Растворяя в строках и горести, и счастье

      Фаенон не любит говорить о своём доме почти так же сильно, как и вспоминать его.       Дело не в том, что он не любил маленькую деревню, сокрытую от чужих и божественных глаз полями пшеницы. Просто стоило ему вспомнить, стоило увидеть колосок, который неразрывно связан для него лишь с одним единственным местом, как он ощущал, будто сердце его пронзает огромный меч.       Поэтому он не любил говорить о своём старом потерянном доме. Не в силах отринуть его, но и не в силах принять и смириться с тем, что с ним случилось.       Но наедине с собой, в тишине ночи, скрывшись даже от бдительного ока Аквилы в собственных покоях, он позволял себе помнить.       О цвете волос матери, который он не унаследовал, и длинной тяжёлой растрёпанной косе. Об её крепких руках, сияющем игривой сталью взгляде и звонком, ласково-насмешливом голосе, когда она рассказывала ему, что отец её был настоящим гигантом среди мужчин и, если её сыну повезёт, то ростом он пойдёт в её род.       Отец обычно на это фыркал или вовсе не обращал внимание. Но кидал на жену тот самый взгляд с приподнятой бровью, громче любых слов вопрошающий "тебя что-то не устраивает, любовь моя?", и Аудатта ничего не могла поделать со смехом.       Фаенон с тупой болью в сердце понимает, что больше не может вспомнить, начинался ли её звонкий смех с громкого вздоха или заканчивался сиплым выдохом.       Отец его и правду был невысок. Даже его жена возвышалась над ним на целую половину головы. Фаенон помнит, что порой деревенские мужики беззлобно шутили над его отцом, спрашивая, как ему удалось заполучить такую роскошную женщину? Наличие ребёнка этой самой "роскошной женщины" их рядом не смущало. Наоборот. Говорить, какая его мать красивая и смотреть как всё больше и больше морщится детское личико было их любимым занятием.       В детстве это казалось ему самым отвратительным на свете вместе с историями Кирены о принцах и принцессах, где любовь возникает с первого взгляда и длится всю жизнь.       Мама при первой встрече приняла его отца за женщину и сбежавшую наложницу.       А он принял её за горную разбойницу и хотел отравить.       И каким-то образом они полюбили друг друга.       (И умерли в один день.)       Наверное, благо, что больше никто в мире о ней и не знает. О тихой маленькой деревне посреди ничего и сокрытой, кажется, самим Оронис в самом сердце безвременья. Всё, что знает мир об Элизии Эйдес это то, что там родился Фаенон, Златиус, Освободитель и герой Охемы.       (Каослана похоронен в выжженной земле и прахе всех тех, кого любил.)       Ему и не надо знать больше.       Некоторые секреты Фаенон даже не пытается хранить, они минуют людской взгляд, оставаясь сокрытыми благодаря Загрею, никак иначе, наслаждающемуся тем, как простые смертные и полубоги не видят очевидное.       А какие-то он скрывает изо всех сил, не зная, что ему делать, если их раскроют.       Это не должно было быть секретом.       Этого вообще не должно быть.       Он не был создан для писательства.       Если сейчас его невозможно представить никем другим, кроме воина, то в детстве, когда желания и мечты ребёнка сменялись с положением солнца в небе, семья и близкие видели его таким же фермером, как все они, охотником, как его мать, оберегающим их дом от редких хищников, забредающих на запах покоя и беззащитности, торговцем, как те немногие, кто покидает их дом, чтобы отправиться в путь и вернуться назад с деньгами и историями.       Но никогда рассказчиком, писателем, как его отец.       (Эта роль всегда принадлежала Кирене.)       Хотя его отца нельзя назвать писателем в полной мере. Ведь ни одна из книг Иеронима не была увидена кем-то за пределами их деревни и не была запечатлена ни на вечном камне, ни на почитаемом свитке.       Лишь слова были их обличием.       И деревянные дощечки, но этого удостаивались лишь немногие его истории, которые они слишком любили, чтобы вообразить, что хоть слово из них будет изменено.       Вечером, днём, да даже утром в далёком детстве, когда из дел на день было лишь спать и не мешать взрослым, он и Кирена излишне быстрыми детскими шагами подбегали к отцу, который плёл что-то, тихо напевая. Его голос был мелодичен, но глух, а руки, что по праву считались создателями лучшей ткани во всей деревни на зависть всем соседкам, никогда не были покрыты ранками от долгой, монотонной работы с пряжей. Иероним тут же отвлекался, пускай и не отводил своих лунных глаз от дела, но Фаенон знал, что в этот момент всё внимание их отца, каким бы эфемерным оно не казалось, принадлежит ему и сестре.       Он редко просил его рассказать им историю.       Кирена всегда была быстрее него.       Иероним хмыкал. Осторожно убирал пряжу, чтобы не испортить и не испачкать свой труд, и, когда его слабое тело ещё могло вынести их вес, поднимал каждого ребёнка, сажая рядом с собой. Кирена, всегда жадная до любого проявления внимания, вцеплялась в его ногу крепко, намертво, ясно давая понять, что отцепить её можно только с одеждой, она прижималась к боку взрослого, пока вторая её рука крепко, так же хватко держала руку Фаенона.       В детстве он никогда не мог понять, почему его сестра так любит цепляться за него и родителей.       (Лишь годы спустя он осознал.       Кирена не была его сестрой ни по крови, ни по роду, хотя и он, и его родители сражались бы с тем, кто посмел сказать подобное.       Но когда-то давным-давно она не была постоянным его спутником, той, с чьего храпа начинался его день, заканчиваясь тихими, скрытыми от ушей родителей, шепотками секретов и впечатлений.       Это было так давно, что он и не помнит этого момента.)       Отец убирал с лица свои длинные пряди белых волос, совершенно не беспокоясь, что его дети увидят во всей красе десятки шрамов, которыми исполосовано его лицо и, пускай буднично, но строго, говорил, что их ждёт лишь одна история, а потом им придётся развлекать себя самим.       Они кивали быстро и резко, смотря горящими нетерпением глазами.       Отец усмехался так, как умел, наверное, только он. Смеясь над ними, но так нежно, так любяще, что не возникало даже желания обижаться.       И начинал историю.        (– И о чём же вы хотите услышать?       – О любви!       – О битве!       – Нет!       – Нет! В прошлый раз была твоя история!       – И что? Это лучше, чем в сотый раз слушать про твои глупые войнушки!       – Что?! Неправда! Это твои истории о принцах и принцессах глупые!       – Нет твои!       – Нет твои!       – Нет!..       – Истории только о войне или только о любви были бы одинаково скучны. Вместо того, чтобы спорить какая из двух скучных историй лучше, может предложите, что бы могло сделать по-настоящему интересную историю таковой?       – ...Если бы в ней были интересные испытания?       – Пусть в ней будет красивая главная героиня и счастливый конец!       – Нечестно! Ты назвала два!       – Отец не давал ограничений! Верно?       – Хах, ты абсолютно права, милая.       – Тогда!.. Тогда в этой истории будут ещё и крутые монстры! Можно? Можно, можно?       – Хмф, хорошо, на их фоне моя героиня будет ещё краше.       – Я не у тебя спрашивал!       – Хорошо. А теперь тихо. Хорошие истории любят тишину.       – Да, отец!       – Что я сказал?       – Ой.)       Иероним всегда считал, что истории живут дольше и идут дальше людей.       Поэтому, когда (Каослану) Фаенона, добравшегося до Охемы, признали Златиусом и выделили личные покои, когда он больше не мог пачкать слезами застиранные чужими руками простыни, когда его голос охрип шептать имена тех, чей прах смешался с пеплом от полей пшеницы, он понял, что среди его песни скорби не хватает одного имени.       Эльпида.       Эльпида, которой не было в деревне, когда она горела.       Весёлая, взрослая девчонка с мечтами слишком большими для их тихого дома. И с родителями и братьями, излишне опекающими свою самую младшую и единственную дочь и сестру. Многие покидали Элизию Эйдес, чтобы вернуться с тяжестью жизни и похоронить себя в земле, знавшей ещё их предков или умереть в погоне за мечтой в чужом краю, но мало кто сделал это как она. Без сборов, без тёплого, полного благословений от родных, прощания, с горящим сердцем и пустым кошелём.       Если бы буйный нрав Эльпиды был бы менее известен, они могли бы начать всерьёз беспокоиться о ней, но нет. Это была её пятая попытка за год покинуть дом. Даже братья перестали пытаться догнать её среди лесных троп и пыли дорог. Лишь родители продолжали взволнованно увещевать об очередном побеге дочери.       Который мог бы стать её спасением.       Это было тем, что заставило Фаенона впервые за месяцы бездумных тренировок и погребальных молитв выйти из дома по собственному желанию.       Когда Золотой Ткач, слишком внимательная к нему, к деревенскому мальчику с золотом в жилах, спросила его, случилось ли что-то, он не смог ответить ей правду. Не смог сказать, что бегал по Охеме, спрашивал у забредающих или решивших осесть торговцев о девушке с чёрными волосами и горящими скорбью глазами, избегая взгляда волнующихся за молодого героя Триббиос. Госпожа Аглая не настаивала.       (Иногда он хотел, чтобы она это сделала.)       С этого всё и началось.       Он был один. Случайно занесённый южными ветрами в прекрасный сад колосок, проросший на незнакомой почве. Как он мог надеяться, что, даже обойдя каждую улочку, протиснувшись в каждый закуток и опросив каждого торговца, сможет узнать что-то о ней? Что его мольбы не будут забыты теми же людьми, которые давали ему клятвы и обещания, как только ночь сменит день, и сон сотрёт все малозначительные печали ушедшего сегодня?       Его отец как-то сказал, что люди более охотно сочувствуют и делятся печалями выдуманных или давно умерших, чем живых людей.       (Мама сказала, что он просто депрессивный старик.       Кирена рассмеялась, а Каослана, прикрыв рот, захихикал.       Отец ничего не сказал. Лишь продолжил смотреть на неё, держащую сидящих на её сильных плечах детей с лёгким, но фатальным очарованием.)       (Каослана) Фаенон всегда был хорошим учеником.       Он долго думал над сюжетом, вырисовывая слова и идеи в грязи, чтобы тут же стереть их, как только рядом послышатся шаги или еле слышное шуршание золотых нитей, прежде чем раздобыть несколько восковых табличек и десяток папирусов. Конечно, использовать теле-табличку было бы намного проще, но это чудо работало благодаря благословению Леди Аглаи, поэтому Фаенон не решался создать там даже одну заметку. Он писал ночами, сначала на восковых табличках, создавая предложения, переосмысливая их, меняя, улучшая или ухудшая, чтобы стереть всё и начать сначала. И лишь когда получившийся абзац его полностью удовлетворял, он смел выводить его чётким, лишённым всякой индивидуальности, почерком на папирусе. А днём с мешками под глазами шёл тренироваться, учиться и помогать Охеме.       Хотя, если ему удавалось найти свободную минутку в своём плотном сверх всякой меры графике, то он бежал к себе, где, по заверению Госпожи Аглаи, которая всё же оставляла своим людям чувство уединённости, нет нитей.       На написание "Вслед за поляной ирисов" ушло четыре месяца.       Это была, объективно говоря, не самая большая история. И не самая оригинальная.       Она и не должна была такой быть. Её цель была в другом.       "...Колени Эльпис подкосились. Она пала на землю, горячую и седую от пепла, умоляя титанов о том, чтобы это была лишь пыль. Глаза, полные невысвобожденных слёз, взирали на пожарище, что было её деревней.       Не могла эта груда обожжённых камней быть пристанью мельника, что стояла ближе всех к мельнице, ныне обращённой в прах. Не могли эти развалины быть школой для детей, где юная учительница с нежной и лукавой улыбкой       приглашала её на урок. Не мог этот пустырь быть местом, где жили её братья, родители, она сама. От всего — ничто.       Стоя в пепле и прахе, Эльпис безутешно заплакала."       Самым сложным было придумать другие имена и описания. Он не мог просто описать свой дом, вот так представить на общий суд могильник его дома... Поэтому это была просто деревня. Одна из многих. Рядом с лесом, рекою и полями, пускай и не такими обширными как поля Элизии... Это было просто место. Место покоя. Уничтоженное, как и многие другие, чёрным течением.       Он описал Эльпиду довольно подробно и близко, как ему кажется, и хоть он изменил её имя, но описание внешности оставил неизменным, надеясь, что, возможно, кто-нибудь сможет увидеть ожившую с полотна пергамента героиню в реальности. История начиналась с тихой жизни в деревне, очередная ссора, очередной побег...       И вот уже в жизни не осталось ничего привычного.       (Фаенон знает это даже слишком хорошо.)       Эльпида хотела стать актрисой. Играть на площадях в больших городах, чтобы сотни людей рукоплескали ей, отбрасывая все свои дела и невзгоды, топя её в цветах и монетах. Она верила, что актёрская труппа, кочующая по небольшим городам и забредавшая в тот, что был близок к их деревне, слишком мала для её таланта.       Которого, по мнению отца Фаенона, у неё не было.       (Возмущённо раскрытые карие глаза, красное от злости лицо и приоткрытый в тщетном подборе слов рот.       Каослане было пять, а Эльпиде двенадцать, и он не совсем понимал, что такого сказал его отец, но, по наворачивающимся на глаза старшей девочки слезам, понял, что тот повёл себя очень грубо. О чём он, нахмурившись, и сказал, дёрнув отца за длинную прядь волос, свисающих у виска.       Кирена, сидящая на корточках у забора, отвлеклась от ловли ярко голубой бабочки и захихикала, чем спугнула последнюю.       Раздался недовольный девичий возглас.       Тихий детский смех.       И усталый взрослый вздох.)       Поэтому, конечно, она мечтала выступать в Охеме. По крайней мере, Фаенон так думал.       И из этого и состояла вся история.       Из быстротечных абзацев радости, горя, на описания которого не хватит и сотни страниц, и пути, который закончится, когда на усталое лицо героини падут лучи света Кефала.       Но Фаенон знал, что этого недостаточно.       Он никогда не любил сочинять истории. Но Каослана любил тех, кто дышал этим.       Отец занимался их образованием, так что ему и сестре не было нужды ходить в школу, особенно когда сама учительница в деревне - бывшая ученица отца. Читать, считать, писать и сочинять, всё это было строго вложено в их непоседливые головы. Но всё же Иероним больше занимался с Киреной, так же как Аудатта чаще тренировала своего сына в бое на мечах.       Каослана любил попросить у матери полчаса отдыха, которого она ему не давала в любое другое время, и бежал домой. Там за столом сидели двое, сочиняя, создавая, созидая что-то, лишь им зримое. Кирена тут же поворачивалась к нему. Она всегда поворачивалась к нему с сияющими жизнью и страстью глазами и чуть отсаживалась от отца, образуя место. Иероним же убирал волосы на другое плечо, прекрасно зная, что щекотка веселит только его дочь и просто раздражает сына. Каослана нетерпеливо садился, всматриваясь в начерченные на табличке слова, словосочетания, образы и вслушивался в бурный поток фантазии двух безмерно дорогих ему людей.        (– ...А потом она проглотила улитку!       – Зачем принцессе проглатывать улитку?..       – Я... я не помню. Отец, зачем она проглотила улитку?       – Потому что панцирь улитки был из драгоценного камня, нужного ей для подарка на свадьбу великанов для спасения яка её матери, а сама улитка отказалась отдавать его добровольно...       – И тогда, и тогда героиня решила, что "ах вот как!" и съела её, и она переварит саму улитку и получит её драгоценный панцирь!       – ...А как она получит этот панцирь?       – Магия.       – Она...       – Ма.       – ...её...       – Ги.       – выкака-       – Я!       ШЛЕПОК       – Отец, Кирена меня стукнула!       – Сам виноват! Отец, скажи!       – Вы оба виноваты. Дочь, никакой разговор не стоит насилия. Если собиралась ударить брата, бей сразу, не мусори словами. Сын, ты прекрасно знал, на что напрашиваешься. В обратном случае мне надо обсудить с твоей матерью твои никудышные боевые рефлексы. Хотите, чтобы я сказал что-то ещё?       – ...Нет.       – Отлично. Мы продолжаем или Аудатта может забирать вас на тренировку?       – Я говорила, как сильно ты мне нравишься, когда терроризируешь наших детей?       – Да, любовь моя. И для тебя я буду делать это снова и снова.       – Ах, а люди смеют говорить, что ты не романтик!       – Фу.)       Поэтому он знал, чтобы заинтересовать читателей, одной истории скорби и потери будет мало.       Но также он знал, что во все века продавалось лучше всего.       По мнению Аудатты это была скрытая правда. Но Фаенон не знал ничего такого, что могло бы завлечь людей.       По мнению отца - похоть. Восьмилетний Каослана не знал такого слова, а отец, получивший подзатыльник от жены, так и не объяснил его значения. Четырнадцатилетний Фаенон скорее умрёт от смущения, чем напишет хотя бы одно предложение, тем более о своей знакомой.       И было мнение Кирены.       "Лучшие истории – романтические истории со счастливым концом!"       Каослана тоже всегда тяготел к счастливым концам.       И не так сильно ненавидел романтику, как хотел показать своей сестре.       Поэтому...       "Дыхание Эльпис замерло. Путь был долог, ноги – свинцовы, а до Охемы ещё семь дней пути. Но она не могла позволить себе слабость, не могла опуститься на пыльный пол святилища Мнестии.       Ведь была она здесь не одна.       Второй путник, такой же скиталец меж руин или охотник за тенью вроде неё? – дал понять, что знает о её присутствии. Под сводами, где плясало эхо, раздался голос, тяжёлый и умноженный каменным горлом купола:       – Я знаю, что ты здесь. Покажись. Иначе я заподозрю у тебя дурные намерения."       Если Эльпида найдёт его и решит надрать за это уши, Фаенон ей это полностью позволит. Она будет иметь на это самим титаном правосудия данное право.       Продумывать и писать историю с романтичным подтекстом ему, как вечному соавтору Кирены, было несложно, но очень неловко. Он постоянно чувствовал себя на тонкой грани между интересными для читателей сценами и откровенными, чувственными диалогами, и абсолютным смущением из-за факта того, что писал это о человеке, которого вживую знает.       В тот момент он поклялся, что больше никогда не ввяжется в написание историй о реальных людях.       "...Эльпис спешила, движения её рук были резки, будто она могла счистить с себя не только грязь, но и кожу. Десять дней пути оставили на ней слой пыли и земли, не отмываемый простой водой. О, как ей хотелось погрузиться в знаменитые общие купальни Охемы, растаять в их тепле, а не отмываться поспешно в холодном речном потоке. Но Янус редко благоволит к желаниям простых смертных.       За спиной раздался шорох – она вздрогнула.       Пандор, за четыре дня их общего пути, показал себя мужчиной чести, несклонным пользоваться уязвимостью девушки. Но уроки, вбитые ей в голову тремя старшими братьями о звериной природе, что дремлет в каждом мужчине, не хотели умолкнуть, отзываясь в памяти болью и неутихаемым горем.       Четно пытаясь прикрыть наготу руками, она медленно обернулась..."       Это было первыми его полноценными писательскими потугами в Охеме, и, смотря на себя прошлого, ещё не выстроившего чёткого расписания дня, взрослый Фаенон склонен думать, что не умер от голода, недостатка сна и обшей усталости только потому, что его тело Златиуса поддерживало в нём жизнь, питаясь светом Кефала, не иначе.       Каждую свободную минуту он тратил на написание истории, поэтому сон два часа в день был роскошью, как и полноценный размеренный приём пищи.       Всё стало настолько плохо, что по настоянию леди Трибби, неустанно следившей за самым новым пополнением собирателей пламени, леди Аглае пришлось пригласить его к себе и обеспокоиться его состоянием. Сидя в её мастерской на мягком диванчике, принимая от элегантной швеи чашку с чаем и слушая, как Золотой Ткач ненастойчиво, но очень ощутимо пытается выведать его состояние, предлагая посетить целителей или хотя бы снизить накал тренировок, Фаенон чувствовал себя одновременно очень виноватым, смущённым и чертовски испуганным. Он, конечно, не думал, что другой наследник посмеётся над его начинанием, леди Аглая не была подобным человеком, леди Трибби, Трианна и Тринонна тоже, но всё же... он просто не хотел, чтобы они знали об этом.       Это было просто... его. Теперь только его.       Выйдя из её мастерской, он, с лёгким тремором рук и слоем пота на затылке, благодарил Титанов, что его сбивчивым словам о том, что он до сих пор привыкает к Охеме, поверили.       Вид распластавшейся на его кровати, задорно болтающей ногами и хвостом, удобненько лежащей на животе Цифер уже не особо удивлял. Полубогиня Коварства сразу признала в нём лёгкую добычу для шуток, игнорируя все просьбы старших Златиусов не трогать их новое пополнение. Напрыгивать со спины, воровать еду прямо из рук и всё время прятать вещи перед утренней тренировкой быстро стало обыденностью. Благо, Фаенон всегда был очень адаптивным и уже достаточно отточил свои инстинкты и интуицию, чтобы почувствовать приближение "сестрёнки кошки".       А вот до ужаса знакомый свиток папируса, который та увлечённо читала, быстро вызвал у него сначала слепую панику, а за ней и полную боевую готовность.       Он помнит всё произошедшее даже слишком хорошо. То ли из-за адреналина, но скорее всего потому, что Цифер обожала напоминать, какое испуганное в тот момент у него было выражение лица.       – Привет-привет, щеночек~ Смотри, что попало в лапы к кошке! – она одним быстрым движением свернула рулон папируса и потрясла им с восторженным выражением лица. – Наша дорогая Швея и старшие сестрёнки так волновались за бедного Фаенончика~ Что он стал плохо спать и кушать, постоянно прячется в своей комнате и летает в облаках во время разговоров. Бедные сестрёнки волновались, не обижают ли маленького щеночка другие воины! А оказалось!..       – Верни! – Фаенону очень быстро станет стыдно за свой голос и поведение. За этот высокий крик, издаваемый совсем недавно сломавшимся голосом, за бешенно смотрящие, горящие чуть ли яростью, глаза, за напряжённые плечи и боевую стоку, кричащую о готовности наброситься на врага в любой момент.       Во взгляде Цифер промелькнул шок, за которым последовала ответная напряжённость и готовность к крайним мерам. Но она очень быстро исчезла, сменившись абсолютным ликованием и восторгом.       До этого момента этой кошке не удавалось так сильно вывести Фаенона из себя. Этот подросток был чрезвычайно терпелив, всепрощающ и мил, что у Цифер аж зубы сводило. Что не так с этими детьми? Почему они все такие милые и понимающие? Сразу видно домашних котят, выращенных в уюте и любви, они совсем не умеют выпускать когти и царапать, в качестве предупреждения.       Ну ничего, сестрёнка Цифер об этом позаботится. Когда перестанет веселиться.       – О-хо-хо~ Что я вижу~ маленький щеночек показал зубки? – она спрыгнула с кровати и начала медленными, по-настоящему кошачьими, плавными движениями приближаться к дрожащим от сдерживаемых эмоций Фаенону. – Укусишь меня? Щеночек укусит бедную невинную сестрёнку кошку, за то, что она всего лишь посмела увидеть его историю? – она сладко напевает, как будто ведя перед лицом хорошо дрессированной собаки косточкой, приговаривая "нельзя-нельзя-нельзя".       Фаенон чувствовал, что горел. Ему не хватало воздуха в лёгких, чтобы кричать, не хватало слов, чтобы выразить всю степень своего возмущения, своей ярости, своей боли.       Ему было больно.       Больно от того, как сильно он впился собственными ногтями в сжатые в кулак ладони.       Больно от всех этих эмоций, переполняющих его сердце, где в самой основе под океанами ярости, горящей вечным пламенем, был простой страх. Была его ранимость.       Был факт, что, если его историю осмеют (осмеют его воспоминания, его близких, его дом), он сломается.       Поэтому он чуть не пропускает её слова.       – Это хорошая история.       Её голос так отличается от предыдущего, что Фаенон сначала решает, что ему послышалось. Потому что тот мягкий. Он примирительный. Нет больше игривых, мучающих, как пёрышко водящее прямо по бокам, интонаций. Он обычный, без игры и издёвки.       Фаенон непонимающе моргает.       И только тогда понимает, что всё это время в его глазах стояли слёзы, когда они начинают катиться по щекам.       – Ты умеешь заставить девушку почувствовать себя виноватой, детёныш, – она достаёт как будто из ниоткуда платок и начинает вытирать, слишком сильно давя на кожу, большие солёные слёзы. – Мне нравится раздражать щенят, а не доводить их до слёз.       – Я не плачу, – хриплым голосом возражает Фаенон, шмыгая и упорно смотря в пол, пока Цифер продолжает вытирать его щёки.       Он всё равно чувствует её саркастичную улыбку.       – Ну-ну, поверю тебе, хотя ты совсем никудышный лжец, – когда от слёз осталось лишь покраснение на щеках, от которого кожа покалывала и слегка холодилась от недавней влажности, она продолжает. – Это правда была хорошая история. Мне понравилось.       Фаенон застывает и всё-таки поднимает на неё взгляд.       Цифер выглядит серьёзно. Честно. Но она полубог коварства, обманувшая самого Загрея и отнявшая его пламя, какой дурак будет верить её слову?       Дурак с голубо-жёлтыми, покрасневшими от слёз глазами, полными робкой надежды.       – ...Да?       – Да, – уверенно кивает Цифер и треплет белоснежные волосы на макушке. – Я прям почувствовала запах сена, когда ты в начале описал деревню, а потом честно-честно чуть не прослезилась, когда все в ней умерли; и героиня твоя такая грустная, но сильная, прямо как настоящая девушка, и Пандор такой загадочный, я уверена в конце окажется, что он знаменитый вор, держащий путь в Охему, чтобы украсть все драгоценности у местной знати! – под конец Цифер начала говорить с искренним задором, её хвост заинтересованно шевелился из стороны в сторону.       – Он начальник тюремного лагеря, который возвращается в Охему, чтобы сообщить о побеге заключённых после нападения титанов.       Хвост Цифер повис как мокрая тряпка.       – Ужасная, – абсолютно пустым голосом сказала она. – Абсолютно ужасная история.       Фаенон не может ничего поделать.       Он смеётся.       Тем вечером он дописывает концовку, которая мучила его несколько недель и стала причиной тотального недосыпа.       Просто... он не знал, как стоит её закончить. Эта история была о путешествии и логично, что она закончится его окончанием. Но так ли это на самом деле? Кончается ли путь Эльпис просто прибытием на место? Она шла в Охему, потому что не знала куда ещё податься, потому что всё что ей было знакомо и родно было сожжено, она шла не столько потому что хотела туда идти... а потому что не знала куда ещё. Разве правильным будет завершать... просто прибытием?       Был ещё Пандор. Пускай он и сказал Цифер, что тот является начальником тюрьмы, но явно этого в тексте не говорилось. Просто намёки, из которых можно понять, что работа его важная, опасная, связанная с контролем над другими людьми. Он был добавлен чисто для удовольствия читателей, чтобы создавать напряжённые сцены и подогревать интерес читателей к их с Эльпис отношениям. Но... он всё равно герой этой истории, пускай и не главный. И уж точно не герой второго плана. Как может быть героем второго плана, тот кто прошёл с читателем большую часть книги?       "...Они сидели у костра плечом к плечу, и время пути стёрло границы между чужим и своим. Хотя им и было бы трудно определить словами, кто они друг для друга, обоих устраивало быть… кем-то.       Кем-то, чьё присутствие чувствуешь за спиной, идя в одиночестве.       Кем-то, за чьей спиной следуешь, не сомневаясь.       Кем-то, чьё дыхание ощущаешь на рассвете, ещё не вырвавшись из объятий сновидений.       Кем-то, кому шёпотом желаешь спокойной ночи, погружаясь в бездну сна, и слышишь в ответ последний предночной шёпот.       Они не знали, кем они были друг для друга.       Но они были.       И этого им было достаточно."       Так же, как Эльпис не могла определить кем был для неё Пандор, её партнёр по пути, тот кто делил с ней ложе под звёздным небом и каждый пойманный обед, так и Фаенон не мог понять, кем был Пандор для этой истории.       Он не мог быть полноценным любовным интересом, слишком всё неясно между ними, слишком много недосказанности или повисших в воздухе вопросов без ответа. Эльпис знает также мало, как и он про неё. Но читатели, следящие за ней с самого начала, знают о ней практически всё. А Пандор так и остаётся нерешённой загадкой.       ...Но разве в этом нет прелести? Иногда мы встречаем в пути людей, о которых, даже проведя несколько дней вместе, не можем сказать ничего. Ни откуда они, ни чем занимались раньше, ни чьи имена стенает их разбитое сердце.       Возможно мы никогда этого не узнаем, потому что это право человека, раскрывать свою душу или нет. А нам лишь остаётся смотреть на них и узнавать не по историям прошлого, а делам настоящего.       "Воспоминания пятнадцати дней роились в голове Эльпис, от самой первой встречи до тепла тела Пандора рядом. Она прикрыла глаза, прижавшись к нему чуть сильнее, чувствуя не только жар костра, но и тепло другого человека. Она знала, что её бок прижимается к тому месту, где под одеждой скрывается шрам – след, оставленный, когда он спас её, навредив себе. Рана, что до сих пор не зажила.       В груди кольнула тонкая игла вины.       Пандор, внимательный к этим роковым мелочам в чужих душах, уловил её напряжение. Он лишь провёл носом по её волосам, тихо что-то промычав сквозь сон. И Эльпис расслабилась.       Сегодня их последний вечер в пути.       Она не позволит чувству вины омрачить его."       Они просто были друг у друга.       И они были благодарны за это.        (Деревянный домик посреди полей пшеницы и бескрайнего голубого неба.       Розовые волосы, мелькающие среди колосьев, звонкий соловьиный смех и глаза, таящие миллион и одну историю, желающие их рассказать.       Тонкая, чуть загорелая рука, заплетающая эти розовые волосы в косу, украшающая полевыми цветами, теми же, что криво вплетены в его собственные длинные белые волосы.       Нежный взгляд глаз, цвет которых Каослане посчастливилось унаследовать, обращённый к двум из самых дорогих ей людям, навсегда вшитый в его память и в тихий покой того вечера.       Его тихое дыхание, когда он засыпал в объятьях матери, нежно гладящей его по голове, обнимая долгожданного и драгоценного щенка с белоснежной шерстью и наивными глазами.       Каослана не знал, насколько подобные моменты станут для него драгоценными.       Но всё равно был благодарен за них всем тем, что у живого существа зовётся душой.)       И, сидя за столом, слыша, как Цифер, всласть наевшаяся охемских конфет, насмеявшаяся над его черновиками и потугами соврать леди Аглае, тихо сопит в его кровати, свернувшись клубком, заботливо накрытая одеялом, Фаенон всё-таки смог подобрать слова.       Это было больно. Неприятно. Возможно несколько слёз снова скатились по его щекам, но если они и были, то не оставили следа на папирусе.       Но отец говорил, чтобы твоё искусство трогало душу в нём, должно быть что-то от автора.       Единственное, что (Каослана) Фаенон, Златиус, будущий герой Охемы может предложить сейчас, что не было бы безвозмездно отдано человечеству – это своё сердце.       "...– Что ждёт нас дальше? Встретимся ли мы снова? Или разойдёмся навсегда? Что, если в конце этой дороги меня ждут лишь новые вопросы? Пандор остановился. Врата Охемы возвышались прямо перед ними. Стража взирала на них сурово, не торопя, но и не приветствуя. Его тёмные глаза смотрели на неё так же, как в первый день – изучающе и спокойно.       – Разве это важно?       Эльпис непонимающе взглянула на него.       – Разве важны сами вопросы? Пересекутся ли наши дороги вновь — зависит лишь от нас.       Но раньше в них не было этой обезоруживающей мягкости.       – Если не найдёшь здесь ответов, ты начнёшь новый путь. И будешь идти, пока не почувствуешь: цель, какой бы она ни была, достигнута.       Большая рука, покрытая мозолями от тяжёлого клинка, протянулась к ней. На его губах дрогнула редкая, тихая улыбка. – А сейчас… пойдёшь со мной до конца этой дороги?       Эльпис смотрела на протянутую ладонь несколько мгновений.       А потом улыбнулась. Широко, ярко, по-настоящему.       Впервые за пятнадцать дней.       И взяла его руку, шагая к нему под свет Кефала в открытые ворота Охемы. КОНЕЦ " (– Кстати, я сказала Аглае, что ты плохо спишь, потому что у тебя началось пробуждение либидо и ты занимаешься познанием себя. Не благодари! – Ты сделала ЧТО?!)