий поток учеников. Паша и Олег вошли через главный проход, придерживая двери ногами и о чем-то болтая. Но тут от разговора их отвлекла какая-то шумиха в холле из недовольных голосов, вскриков и надменных высказываний. Паша обычно не останавливался и не глазел, ведь это было обычным делом в их быковатом заведении. Но что-то его зацепило, что он бы сам себе не объяснил.       — Олеж, погодь, — он приостановил друга за руку и сурово и напряженно вгляделся в толпу.       — Э, пиончик, — слышался грозный и насмехающийся голос, — не хочешь извиниться, а? Ты тут воздух портишь своим цветением, хах, — вокруг раздались смешки.       — Гвоздёв, — чей-то тихий голос ответил, но Паша не мог вспомнить, кому он принадлежал, поэтому потянул за собой Олега, чтобы подойти поближе и разобраться в ситуации, — перед тобой извиняться — себя не уважать, — в центре круга из задир и гопников этой шараги стоял вполне опрятный юноша, светлый, кудрявый, со сдержанным выражением лица. Он отряхивал себя, а рядом с ним валялась его сумка, вероятно, уже изрядно потрёпанная и испытавшая на себе пинки если не всех, то многих из этого круга.       — Слыш, э, гомик ты совсем не пацан, не понимаешь, что сплоховал? — Недалеко от светловолосого студента стоял Кирилл Гвоздёв и ерепенился, петушился, упирая руки в карманы спущенных, до неприличного низко, штанов.       — В том, что просто умнее тебя? — Ученик поднял одну бровь, стараясь держаться крепко и гордо, но тут же получил тычок в спину и полетел вперед, а там его уже ждал второй толчок и посильнее, от чего парень отлетел в сторону и еле удержался на ногах.       — Гонору-то давай поменьше, Цветков. Такое отребье как ты, должно у меня в ногах ползать, — Гвоздёв сплюнул рядом с собой. И тут Паша вспомнил, кем был этот светловолосый парень. Это был студент с курса постарше, да и с другого потока, Цветков Михаил, один из лучших, или, вернее сказать, один из самых нормальных студентов этого ублюдского места. Он был умным, тихим и добрым, и поэтому был в основном незаметным для многих, но притягателен для таких ущемленных, как Гвоздёв и его компания.       — Чести многовато для такого как ты, — тихо ответил Миша, но его всё равно услышали.       — Чего ты бля там бормочешь? — Кирилл схватил его за ворот и поднял одним резким движением. Он был злее и сильнее Цветкова, а ещё наглее и беспринципнее.       — Говорю, заразиться от тебя слабоумием боюсь, когда рядом с тобой прохожу, — фыркнул ему в лицо Цвектов, задирая голову назад, чтобы посмотреть прямо в глаза обидчику.       — Ах ты сукин сын! — Кирилл тут же кинул его на пол, и Паша как в замедленной съемке видел, как он уже заносит ногу для удара.       — Э-эй! — Олег рыпнулся вперёд, растолкав всех в миг и отталкивая Гвоздёва в сторону, — совсем поехавший уже, э? — Он ужасно вспылил и уже тяжело дышал, а его щеки разгорелись от невероятной злости. Паша тут же встал с ним рядом, загораживая Михаила, потому что остальные члены Гвоздёвской компании отступать не собирались.       — Вы совсем ёбу дали избивать кого-то прям посреди колледжа? — Заорал Егоров, напряженно цокая.       — А что, если бы не в колледже было бы норм? — шепнул ему Пашка. Олег потупился.       — Бля… Вообще избивать кого-то не норм! Мозгов не хватает конструктивно ответить, так ты теперь ногами замахиваешься? А ты бы этими ногами на хуй бы сходить не хотел?!       — Ты, Егоров, знаешь слово «конструктивно»? Ебааать, скоро мир рухнет, — Гвоздёв отряхивался, а его парни помогали ему подняться.       — Ебало своё завали, если рухнет, то только на тебя, и не жалко будет, никто и не заметит, только вонять потом будет от количества скопившегося говна, — фыркнул Паша.       — Слыш, мудозвон!... — Только этот отмороженный хотел к ним подойти, как из-за угла вырулил завуч своей неспешной и кривой походочкой.       — Что тут происходит за балаган?! — Он тут же начал с высоких нот своим скрипучим голосом.       — «Балаган», кто-то до сих пор говорит так… — пробубнил Олежа, щелкнув пальцами.       — А ну рассосались по аудиториям! — Завуч замахал на столпившихся парней своими трясущимися сморщенными руками.       — Мы ещё увидимся, пиончик, — прорычал Кирилл, оглядываясь и скалясь.       Паша помог Мише подняться, а Олег поднял и отряхнул его сумку.       — Спасибо, конечно, но можешь не стараться, я перестал уже после раза пятого, — Цветков невесело улыбнулся.       — А сколько всего было? — Нахмурился Бурчук.       — Честно, сбился уже со счёта, — светловолосый парень принялся зачёсывать волосы за уши, а потом мять край своего свитера.       — И так каждый раз?! — Ужаснулся Олежа, заваливаясь на Пашу и перекидывая тому руку на плечо, тут же принимаясь постукивать по нему пальцами.       — Бывает, что так, бывает, просто позадирают, бывает и похуже, — Миша неловко пожал плечами и отвёл взгляд в сторону, не зная, куда деть руки, неловко переминался.       — И ты никому не говоришь? — А вот парни не чувствовали никакой неловкости и заваливали бедного Михаила вопросами.       — Говорил по началу, был бы толк… — тот накинул сумку на плечо и ещё немного потоптался, — Ладно, парни, спасибо что выручили… Вы же Павел Бурчук и Олег Егоров, да? — Он поднял на них дружелюбные и большие глаза, наполненные тихим смущением, неловкостью и благодарностью.       — Эт мы, да, эт мы, — они нестройно покивали, Бурчук почесал за ухом.       — Спасибо ещё раз, — только Миша собрался развернуться, как Паша его окликнул:       — А тебе, может, в медпункт сходить?       — Не, спасибо, всё нормально, было не так уж и больно, — Цветков снова неловко улыбнулся и, помахав друзьям на прощание, направился куда-то к своей аудитории.       Народ уже рассосался и не было больше вокруг глазеющих и зевающих.       — Ну и бодрое утро, — хмыкнул Олег.       — И не говори… Как-то я очень… Ахуел, мягко говоря, — кивнул Паша, пиная какой-то клочок бумаги, валяющийся на полу.       — Мишка хорошо держался рядом с этим куском говна, но на деле он такой…       — Цветочек? — Бурчук поднял бровь.       — Как бы странно это ни звучало, но да, — Олег выглядел очень озадаченным. Его всегда напрягала и бесила несправедливость, особенно по отношению к очень безобидным и милым людям, — я пиздец ахуел, что Гвоздёв так может… Сколько он уже его задирает так? Ещё и бьет. И унижает. Ладно глумиться, это словестная перепалка. Но бить… Так же можно и до крайности довести, — он помотал головой с очень серьёзным и встревоженным выражением лица, цокая языком чуть ли не через каждое предложение.       — Ты прав, но… И Миша же не глупый парень, вряд ли он будет делать с собой что-то из-за какого-то мудозвона Гвоздёва, — Паша пожал плечами и почесал за ухом, раздумывая.       — Да, я думаю, ты прав.       Парни замолчали и наконец двинулись с места. Но тут Павел почувствовал какой-то взгляд на себе. Он заозирался, абсолютно не боясь быть замеченным, и столкнулся с серьезными и холодными глазами ученика старше на пару курсов. Пашку аж передёрнуло.       — Э, Олеж, — тихо шепнул он лопоухому.       — М?       — А Дегтярёв-то пялит на нас.       — Э, да, где? — Тут уже Олег заозирался с открытым ртом, пытаясь высмотреть этого сурового и молчаливого судента.       — Да вон, — и теперь они втроем играли в гляделки. Их разделяли какие-то десять метров, но почему-то у Паши шум коридора пропал, и образовался какой-то вакуум. Он не понимал, ему было страшно, неловко, смешно или всё одновременно. Стас тоже смотрел на них практически не моргая с каким-то непонятным выражением лица.       — Может он смеётся над нами? — Предположил Олег, щелкая пальцами, словно подбирая варианты.       — Ты видишь, чтобы он ржал?! — Возмутился Паша и пихнул друга в бок.       — Э, бля, да, на улыбку не похоже. Тут Стас приподнял брови вверх, и парни поняли, что он вполне мог их слышать.       — Бля, пойдем, а, а то мне как-то неуютно. Ещё сожрет сейчас, — пробормотал Олежа.       — Да уж, пойдем… — Паша не отводил взгляд до последнего, пока ему не нужно было слишком заметно поворачивать голову в сторону Дегтярёва, чтобы держать с ним зрительный контакт.       — Ух, у меня аж мурашки по спине! Какой же он жуткий, — Олег шумно встряхнулся и поёжился, высовывая язык как собака.       — Да, тёмная лошадка такая… — как-то отстранённо добавил Паша.       Они дошли до своей аудитории и уселись, вытягивая ноги и продолжая болтать о чём-то своём. День начался напряжённо, но они оба надеялись, что дурацкая шарагская рутина утащит их от гнетущих мыслей о Гвоздёве и, как ни странно и Дегтярёве, наглый образ которого не хотел выходить у встревоженного Пашки из головы.

***

      — Чего смурной такой? — Послышался сзади голос.       — М? — Стас обернулся, дергая плечом.       — Смурной и рассеянный, — хохотнул парень, поднося ко рту сигарету, — прикурить не найдется?       — Ага, — Дегтярёв протянул тому зажигалку. Это был Дима, его коллега с подработки, и по совместительству старый друг из детдома.       — Так чё случилось-то? — Дима давил в себе смешки, присаживаясь рядом со Стасом на бордюр. Их смена только закончилось и настало время уборки, но они могли позволить себе сделать небольшой перекур.       — А, да так… Драка в шараге была сегодня. Толпой парня одного избивали, а потом два других вмешались, — он затянулся.       — Ну и? Вроде ничего странного, вполне естественно для такой убогой шараги как наша, — Дима затянулся тоже.       — Да, вроде да, но просто как-то… Не знаю, — Стас тряхнул головой, вытягивая ноги и хрустя коленками, — я дежавю словил какое-то.       — А-а… Ну, всякое бывает, — пожал плечами Дима, морщась от звука, не особо будучи заинтересованным в ситуации.       — Ага, — хмыкнул Стас, чутка улыбнувшись беззаботности своего коллеги, снова глубоко затягиваясь и дергая плечами, — бывает.

***

      Ночь опустилась на город, пеленая всех жителей, укутывая их в прохладный октябрьский ветер. Этот день закончился, давая небольшую передышку перед новым, неизвестным, где снова надо будет куда-то бежать, что-то делать, что-то решать, выбирать, чем-то жертвовать, с чем-то смиряться, идти против чего-то, навстречу чему-то и чего-то избегать. Для кого-то следующий день был подарком, сюрпризом, символом чего-то нового и обязательного радостного. Кто-то, как исследователь и искатель, был готов открывать новые горизонты и принимать этот мир таким, какой он был. Кто-то продолжал свою борьбу изо дня в день, и следующий день означал следующую битву, потери и травмы. А кто-то просто жил, просто жил день как получалось, просто проживая всё предыдущие, нынешние и совершенно не думая о завтрашнем. Но звёзды мерцали, луна выплывала из-за облаков, оповещая о середине ночи, а значит, что и новый, следующий рассвет, не похожий ни на один предыдущий, не за горами.