Биение тьмы

Ночь уже успела полностью вступить в свои права, и водная гладь, подёрнутая лёгкой рябью, серебрилась в свете половинки луны. Почти скрытый темнотой и резкими полосами теней от портального крана, Беккет наблюдал за портом, сидя на самой верхушке стрелы и свободно свесив ноги вниз. Ветер с моря холодил лицо, оседал на губах едва уловимым привкусом соли, но Беккет едва ли обращал на это внимание — мысли были заняты другим. Последняя пара ночей выдалась не слишком продуктивной, но кое-что выяснить ему всё же удалось. А для того, кто был привычен проводить недели и месяцы в древних библиотеках, покрытых пылью гробницах и многовековых развалинах, скрупулёзно отыскивая нужную информацию по крупицам — словно золотые песчинки в полноводном речном потоке — любые знания стоили потраченного на них времени. Однако сейчас в его распоряжении не было недель и месяцев. В отличие от древних гробниц, неизменно стоявших на месте тысячелетиями, нынешняя цель — если верить добытым слухам — рисковала улизнуть прямо из-под носа. Слишком много стервятников уже вилось вокруг. И это одновременно и подогревало его интерес, и делало задачу сложнее. Чуть менее сложной её могло бы сделать сотрудничество с местными представителями власти. Будь на месте Беккета его бывший наставник и сир, он в первую очередь непременно пошёл бы на поклон к главе города, беспрекословно следуя правилу: при посещении любого домена он прежде всего представлялся князю, затем Старейшине Вентру — если таковой имелся в городе, — чтобы продемонстрировать, что не собирается нарушать их привычные порядки, и не представляет для них угрозы. Возможно, именно благодаря этому перед ним открывалось гораздо больше дверей, чем перед Беккетом. Но сейчас тот не был на его месте. Не был его наставником. Не был даже сиром. И Беккет привычно выбрал свой собственный путь. Совсем избежать контакта с князем не представлялось возможным: коронованные персоны, как правило, крайне болезненно относились к пренебрежению в свой адрес. Настолько болезненно, что часто стремились причинить ответную боль — и отнюдь не только душевную. Так что Беккет счёл уместным уведомить о своём присутствии хотя бы письмом. Для личных же встреч он выбрал куда более любопытные варианты. И уж точно более полезные. Прежде всего он хотел бы связаться с местным сообществом Носферату, но быстро выяснил, что они и в самом деле куда-то исчезли, виртуозно заметя любые намёки на следы своего массового исхода. Не то чтобы это сильно нарушало планы Беккета, но всё же не лишним было узнать, почему подобное произошло. Если у него останется время, разумеется. Пока же можно было воспользоваться иными источниками информации. Клуб в Санта-Монике, который он посетил первым, носил красноречивое название: «Асилум» — убежище для тех, кто потерял рассудок. Или напротив — нашёл его здесь. Жанетт Воерман — одна из двух совладелиц клуба, обворожительная и эксцентричная особа со светлыми волосами, собранными в по-детски легкомысленные хвостики, и в короткой юбке, длина которой заканчивалась примерно в том же месте, в котором начинались ноги, — любезно согласилась принять Беккета и побеседовать на интересующие его темы. А вот её сестра-близнец Тереза, к которой он обратился первой, Беккету отказала, сославшись на крайнюю занятость. Правда — уже после того, как он дал понять, что не станет в качестве ответной услуги делиться информацией, способной хоть косвенно впутать его дела Камарильи. Информация была универсальной валютой в мире ночи, и Беккет хорошо знал ей цену, не имея привычки отдавать малознакомым Сородичам что-то уникальное или способное сыграть против него самого в будущем. А хорошо знакомым — тем более. Жанетт же не просила ничего. Хоть Беккет был и уверен, что ещё обязательно попросит. Хотя она выглядела и куда менее рассчётливой и жёсткой, нежели её сестра, они обе были из клана Малкавиан. И это накладывало определённые правила игры. За свою долгую жизнь Беккет знал достаточно Малкавиан — некоторых даже весьма близко — чтобы быть уверенным: большинство из них обладало разумом куда более живым и подвижным, а зачастую — и более выдающимся, нежели у тех, кто под одну гребёнку клеймил их «безумцами». Нужно было просто уметь слушать их. Вникать. И правильно задавать вопросы. Беккет умел. — Все эти пыльные-препыльные древности, которые ты ищешь — это так скучно! Или просто ненавистно? Да нет же, ужасно скучно! Но знаешь что? — Жанетт заговорщики понизила голос, подавшись вперёд через стол. — Они пахнут одиночеством. Или это просто плесень? Нет, нет, точно одиночество! Как дверь, в которую никто не стучит. Как корабль, который пришёл пустым, но не пустым. Почему? Ой… а ты действительно хочешь знать? — она внезапно захлопала в ладоши почти в восторге. — Ну тогда слушай-слушай! Я вчера разговаривала с крысой в подвале и она мне такое рассказывала… Или это был носферату? Нет, если я скажу тебе — ты умрёшь от скуки! Или… — она широко и зубасто улыбнулась, — от чего-то поинтереснее? Разговор с ней напоминал попытку поймать руками ртуть — блестяще, токсично и абсолютно бессмысленно. Но если проявить должное терпение — и среди этого хаоса проскальзывала истина. — Я тоже слышал, что корабль пришёл без экипажа, — Беккет аккуратно вернул обсуждение в нужное ему русло. — Об этом писали в новостях. — А ты всегда читаешь то, что кто-то написал, да? Ты такой… книжный, — она выразительно покрутила пальцем у виска. — Как тот мальчик из сказки — знаешь, который кричал «волки!», но волком был он сам… Все эти пыльные страницы — они ведь тоже кусаются, да? Нет? — О, ещё как, — он усмехнулся. — Особенно если записать на них, кто именно в этом городе ожидал такого подарка, как древний гроб на борту корабля. — Подарка? О, нет-нет, подарок — это когда тебе вручают нож рукоятью вперёд. Но если нож уже в твоей спине… разве это не сюрприз? — Жанетт беззаботно рассмеялась. — Ты ведь тоже всё записываешь, правда? Запиши тогда, как поёт тот саркофаг, когда поймаешь его: тик-так, тик-так, тик-так… Ой, кажется, это мало похоже на песню? Но ты запиши всё равно, он ведь не пустой, он так старается… Ты запишешь? А я вот пишу стихи… — она перешла на драматический шёпот, — …кровью на стенах. Хочешь посмотреть? — С удовольствием ознакомлюсь, но сначала мне хотелось бы больше узнать об этой «песне». С тех пор, как пришёл корабль, многие Сородичи ощущают беспокойство. Это правда? — Беккет продолжил выстраивать диалог, больше похожий вальсирование посреди минного поля, при этом старательно делая вид, что совершенно не замечает её далеко не первого по счёту намёка посетить её личные покои на верхнем этаже клуба. Жанетт, насколько он слышал, собирала личную коллекцию «порочащих сношений», как выражалась её сестра. Или просто избрала этот путь собственным способом сбежать от одиночества. Все бежали от него кто как умел. В любом случае, Беккета сейчас интересовали перспективы куда более занимательные, нежели стать очередной галочкой в чьём-то длинном списке. Даже если совершенно не нужно было прилагать усилий, чтобы в него попасть. — И ты тоже почувствуешь, — Жанетт уложила голову на скрещенные на столе руки, глядя на него снизу вверх. — Когда тьма позовёт тебя по имени, и ты в ответ произнесёшь другое, которое сожжёт тебе губы. Когда позволишь правде разбить себя и потоптаться по осколкам. Когда добровольно шагнёшь в огонь, чтобы сгореть, потому что остаться одним-не-сгоревшим — не захочешь. — Она внезапно замолкла. Уставилась как будто бы сквозь него. Беккет чуть нахмурился. Не ко всем случайным пророчествам Малкавиан, которые те время от времени озвучивали в числе прочих голосов в своих головах, следовало относиться серьёзно. По правде говоря — не стоило и к десятой части. Но вот запоминать всё же следовало. Малкавиане часто оказывались правы — даже если случайно. Даже если сами понятия не имели, о чём говорят. Возможно, если бы он всё же смог побеседовать с Терезой, он получил бы куда более практичные сведения: большую часть власти в Санта-Монике держала именно она, и вопросы о корабле, прибывшем в её владения, и грузе на его борту, следовало адресовать именно ей. По факту же — разницы, с какой из сестёр говорить, не существовало. Потому что сёстры Воерман — ведущие между собой публичное соперничество, и при этом никогда не появлявшиеся ни во одном из мест одновременно, лишь по отдельности, — делили на двоих отнюдь не только клуб и титул исполнителя воли князя в Санта-Монике. Тереза и Жанетт, вероятнее всего, были разбитыми осколками одной и той же личности, одной души, расколотой надвое малкавианским безумием. Ненавидящими друг друга. Но не способными друг без друга жить. Беккет был достаточно внимателен, чтобы сопоставить факты, собственные наблюдения и догадаться. И достаточно осмотрителен, чтобы не озвучивать свою догадку самим «сёстрам». Побеседовав ещё немного (и с трудом заставив себя не закатить глаза, когда ему снова пришлось предельно вежливо отказываться от предложения подняться в комнату наверху: на этот раз — чтобы якобы осмотреть какой-то про́клятый медальон), Беккет покинул «Асилум». Ответной услуги Жанетт с него так и не спросила, поэтому он предложил плату сам: пообещал выслать копию дневника интересующего её тореадорского художника начала шестнадцатого века из своей личной коллекции, как только снова окажется в Европе. И обещание это был намерен выполнить: Беккет не терпел оставаться кому-либо должным. Тем более — кому-то, облечённому властью. Даже в мелочах. И хотя после окончания разговора единственным желанием Беккета было залезть в какие-нибудь пещеры времён неолита и просидеть там до следующего ледникового периода в одиночестве и блаженной тишине, полученная информация того стоила: Беккет узнал всё о порядке шагов, которые надлежало пройти прибывшему в порт кораблю. И мог планировать собственные действия наиболее эффективно. Следующей его встречей было знакомство с одной молодой девицей из Анархов: та рассказала ему об основных фигурах на шахматной доске городской политики и сферах влияния каждой из них. Конечно, не сразу. Поначалу она была довольно подозрительна и неприветлива, но убедившись, что Беккет не имеет никакого отношения к так ненавидимой ею Камарилье, оттаяла и на удивление охотно поделилась нужной ему информацией. Что ни говори, быть обаятельным — чертовски удобно. Было и ещё несколько встреч: в основном с людьми, благодаря которым Беккет дополнил для себя картину ночной жизни Лос-Анджелеса и внёс важные штрихи в свой план. После всего этого он вновь вернулся в порт: как раз вовремя, чтобы наблюдать, как палуба корабля «Элизабет Дейн» — ещё совсем недавно тёмная и пустынная — теперь наполнилась суетой, светом прожекторов и мельтешащими на боту людьми. К причалу корабль так и не подтащили, видимо, во избежание внимания праздных зевак. Так что добраться до него можно было, разве что, на лодке. Ну, или вплавь, но в столь радикальных решениях пока не было необходимости. Лодка была предпочтительным вариантом. И Беккет даже заприметил подходящую: надувную моторку в тени причала, посреди нескольких вёсельных посудин. Привязанную, разумеется, но вряд ли настолько крепко, чтобы составить сложности для того, чьи возможности многократно превосходят человеческие. Управление тоже не представило бы трудностей, хоть это был и не самый привычный для Беккета вид транспорта. Но и лодка отнюдь не решала всех существующих проблем. Полиция плотно засела на борту, выставив дежурных по всему периметру палубы, и расследование явно грозило затянуться: до рассвета, или даже дольше. А терять целый день, в течении которого он будет практически бессилен что-либо сделать, он позволить себе не мог. Тем не менее, Беккет ждал. Он мог бы попытаться проникнуть на борт, не дожидаясь идеального момента. Но это было сложно. Потребовало бы смены формы. Не на волка, разумеется, на нечто более компактное и менее материальное. Но — в разы более энергозатратное и крайне недолговременное. И всё равно не гарантирующее стопроцентной незаметности: обратиться на берегу значило растратить кучу сил просто на дорогу до корабля. А чтобы сделать это на борту по-прежнему требовалось миновать выставленную по периметру охрану. С борта лодки? Уже ближе к истине, но подплывающую лодку охрана в любом случае заметит, а если та окажется пуста — это вызовет вопросы и встревожит полицейских, которые и без того выглядели довольно нервными. В любом случае, этот вариант от него никуда не денется. Но пока — Беккет ждал. Ждал ещё. И ещё. И он дождался. Заметив мелькнувшую у края пирса тёмную тень, Беккет поднялся и ловко съехал вниз по стреле, бесшумно перепрыгнул на поворотную платформу, легко спустившись по опорным балкам портала. Покинув свой наблюдательный пункт, он направился к пирсу. Неслышно поднялся по ступеням: плавно, без единого скрипа и лишнего колебания воздуха. Беззвучно подступил, склонившись ближе: настолько, что его выдох шевельнул прядь волос: — Ждёшь, что его вынесут прямо на палубу под марш и с флагами, завернув в подарочную упаковку, хм? Линнея повернулась так резко, что он едва успел отстраниться. В широко распахнутых глазах вихрем промелькнули смятение, опаска, изумление и — внезапная вспышка. — Беккет?.. Сквозь замешательство в её голосе на мгновение промелькнуло нечто… живое. Словно отблеск пламени из тех давно забытых лет, когда огонь ещё был согревающим светом, а не смертельной опасностью. Это было настолько неожиданно, что его губы невольно дрогнули в полуулыбке. — Что ты здесь делаешь? — надо отдать Линнее должное: она быстро справилась с ошарашенностью. Не то чтобы он намеренно хотел пугать её. Просто не смог удержаться: слишком уж сосредоточенно и внимательно она вглядывалась в махину стоявшего на якоре корабля, не замечая ничего вокруг. Сегодня она выглядела чуть иначе, чем в предыдущую их встречу, но снова — с уловимыми нотками диссонанса. Чёрная рубашка вновь была ей не по плечу и явно мужской, волосы выглядели чуть влажными, словно после недавнего купания, а на шее висел массивный фотоаппарат с большим объективом. — То же самое, что и ты, — Беккет беспечно пожал плечами. — То же самое? — в её взгляде засквозило недоверие. — И… что ещё должны вытащить на палубу? А вот сделать вид, что она не поняла его предыдущих слов, у Линнеи получилось уже куда менее убедительно. — Особый груз, разумеется. Ты ведь здесь ради него. Как и я. — И ты снова, конечно же, не следил за мной? — подозрительность в её взгляде смешалась с неприкрытым скепсисом. — О, нет, в этот раз — очень даже следил, — заверил он её с ухмылкой. — Я заметил тебя в порту ещё вчера ночью, но, к прискорбию, не имел возможности подойти и засвидетельствовать своё почтение. Но вот ты снова здесь, твоя цель очевидна, и идея объединить усилия кажется мне куда более привлекательной, нежели мешать друг другу. В особенности — припоминая твои впечатляющие навыки по проникновению во всякого рода… защищённые хранилища. Наблюдать бурю эмоций, отразившихся в её глазах, было чистым удовольствием. Тревога, сомнение, понимание и, наконец — совсем уж неожиданно — непритворный восторг: — Так ты приехал в Лос-Анджелес ради него?.. Ради саркофага? Что ты знаешь о нём? — Не так много, как хотелось бы, — Беккет усмехнулся. — Но это только пока. Её острый взгляд вперился в него до того испытующе, что, чуть помедлив, он всё же решил продолжить: — Меня привели слухи, что этот саркофаг — гроб самого Каина, прародителя всех Сородичей. Или, на худой конец, — вместилище одного из Допотопных вампиров, чьё пробуждение станет началом Конца Времён, — он остановился на мгновение, добавив почти небрежно: — Я намерен развенчать эти слухи самым безжалостным образом. — Каин, Допотопные… — взволнованный блеск в глазах Линнеи неожиданно окрасился каким-то напряжённым, почти тревожным ожиданием: — Прямо как в Книге Нод?! Беккет с трудом заставил свою бровь не дёрнуться вверх, сохранив непроницаемое выражение лица. — Книга Нод, хм? И ты знаешь, что это такое? — Аристотель де Лоран многократно ссылается на неё в своей энциклопедии, — торопливо кивнула она. — Это древнее собрание текстов, впервые записанных в земле Нод, к востоку от Эдема, и предположительно принадлежащих Каину и его прямым потомкам. Знания священные для всех Сородичей. Ну, то есть — для тех, кто верит в их истинность. Ты ведь слышал о ней? Это было так странно, что почти смешно. — Да, — Беккет медленно кивнул. — Я совершенно точно слышал о ней. Расскажи ещё. — По правде говоря, вопросов о ней у меня куда больше, чем ответов, — Линнея развела руками, но за этим жестом не скрывалось удручённости: только безуспешно скрываемое волнение. — Например, возможно ли вообще считать достоверными даже самые древние из её записей, если мы говорим о текстах, которые изначально произошли из устных историй, и за тысячелетия обросли несчётным числом редакторов и толкователей? Каждый из которых, в свою очередь, не был застрахован от искажений — случайных или намеренных? — И ты пришла к подобному выводу, даже не видя в глаза самих этих текстов? — спросил Беккет с куда меньшей иронией, чем собирался. — Я пробовала искать! — парировала она запальчиво. — Хотела снова попробовать попасть в хранилище, но моя ключ-карта больше не сработала… Я искала в сети и даже нашла: на одном закрытом ресурсе даркнета мне попалось фото пергаментного свитка, выдаваемого за переписанный в начале третьего тысячелетия до нашей эры отрывок с оригинала. — Выдаваемого? — Беккет уже не скрывал своей заинтересованности. — Он был написан шумерской клинописью! На пергаменте! Ты представляешь? Тот, кто создал эту подделку, даже не потрудился сопоставить эпохи и узнать, что шумеры изобрели первое подобие бумаги только спустя по меньшей мере полтысячелетия! — Линнея скептически фыркнула. — Я хотела искать дальше, но потом кто-то взломал мой аккаунт. Не думаю, что это было простое совпадение. Но зато я нашла комментарии! — Хм? — он чуть подался вперёд, опираясь на перила парапета. Безошибочная интуиция предвещала нечто интригующее. — В моём экземпляре энциклопедии оказались вложены отдельные страницы, — принялась охотно пояснять Линнея, не обращая внимания на береговой бриз, небрежно ерошивший пряди её волос. — Светокопии с рукописных записей: видимо, собственность предыдущего владельца книги. Почерк был один, а вот стили изложения — разные: видимо, кто-то просто переписал для себя чужие заметки. Без указания авторства, но некоторые, если судить по весьма узнаваемому стилю, принадлежат де Лорану. Другие — нет. Одна запись запомнилась мне особенно: автор предполагал, что сама легенда о Каине — просто миф, отражающий переход человеческой цивилизации от охотников-собирателей к земледельческому сообществу. Он утверждал, что «Каин» — это просто персонификация обезличенной силы, подтолкнувшей человечество обрабатывать поля, чтобы обеспечивать растущее население пищей, и что данная сила была ударом, убившим «Авеля», собирательный образ пастуха-кочевника. — В самом деле? — Беккет прищурился, пряча ухмылку в подрагивающих краешках губ. — И ты с этим согласна? — Не вполне. Я, конечно, тоже уверена, что этот миф, как и большинство других, был искажён временем. Но мифология — это же просто ещё один способ познавать реальность. Иначе почему все народы мира в разные времена своего культурного развития рассказывают одни и те же сказки? К тому же, автор не объясняет, каким образом история Каина и Авеля могла стать первопричиной вампиризма. Почему, если сам он при этом не отвергает подлинности текстов, ставящих во главу угла мистическую составляющую? — Чтобы оставить пространство для поиска объяснений, отличных от «божественного промысла», возможно? — Беккет едва сдерживал веселье от охватившего его азарта: она цитировала ему его же слова! Да ещё и спорила с ними! Изумительно! — Возможно, — кивнула Линнея, в едва уловимом волнении сжимая руки на перилах. — Возможно, Каин действительно не был реально существовавшей личностью. Но кто-то ведь был? Кто-то ведь стоял в начале? Вернее, был тем, кто сделал самый первый шаг по пути длиною в десятки тысяч лет, пройденном сотнями тысяч поколений после него? — Для того, кто знаком с контекстом только по чужим комментариям, ты довольно смело строишь теории, — иронично заметил Беккет. — А комментаторы порой так ненадёжны и так возмутительно пытаются выдать собственное субъективное мнение за истину! — он саркастически хмыкнул. — Но, тем не менее, я с удовольствием выслушаю и другие интерпретации, если они у тебя есть. — О, запросто! — хохотнула она. — Как тебе предположение, что Зверь внутри нас — это какой-нибудь инопланетный паразит, тысячелетия назад заброшенный на Землю пришельцами, и теперь передаваемый нами от одного к другому, как заразная болезнь? — Занятная теория, — Беккет кивнул с преувеличенно серьёзным видом. — И если сумеешь предъявить мне негуманоидный след, отпечатавшийся на камнях Стоунхенджа или истуканах с острова Пасхи — я, пожалуй, даже буду готов рассмотреть её всерьёз. Если, разумеется, сходу не докажу, что этот «след» оставил кто-то из Цимисхи, экспериментировавших с дисциплинами искажения плоти. Поверь, на этой планете достаточно монстров, чтобы не искать их на других. — Ну хорошо. Тогда — древний вирус, вызвавший мутацию? Разновидность паразитирующих грибов наподобие тех, которые зомбируют муравьёв, заставляя их забираться на дерево и умирать там, вися вниз головой? — Ах, конечно! — он взмахнул руками в притворном восхищении. — И как это я сам не дошёл до столь блестящих гипотез? Столько лет я искал совершенно не там! Видимо, недостаточно провисел на дереве, чтобы обрести прозрение… Одолжишь свои книги по микологии? — Только в обмен на что-то не менее ценное! — вновь рассмеялась Линнея. — Увы, египетских манускриптов на бересте или эфиопского письма на моржовых бивнях я с собой, к прискорбию, не захватил. Что-то в её взгляде неуловимо переменилось. — Ты ведь видел настоящие? Настоящие отрывки из Книги Нод? — Видел, — Беккет кивнул. И, чуть помедлив, добавил: — Почти все из обнаруженных на данный момент. — О… О! — в её глазах, обращённых к нему, нарисовался такой непритворный восторг, будто вышеупомянутые тексты огненными письменами проступили у него прямо на коже. Она хотела сказать что-то ещё, но повернулась слишком резко: массивный фотоаппарат на её груди громко звякнул о металлические перила, заставив её едва уловимо вздрогнуть и будто бы очнуться. Будто бы вспомнить, где и зачем она находится: её взгляд поочерёдно метнулся к кораблю, к половинке диска луны, уже миновавшем свою высшую точку в ночном небе, и вернулся обратно к Беккету. — Безусловно, подобные темы — это беседа не на одну ночь, — согласно кивнул он, хотя она так ничего и не сказала. — И я с удовольствием вернусь к этому обсуждению в одну из следующих. В то время как сейчас нас ждёт иное дело, хм? Есть идеи, как попасть на борт? — У меня есть план, — живо закивала Линнея, принявшись что-то искать в кармане брюк. — План, хм? Как с тем взрывом? — Я вообще-то готовилась! — Я вижу, — он кивнул на её фотоаппарат. — А это… позволишь взглянуть? — Беккет протянул ладонь, заметив в её руке извлечённую из кармана пластиковую карту. Чуть помедлив, Линнея протянула её. — «Линнея Вандерберг, Калифорнийский университет Лос-Анджелеса, исторический факультет, кафедра древней истории, магистратура», — прочитал он вслух. — Это что, пропуск в закрытый фонд городского архива? — Да, — она забрала карточку обратно. — Но если не особенно приглядываться — сойдёт за журналистское удостоверение. А ты… — она окинула его взглядом с ног до головы, явно что-то прикидывая. — Не сойду за младшего помощника, хм? — улыбнулся Беккет. — Об этом не беспокойся. Главное — добраться до корабля. Транспорт, кстати, у меня уже есть, — он махнул рукой в сторону причала, где покачивалась на волнах уже присмотренная им лодка. — Нас, конечно, заметят, но это не проблема, если твой план изначально предусматривает идти открыто. Пересчитать по головам в темноте сумеют вряд ли, так что мне не составит проблем затеряться в тенях. — Вообще-то я говорила не об этом, — Линнея чуть заметно поджала губы. — А о… конфликте интересов. — Не вижу никакого конфликта. — Но… — она явно смешалась. — Я здесь по приказу князя. И я не знаю твоих целей. А ты не знаешь моих. — Всё куда очевиднее, чем тебе кажется, — Беккет чуть насмешливо глянул на неё поверх очков. — Во-первых, я не заметил у тебя за спиной припаркованного грузового вертолёта, а без его помощи сделать что-либо с артефактом весом в тонну на полном полиции корабле — проблематично. Во-вторых, по вышеназванной же причине я также не планирую делать ничего подобного. Сейчас мне важнее понять контекст всего, что предшествовало прибытию саркофага сюда. Собрать анамнез. Ведь даже самая уникальная реликвия древности может оказаться далеко не так ценна, как история, которой она обрастает в процессе своего существования. И это я предпочитаю увидеть собственными глазами, а не прочесть в сводке новостей. Ну и в-третьих, — он широко улыбнулся, — если когда-нибудь ты всё же рискнёшь попытаться забрать у меня то, что я поставил себе цель получить — убедись, что бегаешь достаточно быстро для подобного. Линнея несколько мгновений пристально смотрела на него. Затем выразительно приподняла бровь. — О, ну, в таком случае — буду знать, что лучше заблаговременно вырваться вперёд. Чтобы получить хоть немного форы. — В таком случае, — он скопировал её скептическую интонацию и галантным жестом указал в сторону спуска в причалу, — после вас. Беккет пропустил её вперёд. Задержался взглядом чуть внимательнее, когда Линнея спускалась по ступенькам. — Ты хромаешь, — заметил он, вновь поравнявшись с ней, когда они вышли на причал. — О, это ерунда, — она отмахнулась преувеличенно беспечно. — Снова Шабаш. Кажется, им не очень понравился фейерверк на их складе… Перелом уже почти зажил, я просто не успела как следует восстановить силы — очень спешила сюда. — И часто ты так? — Как? — Относишься к себе с таким пренебрежением. — А?.. — она сморгнула почти растерянно, но через мгновение вновь легко улыбнулась. — Да нет, ничего подобного. Я же сказала — это ерунда. И ничем мне сейчас не помешает, правда. Он молча качнул головой, невольно сжав губы. В этой её небрежности было что-то… неуловимо тревожное. Даже почти раздражающее. Беккет затруднялся определить причину подобной реакции. Трос, которым была привязана лодка, оказался довольно крепким, зато дужка замка хрупнула под пальцами без особых усилий. Снова пропустив Линнею первой, Беккет залез в лодку следом, оттолкнулся от причала найденным на дне веслом. И озадаченно приподнял бровь, когда Линнея уверенным движением запустила мотор и без колебаний взялась за румпель. — Я умею, не беспокойся, — заверила она в ответ на его молчаливый вопрос. — В детстве часто проводила выходные на Сильвер-Лейк с родителями, гонки на моторках были одним из самых любимых развлечений, — её голос прозвучал как-то неестественно ровно, почти без эмоций. Настолько, что Беккет почти наверняка угадал причину: воспоминания о смертной жизни ещё свежи. И причиняют боль. — Твой сир так и не вернулся? — спросил он, хотя и не собирался. — Что?.. — она вздрогнула, будто от удара, в глазах на долю мгновения промелькнуло смятение, почти ужас. — О чём ты? Её рука вцепилась в румпель так, что побелели костяшки. — Смею предположить, что он оставил тебя сразу же после обращения, — пояснил Беккет, устраиваясь на второй скамейке. — Клановые традиции Гангрел допускают и даже поощряют подобные практики: предоставить птенца самому себе, а после — если он выживет — вернуться и приступить к обучению. — И ты тоже так делаешь? — в её голосе явственно слышалось потрясение. — Я не испытываю верности к клану и его традициям, — Беккет покачал головой. — И тебе не советую. Я вообще считаю эту одержимость с разделением на кланы бессмысленной. Любая система навешивания ярлыков «свой-чужой» неизбежно ведёт к конфликтам. В то время как мы могли бы свободно обмениваться знаниями. Линнея ничего не ответила, преувеличенно внимательно глядя, как плещутся волны за бортом. Лунные отблески на дрожащей воде отражались в её глазах насыщенным оттенком меди. Беккет был не уверен, что хорошо запомнил с первой встречи, но кажется, её глаза стали будто бы немного… другими? Чуть светлее. Чуть менее человеческого оттенка, с едва заметным блеском, который он знал слишком хорошо: отпечатком неконтролируемой ярости. Знаком, что Зверь на какое-то время захватывал контроль над телом и разумом. Это было личное проклятие гангрелов, оставляющее на теле метки всякий раз, когда не удавалось обуздать свою дикую природу. Беккет считал личным достижением, что более чем за три века отделался лишь парой таких меток. А она… Он на мгновение задумался, стоит ли ему спрашивать Линнею об этом. С одной стороны — она была не слишком опытна и, возможно, даже не подозревала, что такие бесконтрольные вспышки со временем способны были лишить не только человеческого облика, но и разума. С другой же — они были едва знакомы, и Беккет меньше всего хотел бы брать на себя ответственность за её судьбу. Он промолчал. А вскоре и вовсе отвлёкся на иные мысли: лодка уверенно приближалась к «Элизабет Дейн».