Род Блад. Том I

Пробуждение было странным. Боли не было — и это как раз настораживало сильнее всего. После смерти, после удара, после этого ледяного зависания на Грани я ожидал чего угодно: тошноты, судорог, раскалывающейся головы, хотя бы глухой ломоты в костях. Но вместо этого — пустота. Тело ощущалось ватным, будто я надел чужой тесный костюм и забыл, как в нём двигаться. Я лежал на холодной каменной плите, уставившись в такой же холодный потолок, и первые секунды просто прислушивался к себе, ожидая, что сейчас меня накроет паника. Не потому что я истерик — просто так работает мозг, когда мир внезапно ломается. Паники не было. Я поднял руку, посмотрел на ладонь, сжал пальцы в кулак. Рука была не моя — тоньше, меньше. Детская. Не младенческая, нет, но всё равно чужая. Кожа гладкая, суставы ещё не “пожившие”, ногти аккуратные, будто у меня внезапно появилась привычка следить за собой… или чья-то привычка стала моей. Ну привет. Взрослый мужик в теле десятилетнего аристократа. Я попытался встать. Получилось не сразу: координация сбоила, ноги подламывались, и меня шатало так, будто я неделю пил не просыхая и только сейчас вспомнил, что такое вертикальное положение. Но потом тело всё же вспомнило простое — стойка, равновесие, дыхание — и я, пошатываясь, выпрямился. Комната оказалась ритуальным залом. Каменным, без окон, исписанным фигурами так, будто кто-то решил укротить пространство письменами: пентаграммы, гексаграммы, круги, треугольники, связки рун на полу и стенах. Камень был старый, напитанный магией до состояния “живой поверхности”, и от этого чуть вибрировал, как металл под пальцами, когда по нему проходит ток. Я видел всё это впервые — и одновременно понимал, что уже видел сотни раз. И тут память догнала меня. Удар. Темнота. Тишина. Холод. Грань. Зависание. Ощущение, будто меня держат между “уже” и “ещё”, будто мир не успел поставить печать “закрыто” и оставил меня в черновиках. Потом — тяга, рывок, и я, как серый светящийся шар, лечу сквозь что-то, что не похоже ни на расстояние, ни на время. Слишком быстро, чтобы думать, и слишком долго, чтобы не успеть испугаться. А затем — чужое тело. Новый воздух. Новый вес. Меня зовут Арториас Блад. Имя, конечно, звучит так, будто меня должны бояться уже по паспорту. Жаль, паспорт никто не выдаёт. Зато, подозреваю, выдадут список долгов, обязательств и традиций — причём сразу в двух экземплярах. Собственное имя возникло не как озарение, а как факт, который всегда был рядом. Будто я просто вспомнил что-то после тяжёлого сна. Эмоций действительно почти не было — только ясность и лёгкий внутренний холод. Было ощущение, что мир принял решение без моего согласия, и теперь мне остаётся только понять правила, прежде чем меня ими раздавит. Откуда я это знал? Часть — из памяти мальчика, в чьём теле я оказался. И тут же, почти сразу, из глубин сознания пошли другие знания — не его и не мои. Сложные, структурированные, как аккуратно уложенные папки: основы ритуалистики, этикет старых родов, фрагменты языков, карты влияния, намёки на договоры и долги. Я смотрел на фигуры на полу и понимал не только “что это”, но и “почему так”, и “чем это может кончиться, если ошибиться”. Память предков. Ритуал, проведённый здесь, сработал. Почти как надо. Всё, что участники успели запаковать в сознании, всё, что смогли удержать и передать, досталось мне. Только вот род Блад никогда не славился менталистикой — и это чувствовалось сразу. Память приходила обрывками, не всегда последовательно, иногда противоречиво. Один предок уважал Министерство, другой презирал его как бесполезный клуб бюрократов — и оба были уверены в своей правоте, потому что у каждого в голове были свои примеры, свои цифры, свои “доказательства”. Один и тот же текст в разных головах стал разным знанием. Один и тот же враг в разных воспоминаниях выглядел разными гранями. Один и тот же ритуал вспоминался то как “классика”, то как “опасная самодеятельность”. Я стоял в ритуальном зале и вдруг отчётливо понял простую вещь: этим воспоминаниям нельзя верить слепо. Их придётся проверять. Всегда. Иначе я не выживу — потому что ошибки здесь стоят не денег и репутации, а жизни. А потом пришёл вопрос, который всё это время стоял рядом и ждал, пока я перестану разглядывать стены. Как здесь оказался я? Ответа не было. В памяти рода — тоже. Ритуал не предполагал “чужую душу”. Я не чувствовал внутри никого, кроме себя. Возможно, прежняя душа не выдержала силы и ушла дальше — и моё зависание на Грани стало тем самым “зазором”, куда мир смог меня протолкнуть. Возможно. Но сейчас это не меняло главного. Я здесь. Я жив. Я Блад. И мир вокруг был слишком реальным, чтобы это можно было списать на бред умирающего. Кинку появился неожиданно — тихо, как умеют только домовики. Большие глаза смотрели на меня так, будто он уже несколько лет держался на одной-единственной надежде и не был уверен, не рухнет ли она прямо сейчас. — Молодой господин… — голос у него дрогнул, но он удержался. — Вы последний в роду. Горе Кинку нельзя описать. Кинку скучает по членам рода. Я кивнул, чувствуя странное двоение: часть меня хотела отстраниться, назвать это “не моей трагедией”, но другая часть — та, что держалась на родовой магии и чужой памяти, — воспринимала слова домовика как личную потерю. Чужую — и уже не совсем чужую. — В маноре всё в порядке? — спросил я и сам удивился формулировке. Не “где я”, не “что случилось”, а сразу — “скрепы”, “скрытность”. Это говорил не офисный клерк из XXI века. Это говорил кто-то другой — и это был я же. — Да, молодой господин. Пространственные скрепы крепки. Заклинание скрытности цело. — Кинку сделал паузу. — Кинку может отнести молодого господина наружу, если молодой господин пожелает. Вот она. Важная точка. Если домовик может — значит, я не “заперт”. Не буквально. Не как в тюрьме. Я могу увидеть мир. Могу выйти. Могу даже сделать это сегодня. Вынести тело наружу, как посылку, и вернуть обратно. Но в голове уже поднялась другая мысль: а если там барьеры? а если там ловушки? а если кто-то ищет? а если Кинку не успеет? а если… Список “а если” был бесконечен. И в этом списке была очень удобная штука: оправдание. — Пока рано, — сказал я и услышал, как это звучит. Разумно. Холодно. Практично. И очень… трусливо. Кинку не спорил. Он вообще редко спорил, но я знал — он понял. — Молодой господин сможет покинуть манор когда пожелает, — осторожно сказал он. — Но молодой господин должен уметь вернуться. Домовика могут остановить. Барьеры. Заклятия запрета. Купола. Иногда даже домовика не пускают. Я кивнул. Вот это — правда. Даже если Кинку может принести меня куда угодно, мир не обязан позволять ему сделать это всегда. В магическом мире есть блокировки. Антиаппарационные поля. Барьеры, которые режут пространство. Места, где домовика “отталкивает”, как водой отталкивает масло. И на случай, если Кинку вдруг не будет рядом, я должен уметь сам: аппарировать, открывать врата, знать ключ и координаты входа. — Перенеси меня в спальню, — сказал я. — И принеси еды. Любой. Я всё равно сейчас съем что угодно, даже если это аристократический овёс для пони. Кинку исчез, и через миг я оказался в своей комнате — уже не в ритуальном зале. Голый, как новорождённый, но с ощущением, что меня не родили — меня переложили. Аккуратно, без спроса и с припиской “в дальнейшем претензии не принимаются”. Я смыл с себя липкие остатки ритуала, привёл тело в порядок, надел домашнюю одежду, поел на автомате и лёг спать. Не потому что хотел, а потому что тело требовало. И, как показала практика, спорить с телом в этом мире — плохая стратегия.