Слушая тебя

Макс остался лежать на кровати после того, как его парень вышел и ушел в душ, не сказав ни слова. Грудь все еще вздымалась, когда дверь закрылась. Сердце колотилось, пока он пытался дышать глубоко — чтобы восполнить то, что не мог, когда рука сжимала горло, перекрывая воздух. Тело болело. Жгучая боль внизу была до отвращения знакомой. Дорожки от слез, которые он не смог сдержать, теперь горели на щеках. Его парню это нравилось, Макс знал. Так же, как нравилось душить и унижать. Но ничего. Было бы ничего, если бы он хоть что-то сказал потом. Или вытер слезы. Или поцеловал. Сказал бы, что он молодец. Но нет, эта часть не важна. Он получил то, что хотел, — хороший оргазм. Остальное не его проблема. Он хороший парень. Он не делает Максу больно — ну, кроме секса. Но Макс знает, что заслуживает этого. Чтобы ему делали больно во время секса — за его невысказанные, больные, отвратительные фантазии. Это справедливо. Это нормально. Может, он был даже жестче обычного потому, что у него был плохой день на работе и он злился на коллегу. Макс услышал, как вода перестала литься. Парень закончил. Скоро его очередь. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, медленно выдыхая. Вытерся, как мог, своей футболкой, мысленно готовясь к тому, что скоро надо будет вставать. Сесть и пойти будет больно, но ничего, он переживет. Не в первый раз. И, наверное, не в последний. Он сел на край кровати, потом встал. На секунду закрыл глаза, когда закружилась голова. Ничего, просто дыши, — напомнил он себе. Когда стало относительно нормально, подобрал их грязную одежду и пошел к комоду — взять чистое белье, надеть после душа. Парень не сказал ни слова, когда они встретились в коридоре. Он вообще не из тех, кто разговаривает после секса. Обычно быстро моется и ложится спать. Макс уже привык. И знал: сегодня лучше даже не пытаться заговорить. Может, завтра, когда у него будет день получше. Закинув грязное белье в стиралку, Макс залез в душ и открыл кран. Выставил воду почти обжигающе горячей. Сначала вымыл голову, потом тело, стараясь не обращать внимания на пульс, который постепенно учащался, и на удушающий пар, заполнявший комнату. Через мгновение он выключил воду и оперся о стену, пытаясь отдышаться. Ладонь прижалась к груди, будто могла замедлить бешено колотящееся сердце. Не работало. Надо выйти, пока не началась паника. Макс вылез из душа, открыл маленькое окошко в стене, впуская воздух, и вцепился в раковину. Костяшки побелели от давления, пока он заставлял себя дышать — медленно, спокойно. Хорошо, что он не видит себя в зеркало. Наверное, выглядит нелепо. Чуть не умирает от какого-то пара... Гребанный слабак. Пилот Формулы-1... Шутка, а не пилот. Он простоял так несколько минут, пытаясь вернуть контроль над телом — чтобы хватило сил вытереться и выйти. Когда тело наконец согласилось подчиниться, он вытерся, надел белье, почистил зубы и вышел из ванной. В коридоре стало легче дышать. Воздух больше не пытался раздавить. Но сердце все еще было быстрее, чем хотелось бы. Он начал сканировать взглядом гостиную в поисках рюкзака. Там стетоскоп. Быстро проверить, что всё в порядке, — сказал он себе. Он знал, что всё хорошо. Сердце в порядке — проверяют перед каждым сезоном. Но иногда это было нужно. Для комфорта. Он знал это, даже глубоко внутри. Комфорт, которого не давал никто и ничто. Парень знал про стетоскоп. Знал про эту его странность — слушать собственное сердце и любить, когда слушают другие. Но ему было всё равно. Потому что его это не заводило. Он даже не хотел пробовать. Так что с тех пор Макс старался при нем стетоскоп не доставать — чтобы не было неловко обоим. Но сейчас его нет. Наверное, уже спит. Можно позволить себе маленький сеанс заботы о себе. Быстрый. Потому что очень надо. Он увидел рюкзак на диване. В голове проигрался момент, как он уронил его там, когда пришел домой. Он таскал стетоскоп с собой практически везде, хотя пользовался им редко — только дома или в запертых номерах отелей. Просто нравилось знать, что он рядом. На случай, если понадобится. Макс поморщился, садясь на диван. Он забыл про жгучую боль, пока стоял, но теперь она напомнила о себе. Он откинул голову назад, закрыл глаза, подождал, пока боль утихнет, и осторожно подложил подушки на один край дивана, чтобы лечь удобно, когда достанет стетоскоп. Сколько бы раз он ни открывал рюкзак, зная, что сейчас достанет этот инструмент, — момент всегда был особенным. Достать футляр, открыть его и увидеть, как внутри ждет красивый темно-синий с серебром стетоскоп. Макс осторожно взял его, убрал футляр обратно в рюкзак и — помня о чувствительном месте — медленно лег, чуть повозился, устраиваясь поудобнее. Когда всё встало на свои места, он закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул ртом. Положил стетоскоп на живот — пусть подождет еще немного. Сначала он прижал ладонь к груди, пальцы автоматически нашли ту самую точку, где сердцебиение чувствовалось лучше всего. Пульс замедлился после той почти-паники. Сейчас снова начинал учащаться — от предвкушения, что его послушают. Он любил чувствовать сердцебиение кончиками пальцев. Его всегда поражало, что можно ощутить такой мощный орган, просто прижав руку к нужному месту на груди. Несколько минут он просто чувствовал свое сердце. А потом решил, что пора его послушать. Поднял стетоскоп с живота, вставил амбушуры в уши, выбрал точку аускультации — и приложил мембрану чуть ниже левого соска. Четкий звук кровотока и открывающихся-закрывающихся клапанов заполнил уши. Разум успокоился мгновенно. Всё плохое ушло, забылось. Вот за что он это любил. Просто слушать мягкое «тук-тук», чувствовать сердцебиение на животе другой рукой и отключаться от всего мира. Становиться единым целым со своим сердцем. Макс не считал себя особо сентиментальным. Но слышать свое сердце и думать о том, что оно бьется без остановки 27 лет, — иногда пробивало на эмоции. Это было то, что всегда было с ним. С тех пор как маленьким ребенком он впервые обнаружил, что в груди что-то движется — он проводил каждую ночь, пытаясь это почувствовать. Постоянно думал об этом. Это движущееся что-то. Воспоминание заставило улыбнуться. Маленький Макс бегает по дому и вдруг чувствует, как в груди что-то быстро-быстро движется. Бежит к маме рассказать. А мама объясняет: это движущееся что-то — его сердце. Мотор его тела. И он должен хорошо заботиться о нем. Тогда всё и началось. Его любовь к нему. Его благодарность. Макс смахнул слезу, пока не набежали новые. Надо думать о чем-то другом, потому что воспоминания из детства всегда его добивали. Он подумал о картинге. О том, как чувствовал бешеный пульс во время квалификационных кругов, стартов, борьбы с соперниками. Пришлось научиться не отвлекаться. «Сердечные дела оставляй на потом» — потому что цель была побеждать любой ценой. И он  откладывал это на потом. Но желание и мысли никуда не делись. Даже в Формуле-1. Он всё еще чувствовал это — в квалификации, на старте, в борьбе. Он не мог игнорировать бешеный ритм. И если честно — не хотел. Потому что это был огромный мотиватор. Машина. Мотор машины. Он сам. И его мотор. На гонках они становились одним целым. Боролись за одно: победу. На трассе он выигрывать умел. Доказывал это уже много раз. И сейчас очень хотел бы выиграть в жизни тоже. Найти кого-то, кто любит сердце так же, как он.