Vesper

***

Здание клуба «Рассвет» встречало Парадеева во всей своей ночной красе. Музыка гулко доносилась снаружи, но сквозь плотные тонированные стёкла не угадывалось ни единого силуэта, ни тени жизни. Внутри оказалось именно так, как он и предполагал: стоило переступить порог, как эта самая жизнь обрушивалась на тебя со всех сторон. Удушающе громкая музыка била прямо из колонок, сотрясая воздух басами, которые, казалось, вибрировали где-то в груди. Диджей за барной стойкой самозабвенно добавлял к трекам всё новые сэмплы и эффекты, виртуозно жонглируя регуляторами на пультах и с каждым тактом всё яростнее тряся головой в такт биту — его неоновая кепка, кажется, вот-вот должна была слететь и уплыть куда-то в толпу. Танцпол напоминал раскалённую лаву: девушки в коротких платьях, облепивших фигуры так плотно, что, казалось, ткань вот-вот лопнет по швам, двигали бёдрами с вызывающей, почти агрессивной грацией, приковывая к себе десятки мужских взглядов. Парни, словно послушные магниту, тут же оказывались рядом, хватая эффектных незнакомок за ягодицы и вжимаясь в них в ритм пульсирующей музыки. Взгляд Саши скользнул дальше, на противоположный край танцпола. Там парочки уже не просто танцевали — они самозабвенно терзали друг друга в поцелуях, с такой жадностью, будто пытались поглотить один другого целиком. Ещё мгновение — и их одежда полетела бы на пол. Парадееву всё это показалось до тошноты грязным и пошлым зрелищем. Происходящее напоминало какое-то массовое порно, где никто никого не стесняется. Хотя, справедливости ради, были и те, кто просто отрывался в танце, самозабвенно отдаваясь ритму. Но здесь царил негласный закон: если во время припева чей-то лифчик не взлетает в воздух, вечер можно считать неудавшимся. Белокурого парня, впрочем, весь этот серпентарий не привлекал. Вступать на танцпол не хотелось совершенно: облепят со всех сторон, и единственное, что мелькнёт перед глазами, — чья-то пышная, явно силиконовая грудь. А вот бар, у которого толпилось не так много народа, притягивал его взгляд необъяснимо сильно. Вернее, притягивал человек за этим баром. Саша присел на высокий мягкий стул, положив локти на стойку. Рядом тут же нарисовалась девица в обтягивающем чёрном платье с глубоким декольте. Пухлыми губами, накрашенными так, что они блестели в неоновом свете, она зазывала его на танцпол.Парадеев вежливо, но сухо улыбнулся, отказался и тут же отвернулся, надевая на лицо привычную маску ледяного безразличия. Сегодня его совершенно не интересовали пышногрудые красотки с накладными ресницами, которые, казалось, весили больше, чем их обладательницы. Сегодня его до мелкой дрожи волновал совсем другой человек — кареглазый бармен, который ловко, почти артистично, жонглировал шейкерами и бутылками. Выглядел он, как всегда, безупречно. Чёрная рубашка, небрежно расстёгнутая на верхние пуговицы, с закатанными рукавами, открывала взгляду замысловатое переплетение татуировок, уходящих куда-то выше локтя. Поверх — облегающий серебристый жилет, и идеально сидящие тёмные брюки. Алексей — а это был именно он — только что закончил смешивать новую порцию коктейлей для компании подвыпивших девушек. Саша невольно проследил за его взглядом и заметил, как рука одной брюнетки скользнула по бедру её подруги, задержавшись там чуть дольше, чем допускают приличия. Он усмехнулся про себя и отвернулся, не желая нарушать чужую интимность, да и самому заострять на этом внимание было ни к чему. Наконец, бармен освободился и сразу же направился к нему. В нос ударил терпкий, дразнящий запах: смесь хорошего виски и парфюма с отчётливыми древесными нотами. — Здравствуй, Саша. — Алексей улыбнулся той самой тёплой улыбкой, от которой у Саши каждый раз что-то сжималось внутри, и привычным жестом взъерошил короткие тёмные волосы. На аккуратном бейджике, приколотом к жилету, значилось: «Деревяшкин Алексей Викторович». — Тебе как обычно? — Хочу чего-то нового, Лёшенька. — Саша улыбнулся в ответ, складывая руки в замок и положив на них подбородок. — Что посоветуешь? Лёша на мгновение задумался, его карие глаза блеснули. — М-м, интересно. — Он перевёл взгляд на тех самых флиртующих девушек. — Вон те милые дамы заказали два «Веспера». — Он снова посмотрел на Сашу. — Не хотите попробовать? Могу рассказать историю этого коктейля. Говорят, его придумал сам Джеймс Бонд. — Алексей опёрся локтями о стойку, чуть подавшись вперёд. — История подождёт, — Саша поправил рукой свои кудрявые светлые волосы, откидывая их назад. — А вот коктейль я, пожалуй, выпью. Лёша задержал на нём взгляд чуть дольше положенного, задумчиво прикусив нижнюю губу, и лишь потом кивнул, разворачиваясь к своим барным инструментам. Наблюдать за ним было отдельным наслаждением. Алексей двигался с той отточенной, почти хирургической точностью, которая даётся годами практики. Он достал из-под стойки идеально чистый, матово поблёскивающий от холода бокал для мартини на длинной ножке — такие Саша видел только в дорогих коктейль-барах. Рядом ловко пристроил тяжёлый стакан для смешивания и барную ложку с длинной спиральной ручкой. Первым делом Лёша до краёв наполнил стакан для смешивания крупными кубиками льда и принялся медленно, плавно вращать ложку, словно гипнотизируя. Саша знал этот приём — так лёд не просто охлаждает стенки сосуда, но и тает ровно настолько, чтобы будущий коктейль обрёл нужную текстуру, не разбавляясь водой раньше времени. Затем, одним точным движением, Алексей слил образовавшуюся воду в барную раковину, оставив в стакане лишь плотно спрессованный, готовый к работе лёд. Затем началось священнодействие. Лёша взял джин — Саша мельком заметил знакомую бутылку качественного лондонского сухого джина — и, используя мерный джиггер, отмерил ровно сорок пять миллилитров. Жидкость полилась в стакан со льдом прозрачной струёй. Следом отправились пятнадцать миллилитров выдержанной зерновой водки. И, наконец, Алексей достал бутылку с благородным «Lillet Blanc» — тем самым французским аперитивом с утончённым вкусом, который Саша заметил ещё в прошлый раз. Его ушло ровно семь с половиной миллилитров, половина от порции водки, как и полагается по классике. Теперь всё решало движение. Лёша взял барную ложку, аккуратно погрузил её в стакан почти до самого дна и начал размеренно, без единого лишнего всплеска, перемешивать ингредиенты. Ложка описывала плавные круги, скользя вдоль стенок, лед тихо позвякивал, подчиняясь этому неторопливому ритму. Саша заворожённо следил за рукой бармена — татуировки на предплечье едва заметно двигались под кожей при каждом обороте ложки. Прошло секунд двадцать, не больше — ровно столько, сколько нужно, чтобы коктейль достиг идеальной температуры, но не превратился в воду. Достав из ниши чистый охлаждённый бокал, Лёша ловко перекрыл горлышко стакана для смешивания стрейнером — мелким ситечком — и одним уверенным движением перелил готовый янтарно-прозрачный напиток в бокал. Ни капли мимо, ни одной соринки льда. Поверхность «Веспера» поднялась почти к самым краям, переливаясь в тусклом свете бара благородным блеском. Финальный аккорд. Алексей взял тонкий нож для цедры и, едва касаясь, срезал с лимона длинную, идеально ровную спираль кожицы. Он сжал её над бокалом — несколько капель эфирного масла, невидимых глазу, брызнули на поверхность коктейля, наполнив воздух вокруг свежим цитрусовым ароматом. Затем он аккуратно уложил спираль на край бокала, где она изящно изогнулась, словно драгоценное украшение. Лёша поставил бокал перед Сашей на небольшую коктейльную салфетку и чуть отступил, с явным удовольствием наблюдая за своей работой. — Прошу вас, — в его голосе послышалась лёгкая торжественность. — Ваш «Веспер». Три части джина, часть водки, половина части «Lillet Blanc». — Он выдержал паузу. — Взболтать, но не смешивать... хотя я предпочитаю мешать. Так благороднее. — Лёша улыбнулся, и в его карих глазах заплясали весёлые искорки. — Приятного вечера. Саша усмехнулся, коротко хлопнув в ладоши — словно аплодируя этому маленькому представлению. Но напиток всё же отпил. Кисловато, пожалуй, чуть больше, чем он любил, но в этом была своя пикантная приятность. Взгляд сам собой скользнул по фигуре бармена, задерживаясь на каждом движении. Эта подтянутая худощавость притягивала взгляд необъяснимо сильно, а карие глаза — от них и вовсе можно было сойти с ума. Голубоглазый сам не заметил, как расстегнул верхнюю пуговицу своей светлой рубашки, потом ещё одну. То ли от выпитого стало вдруг слишком жарко, то ли от мыслей, которые настойчиво лезли в голову, совершенно не желая уходить. Опустошив бокал до дна, Парадеев жестом подозвал Деревяшкина. Тот подошёл мгновенно, с привычной любезной улыбкой, которая, кажется, вообще не сходила с его лица. — Повторить? — голос Лёши звучал мягко, с лёгкой вопросительной ноткой. Вместо ответа Саша протянул руку и ухватился за край его серебристого жилета, притягивая парня ближе к себе, насколько позволяла барная стойка. — Лёша, — голубые глаза смотрели прямо в карие, и в них плясали насмешливые искорки. — Ну мы же оба знаем, что я не за этим пришёл. Саша ухмыльнулся, неторопливо рассматривая черты молодого бармена. Тот и бровью не повёл — напротив, упёрся руками в стойку и подался вперёд, почти касаясь губами уха блондина. — Как я мог такое забыть, — выдохнул Лёша тихо, так, что голос его прозвучал почти интимно, перекрывая гул клубной музыки. — Потерпи немного. Скоро конец смены. Он легко, едва касаясь, чмокнул Сашу в висок. Парадеев сразу разжал пальцы, отпуская жилет, и откинулся обратно на стул, довольно улыбаясь. Ожидание нового напитка больше не казалось таким утомительным.

***

С брюнетом Парадеев познакомился три месяца назад. Обстоятельства сложились до банальности просто: его верный друг Константин Смоляр решил, что блондин окончательно засиделся дома в работе и пора бы уже выйти в люди. Как раз открывался новый клуб — грех было не посетить. Саша долго ломался. Желания куда-то выбираться не было от слова «совсем», но Костя умел быть убедительным. После недели методичных, давящих уговоров Парадеев сдался. Сыграло роль и предложение, отказаться от которого было просто невозможно: Смоляр великодушно пообещал оплатить все напитки. Тот вечер клуб встретил их привычной громкой музыкой и дымной атмосферой. Народу набралось не слишком много, но достаточно, чтобы помещение не казалось пустым. Двое весёлых друзей, заливаясь смехом, направились к барной стойке. Костя то и дело поправлял шапку, норовившую сползти на глаза, а Саша никак не мог справиться с непослушными рукавами рубашки, которые всё норовили закататься сами по себе. Едва они устроились на высоких стульях, к ним тут же подскочил харизматичный бармен. Улыбчивый, с живыми карими глазами, он легко и непринуждённо предложил напитки, словно делал это всю жизнь. Сашу зацепило сразу. Красивый. Слишком. Харизматичный до невозможности. Цеплял взглядом, улыбкой, каждым движением. — Сань, ты чего завис? — Костя помахал рукой перед лицом друга. — Я тебя зову, зову, а ты не в материале? Смоляр проследил за направлением взгляда Парадеева и довольно усмехнулся. — О-о, неужели наш трудоголик ожил? Бармен понравился? — Костя хлопнул друга по плечу. — Так может номерок спросишь? Чего теряться? Саша дёрнулся так, будто его током ударило, и резко обернулся к другу. — Ты больной, что ли? — голос прозвучал чуть резче, чем хотелось. — Ничего я у него спрашивать не буду. Бред какой. Парадеев, конечно, ещё лет в семнадцать разобрался в себе и принял свою бисексуальность. Но за все пять лет, что прошли с того момента, он ни разу не был с парнем. Ни отношений, ни даже случайных связей — для него это оставалось чем-то диковинным, пугающим и манящим одновременно. — Ну-ну, — Костя понимающе хмыкнул, одним глотком опустошая бокал с виски. — Посмотрим. Он хлопнул друга по плечу, спрыгнул со стула и, поправив злополучную шапку, растворился в толпе на танцполе, оставив Сашу наедине с его мыслями и наполовину полным бокалом.

***

Вечер шёл своим чередом, растворяясь в ритме музыки и мерцании неоновых огней. Бокалы перед Парадеевым сменяли один другой, и с каждым глотком та неловкость, что сковывала его в начале, бесследно испарялась. Блондин больше не стеснялся — он откровенно, почти вызывающе, заигрывал с барменом, щедро рассыпая комплименты и настойчиво выпытывая подробности личной жизни. — Лёша, ты такой красивый, — голос Саши звучал мягко, с лёгкой хрипотцой, слова уже начали заплетаться, но главную мысль уловить было можно. — Такой очаровательный... У тебя девушка есть? Или может... парень? Он смотрел прямо, не отводя взгляда, и в голубых глазах плясали пьяные, но оттого не менее искренние искры. Деревяшкин лишь тихо усмехнулся, принимая этот флирт с явным удовольствием. Белобрысый парнишка явно пришёлся ему по вкусу. Платиновые кудри, рассыпавшиеся по лбу, яркие голубые глаза, аккуратный нос и подкачанное тело, которое угадывалось даже сквозь свободную рубашку — лакомый кусочек, и Лёша совсем не хотел его отпускать. Он подался вперёд, опираясь локтями о стойку, и наклонился к самому уху блондина. Горячее дыхание обожгло кожу, отчего по спине Саши пробежала едва заметная дрожь. — У меня через двадцать минут конец смены, — голос Лёши звучал низко, с хрипотцой, интимно, почти соблазнительно. — Можем уединиться, если хочешь. Карие глаза смотрели прямо в голубые, не мигая, и Лёша сам не заметил, как облизнул губы — машинально, но от этого ещё более красноречиво. Сашу уговаривать не пришлось. Он лишь кивнул, чувствуя, как внутри разливается тёплое, пьянящее предвкушение. Костя к тому времени уже давно исчез в неизвестном направлении — растворился где-то на танцполе или в компании случайных знакомых. Но обещание своё друг выполнил: на стойке, рядом с опустевшим бокалом Саши, сиротливо лежали крупные купюры, оставленные щедрым Смоляром. Бар постепенно пустел. Огни приглушили, музыка стихла, словно отодвинулась куда-то на задний план, перестав существовать. А когда последний посетитель покинул зал, между Лёшей и Сашей началась их собственная игра. Без слов, без лишних жестов — только взгляды, только сбивчивое дыхание, только воздух, который вдруг стал густым и тягучим, как вечерний коктейль. Тот вечер Парадеев запомнил плохо, лишь отрывочными кадрами: тесная кабинка служебного туалета, жадные поцелуи, чужие руки на своей коже, приглушённые стоны, которые тонули в гулкой тишине пустого клуба. И ощущение, что они оба утопают в огне — сладко, безвозвратно, не желая выныривать. Проснувшись на следующее утро с ужасной головной болью, Саша первым делом схватился за телефон. И улыбнулся, увидев на экране новое сообщение от недавно сохранённого контакта. "Повторим?" Хотя первый их секс тот запомнил смутно, последующие встречи отпечатались в памяти ярко, сочно, до мурашек. И они оба были довольны сложившимся положением: алкоголь, бар, иногда лёгкие наркотики, случайные поцелуи на заднем дворе клуба. Их отношения неизменно заканчивались на пороге «Рассвета», словно за его дверями не существовало ничего, кроме ночи и страсти. Но Саше хотелось верить, что их связь глубже, чем просто ночные забавы. Он не раз задумывался о том, чтобы предложить Лёше встречаться по-настоящему. Хотелось, чтобы тот был с ним полностью — не только по ночам, не только за барной стойкой. Чтобы делили обычные, простые радости: утренний кофе, ленивые воскресенья, совместные походы в магазин. Может быть, даже съехаться когда-нибудь. Но Парадеев так и не решался поднять этот разговор. Боялся спугнуть, разрушить то хрупкое равновесие, которое выстроилось между ними. И только сегодня, набравшись смелости после двух бокалов виски, он твёрдо решил: пора поговорить начистоту.

***

Впрочем, он знал, что для кареглазого сначала всегда будет секс, а уж потом — разговоры. И сегодняшний вечер не станет исключением. Но Сашу это вполне устраивало. Главное — чтобы разговор всё-таки состоялся. Клуб окончательно опустел. В зале не осталось никого, кроме диджея, Лёши и самого Саши. Музыка уже не гремела — лишь тихий, расслабленный бит едва пульсировал из колонок, словно затухающее сердце ночи. Деревяшкин о чём-то беседовал с диджеем у барной стойки, оба тихо посмеивались. Парадеев не вслушивался — его взгляд блуждал по пустому залу, по гаснущим неоновым огням, по отражениям в зеркалах. А потом он краем глаза заметил, как диджей протянул брюнету небольшой зип-пакет с белым порошком. Думать, что это, не приходилось. Лёша пожал руку парню, тот хлопнул его по плечу и скрылся в служебном коридоре. Тишина стала ещё гуще. — Ну что, пойдём? — Лёша подошёл к Саше, плавно опустился перед ним на колени, касаясь тыльной стороной ладони его щеки. Жест был невероятно нежным, почти интимным. — Вип-комната сегодня свободна. Я снял. — М-м, здорово, — Саша постарался, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, но взгляд то и дело соскальзывал туда, где на барной стойке сиротливо белел пакетик. Он знал. Знал, что Лёша любит заниматься сексом под наркотиками. Говорил, ощущения становятся ярче, грани стираются, чувства обостряются до предела. И каждый раз перед их соитием происходило одно и то же: кареглазый уходил на несколько минут, вдыхал белый порошок, а потом возвращался к нему — возбуждённый, раскованный, почти неузнаваемый. И каждый раз Саша чувствовал эту фальшь. Тонкую, едва уловимую, но она была. Сознание затуманено, глаза чуть стеклянные — кто знает, что на самом деле у Лёши на уме в такие моменты? Кого он видит перед собой? Его или просто тёплое тело, готовое отдаться ночи? Но Парадеев молчал. Не существовало людей без минусов, убеждал он себя. Если для Лёши это некий фетиш, часть его личной правды — пусть. Пока это не делает им двоим слишком больно или неприятно, он готов мириться. Готов закрывать глаза на пакетик, на этот уход в себя перед самым важным, на неуловимую пустоту во взгляде после. — Идём, — Саша поднялся, взял Лёшу за руку и потянул в сторону вип-комнаты, стараясь не оборачиваться на барную стойку. Сегодня он решил не думать об этом. Просто быть рядом. Просто чувствовать тепло его ладони.

***

VIP-комната встретила их приглушённым, интимным светом, мягким диваном, который так и манил утонуть в своих подушках, стеклянным столиком с бутылкой дорогого вина и едва уловимым ароматом роз — тонким, сладким, почти навязчиво идеальным. Парадеев с наслаждением плюхнулся на диван, откидываясь на спинку. Лёша тут же оказался сверху, ловко устроившись у него на коленях, обвивая руками шею и находя его губы в поцелуе. Всё было невероятно нежно — осторожно, почти трепетно. Лёгкие, дразнящие прикосновения к волосам, к скулам, к линии подбородка. Саша отвечал медленно, смакуя каждое мгновение, пока его пальцы расстёгивали сначала жилет, а затем пуговицы на рубашке Лёши — одну за другой, не торопясь. Когда прохладные ладони коснулись обнажённой талии, осторожно поглаживая нагретую кожу, Деревяшкин тихо промычал прямо в поцелуй. Саша легонько хмыкнул, чувствуя, как внутри разливается тёплое, тягучее удовлетворение. Руки брюнета тоже не знали покоя. Кончиками пальцев он медленно проводил по венам на шее Саши, спускаясь всё ниже, очерчивая ключицы, грудь, живот... и только когда ладонь легла на ширинку джинсов, Лёша вдруг замер. — М-м, подожди секунду, — выдохнул он, отрываясь от губ Саши, и легко соскользнул с его колен. Парадеев не двигался. Он смотрел, как Лёша подходит к стеклянному столику, берёт забытую кем-то купюру и аккуратно скручивает её в трубочку. Движения были спокойными, отточенными, привычными — словно часть ритуала, без которого ничего не начинается. Саша знал, что будет дальше. Деревяшкин закинется белым порошком, закроет глаза на пару мгновений, а потом вернётся к нему. Но это будет уже другой Лёша. Не тот, что только что так трепетно целовал его, вплетая пальцы в кудри, не тот, что смотрел с такой обжигающей нежностью. Вернётся возбуждённый, раскованный, почти агрессивный в своей страсти. Стеклянный взгляд, чуть заметная дрожь в пальцах, и та самая фальшивая нежность — яркая, как вспышка, но пустая внутри. Саша давно выучил этот сценарий. «Он любит заниматься сексом под наркотиками», — в сотый раз повторил про себя Парадеев, глядя, как Лёша склоняется над столиком. — «Для него ощущения ярче. Это просто его особенность». Но в груди противно заныло. Потому что Саша знал и другое: он знал, что любит больше всего. Не порошок, не эти уходы в никуда перед самым важным. Он любил те редкие минуты настоящей нежности — без дымки, без призрачной пелены в глазах. Любил этого Лёшу. Того, который только что сидел у него на коленях и смотрел так, будто Саша — единственное, что существует в этом мире. Лёша выпрямился, провёл ладонью по лицу, шумно выдохнул и обернулся. Взгляд уже менялся — становился глубже, темнее, опаснее. — Не хочешь тоже попробовать? — Лёша повернулся к нему, и в глазах уже появилась та самая мутная, расфокусированная поволока, которую Саша так не любил. Между пальцев брюнета белела скрученная трубочкой купюра. — Ощущения будут ахуенные, правда. Попробуй. Лёша усмехнулся, глядя на растерянного голубоглазого парня, но Саше было совершенно не до смеха. Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Он никогда в жизни не пробовал наркотики. Да что там — курил всего пару раз, по-пьяни, и то ему не зашло. А это... белый порошок, чужие расширенные зрачки, этот приторный запах дорогого вина, смешанный с чем-то химическим, — всё это пугало до дрожи. И смущало. Потому что отказывать Лёше, идти против его предложения, быть «скучным» и «правильным» — тоже было страшно. — Лёш, может, не надо? — Саша отодвинулся на диване, инстинктивно пытаясь увеличить расстояние между собой и этой купюрой. Голос прозвучал тихо, почти виновато. — Я же никогда не... — Да всё заебись будет, — перебил Лёша, и в его голосе скользнули нетерпеливые, чуть раздражённые нотки. Он подался ближе, протягивая купюру почти к лицу Саши. — Расслабься, кайф поймаешь. Я же рядом. Попробуй просто. Не понравится — больше не будешь. Он смотрел на Сашу с той особой, пьяной уверенностью, которая не терпит возражений. И Парадеев вдруг остро осознал, как далеко они друг от друга в этот момент. Физически — рядом, почти вплотную. А на самом деле — пропасть. Но голубоглазый поддался. Он протянул руку и взял купюру — пальцы дрожали, но он постарался сделать вид, что это просто лёгкое волнение, не более. Подошёл к стеклянному столику, на котором сиротливо поблёскивала бутылка с вином — любезно открытая, словно всё было готово к этому ритуалу задолго до их прихода. Саша схватил бутылку и сделал три больших, жадных глотка прямо из горла. Для уверенности. Хотя от недавно выпитого алкоголя и так уже слегка кружилась голова, а мысли путались в приятном, вязком тумане. Но это было другое. Это было просто так. Для галочки. Чтобы заглушить голос внутри, который всё ещё шептал: «Не надо. Остановись». Лёша наклонился над ним, почти касаясь грудью его спины, и принялся объяснять — тихо, терпеливо, как ребёнку, — как правильно это делать. Его дыхание щекотало ухо, голос обволакивал, убаюкивал, заглушал последние здравые мысли. Саша колебался. Ещё секунду. Полсекунды. Это было неправильно. Он знал это каждой клеткой своего тела. Примыкать к этому, позволять белому порошку коснуться его тела, его лёгких, его души — нельзя. Это была черта, которую он никогда не переступал. Которую поклялся себе никогда не переступать. Но Парадеев уже давно решил для себя одну простую вещь: он любит Лёшу. Любит так сильно, что готов прогибаться. Готов закрывать глаза. Готов переступать через себя, через свои принципы, через свои страхи. До конца. До самого дна, если понадобится. Он склонился над столиком. А через мгновение белый порошок уже оказался в его организме, разнося по венам первую, ещё робкую волну чужеродного тепла. Саша выпрямился, зажмурился на секунду, чувствуя, как внутри что-то безвозвратно меняется. Лёша довольно улыбнулся и потянулся к нему за поцелуем. И Саша ответил. Потому что он решил: он любит до конца. Тело стало словно невесомым — будто кто-то невидимый подхватил его и бережно удерживал над землёй. В голове кружились бабочки, лёгкие, пьяные, бестолковые. Голос Лёши, что-то шепчущий прямо в ухо, отдавался приятным эхом где-то в затылке, рассыпался мурашками по позвоночнику, заставляя кожу гореть.

***

Они были совсем обнажённые. Саша хаотично, жадно кусал грудь брюнета, оставляя багровые следы и отметины — хотелось пометить, заявить права, сделать так, чтобы этот кареглазый красавец принадлежал только ему. Лёша лишь прерывисто стонал в ответ, а когда Саша языком задевал чувствительный сосок, тихо всхлипывал, выгибаясь навстречу и зарываясь пальцами глубже в мягкие светлые волосы. Каждое прикосновение языка отдавалось где-то в затылке яркой вспышкой — наркотик ещё не отпускал, и даже самые простые движения ощущались так, будто он пробовал кожу Лёши впервые. Горьковато-солёный вкус пота, тепло чужого тела, дрожь, которая передавалась от пальцев к пальцам, — всё это умножалось на десять, превращая обычную близость в нечто запредельное. Саша спускался всё ниже, оставляя за собой дорожку из укусов и поцелуев. Ему хотелось, чтобы Лёша чувствовал эту одержимость каждой клеткой. Когда язык скользнул по внутренней части бедра, Саша впился зубами сильнее, оставляя болезненный след, и кареглазый дёрнулся, сжимая его волосы так, что защипало кожу головы. Где-то на периферии сознания пульсировал свет — неоновые отблески с улицы, тени на потолке, всё двигалось, дышало, жило своей жизнью. Саша моргнул, и на секунду ему показалось, что кожа Лёши светится изнутри мягким золотистым светом. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, но оно не уходило — только меняло форму. — Блять... мм... Сашенька... — выдохнул Лёша умоляюще, почти жалобно, и в ответ провёл ногтями по спине Парадеева, оставляя розоватые царапины. Голубоглазый проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд. Всё плыло, расплывалось в мягком, тёплом тумане, но это создавало какой-то новый, почти нереальный эффект. Словно они оба были частью одного сна. Звуки тоже изменились — дыхание Лёши отдавалось эхом где-то в висках, каждый вздох, каждый всхлип усиливался, множился, превращался в музыку, которая играла только для них двоих. Саша нащупал тюбик со смазкой где-то на полу — он даже не понял, как и когда тот там оказался, но сейчас это было неважно. Пальцы слушались не сразу — казалось, они двигаются отдельно от тела, чуть медленнее, чем хотелось бы. Но эта задержка только распаляла сильнее. Выдавив холодноватую жидкость на пальцы, он потянулся к самому сокровенному, вопросительно взглянув на Лёшу. Тот лишь жалобно, нетерпеливо взвизгнул, подаваясь бёдрами навстречу.

***

Саша нащупал тюбик со смазкой где-то на полу — он даже не понял, как и когда тот там оказался, но сейчас это было неважно. Пальцы слушались не сразу — казалось, они двигаются отдельно от тела, чуть медленнее, чем хотелось бы. Но эта задержка только распаляла сильнее. Выдавив холодноватую жидкость на пальцы, он потянулся к самому сокровенному, вопросительно взглянув на Лёшу. Тот лишь жалобно, нетерпеливо взвизгнул, подаваясь бёдрами навстречу. Большего и не требовалось. Саша осторожно ввёл один палец, ощущая, как туго, но податливо растягиваются мышцы. Он чувствовал каждую складочку внутри — наркотик обострил тактильные ощущения до предела, и это было одновременно восхитительно и пугающе. Горячо. Тесно. Идеально. Он начал медленно двигать им, привыкая, ощупывая, расширяя, но почти сразу понял: Лёша уже готов. Идеально подготовлен, словно знал, что этот вечер закончится именно так. — Блять, — выдохнул Лёша, перехватывая его запястье, останавливая. Глаза его блестели в полумраке, зрачки были огромными, почти чёрными. — Я просто хотел твои пальцы почувствовать... — Он облизнул пересохшие губы. — Они у тебя ахуенные. Длинные. Пожалуйста, не торопись. Саша смотрел на него и видел больше, чем обычно. Каждую ресницу, каждую пору на коже, каждый блик света в расширенных зрачках. Время текло иначе — тягуче, как мёд, и он мог рассматривать Лёшу бесконечно, не в силах оторваться. Саша улыбнулся, наклоняясь поцеловать его куда-то в уголок губ, не останавливая плавных, тягучих движений. Тело Лёши отзывалось на каждое прикосновение мелкой дрожью, и Парадеев чувствовал себя всемогущим — богом, творцом, тем, кто держит в руках чужое дыхание. Где-то глубоко внутри пульсировало тепло, разливалось по венам, согревало изнутри. Ему казалось, что он может всё. Что они могут всё. Когда подушечка пальца коснулась чувствительной зоны, Лёша издал рваный, сдавленный стон. Грудь его вздымалась чаще, дыхание сбилось, но он и не думал просто лежать и принимать — он тоже хотел участвовать. Тяжело дыша, Лёша медленно провёл стопой по бедру Саня, спускаясь всё ниже, изучая, дразня, проверяя. Прикосновение ступни к возбуждённой коже отозвалось целым фейерверком ощущений — Голубоглазый выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрическая дрожь. Казалось, каждая клетка тела сейчас работала на пределе, ловила малейший сигнал, усиливала его в сотни раз. Парадеев никогда не был заядлым фанатиком чего-то конкретного, и уж точно они никогда не обсуждали это вслух. Но Лёша, кажется, просто проверял — на что отзовётся, как поведёт себя тело. И тело Саши ответило сразу: тяжёлый, хриплый выдох сорвался с губ, мышцы напряглись в приятном предвкушении, и в ответ он вогнал пальцы глубже, жёстче, настойчивее в ту самую точку, от которой у Лёши подгибались колени. — Ты же не хочешь, — Лёша перехватил его запястье, останавливая, и голос его прозвучал хрипло, сбито, почти умоляюще, — чтобы я кончил раньше времени? — Конечно нет, милый, — выдохнул кудрявый, прижимаясь поцелуем куда-то в шею, в ложбинку под челюстью, где пульс бился часто-часто, как у пойманной птицы. Он чувствовал, как бьётся жилка под губами — слишком быстро, слишком громко. Или это его собственный пульс отдаётся в висках? Границы между «он» и «я» начинали стираться. Затем осторожно, почти бережно, голубоглазый закинул сначала одну ногу Лёши себе на плечо, потом вторую. Они казались совсем лёгкими — невесомыми, будто и не было в них ни веса, ни плоти, только воздух и желание. Или это наркотик так притупляет чувство тяжести? Саша не знал, да и не хотел знать. Важно было только здесь и сейчас. Парадеев задержался на мгновение, припал губами к внутренней стороне бедра, оставляя там влажный след поцелуя. Лёша вздрогнул, мышцы его напряглись, сжимаясь в предвкушении. Церемониться больше не хотелось. Желание пульсировало в висках, горячее и требовательное, заглушая голос разума. Каждая клетка тела гудела, требуя продолжения, требуя большего, требуя всей полноты ощущений. Саша подался вперёд, резко входя одним движением, глубоко, до самого основания. Лёша всхлипнул — то ли от боли, то ли от удовольствия, — запрокидывая голову и открывая длинную линию шеи. Стоны срывались с губ прерывистые, рваные, и он потянулся рукой вниз, к себе, к ноющему, перевозбуждённому члену, чтобы хоть немного облегчить эту сладкую пытку. Но не успел. Саша перехватил его запястья и резким движением зажал их над головой, припечатывая к дивану. — Ну-ну, Лёша, — голос его звучал низко, с хрипотцой, но в нём проскользнули насмешливые, почти ласковые нотки. — Без рук. И в ответ на этот приказ толчки стали глубже, ритмичнее, заставляя Лёшу забыть, как дышать.

***

Деревяшкин не соврал. Ощущения действительно были ярче — до рези в глазах, до дрожи в пальцах, до того самого сладкого, почти невыносимого накала, когда тело перестаёт слушаться. Саша неловко выдохнул — громче, чем хотелось бы, но сдержаться не получалось. Слишком приятно. Слишком горячо. Каждый толчок отдавался где-то в затылке вспышкой света, каждый миллиметр соприкосновения чувствовался так остро, будто они занимались любовью впервые в жизни. И впервые в жизни — по-настоящему. Он чувствовал каждый сантиметр тела Лёши, каждую линию, каждое движение, каждое касание там, внутри, где они сейчас были единым целым. Кожа горела, мысли плавились, и мир сузился до одной точки — до этого кареглазого мальчика под ним, который смотрел так, будто Саша был его единственной вселенной. Где-то на грани восприятия мелькнула мысль: «А что, если это всё — только наркотик? Что, если без него ничего этого нет? Ни этой остроты, ни этой близости, ни этого сумасшедшего единения?» Но Саша отогнал её, позволил себе утонуть в ощущениях, раствориться в них без остатка. Лёша сжал его запястье — сильно, до побелевших костяшек, и жалобно замычал, пытаясь выдавить из себя слова сквозь стоны, которые срывались с губ в такт толчкам. — Саш... м-х... давай быстрее, — голос его звучал сбито, умоляюще, почти отчаянно. — Пожалуйста... пожалуйста. Каждое слово отдавалось где-то в груди, в такт бешено колотящемуся сердцу. Лёша сжался вокруг него ещё сильнее — инстинктивно, неконтролируемо, и Саша не сдержал громкого, рваного стона, сорвавшегося с губ. — Сука... не сжимайся так, — выдохнул он сквозь зубы, чувствуя, как от этого движения подкашиваются локти. Внутри всё горело огнём, плавилось, стекало горячим воском куда-то вниз живота. Он ускорил темп, входя глубже, резче, почти грубо, и стоны Лёши стали громче — уже не сдержанные, не жалобные, а полные той самой первобытной, животной истомы, от которой у Саши внутри всё переворачивалось. Парадеев вышел раньше, чем Деревяшкин ожидал. Но уж чего Лёша точно не предполагал, так это того, что его поставят на колени, а лицом уткнут в мягкую обивку дивана, заставляя прогнуться в пояснице. — Нужно же разнообразие, верно? — Саша усмехнулся, смахивая со лба выступившие капельки пота, и, не давая времени опомниться, резко вошёл. Лёша слабо вскрикнул, впиваясь пальцами в ткань дивана, пытаясь найти опору в ускользающем мире. Саша двигался рвано — то быстро, почти жестоко, то вдруг замедлялся до тягучей, невыносимой медлительности, заставляя Лёшу сходить с ума от этой смены ритма. Казалось, прошла вечность. Или всего пара минут — время здесь больше не имело значения. Тело Лёши становилось совсем ватным, словно он уже проваливался в другой мир, в другое измерение, где существовали только они двое. Единственное, что ещё удерживало его в реальности, — собственные громкие стоны, переходящие в сбивчивые всхлипы, и тяжёлое дыхание Саши за спиной. Когда оба были готовы — до предела, до дрожи, до последней точки невозврата, — они кончили почти одновременно, без слов, без лишних звуков, только глухие выдохи и судороги тел, сплетённых воедино.

***

А потом рухнули на махровую обивку дивана, тяжело дыша, мокрые от пота, опустошённые до самого дна. Тишина висела в воздухе густая, тягучая, как тот самый вечерний коктейль. И вдруг Лёша рассмеялся. Саша замер, приподнимаясь на локте, всматриваясь в его лицо. Смех звучал легко, почти беззаботно, но где-то в глубине Парадееву почудилась фальшивая нотка. Защитная реакция? Способ справиться с тем, что было слишком интимным, слишком настоящим? — Блять, это было ахуенно, — выдохнул Лёша, всё ещё улыбаясь, и повернул голову к Саше. В глазах его всё ещё плавала лёгкая муть, зрачки были расширены так, что радужки почти не осталось. — Ты всегда пиздато трахаешься, но, видимо, наркота на тебя действует в лучшую сторону. Саша отключился от реальности на секунду. Слова упали между ними чем-то тяжёлым, холодным. Он смотрел на Деревяшкина и чувствовал, как внутри что-то неуловимо меняется, сдвигается, даёт трещину. «Наркота на тебя действует». Не «ты сегодня был невероятен». Не «я так скучал по этому». А наркота. — Ага, — выдавил он через силу, отворачиваясь и утыкаясь взглядом в потолок. — Видимо, да. Он хотел сказать что-то ещё. Хотел спросить: «А без неё? Без наркоты я тоже хорош? Или просто терпим?». Хотел услышать, что Лёша с ним не только из-за этого порошка, не только ради ярких ощущений под кайфом. Но не спросил. Потому что боялся услышать правду. Деревяшкин сел на диван, отпивая глоток вина прямо из горла. В горле пересохло — сказались и крики, и сбитое дыхание, и тот самый сладкий дурман, который всё ещё разливался по телу приятной, тягучей эйфорией. Мысли путались, цеплялись друг за друга, растворялись в мягком послевкусии оргазма и наркотической неги. Но из этого вязкого тумана его вывел голос блондина. — Слушай, Лёш, — Саша провёл кончиками пальцев по рёбрам кареглазого, лениво, почти невесомо, — а ты бы не хотел... ну там... начать более официальные отношения? Лёша замер на секунду, а затем усмехнулся, оборачиваясь к парню. В полумраке комнаты зрачки Саши казались огромными — чернее тёмного неба за окном, чернее самой ночи. Красиво. Пугающе. Наркота всё ещё держала его в своих объятиях. — Нет, Саш, — голос Деревяшкина прозвучал ровно, без тени сомнения. Он смотрел прямо в эти тёмные глаза и не отводил взгляда. — Не хочу. Парадеев моргнул. Пальцы его на мгновение замерли на чужой коже. — Мне нравится наш секс, с тобой я чувствую себя любимым , — продолжил Лёша спокойно, будто говорил о погоде. — Нравится, как мы проводим время. Но больше всего я люблю свободу. Понимаешь? Он сделал ещё один глоток вина, не предлагая голубоглазому. — У нас уже выстроены отношения, — Лёша повёл плечом, указывая на их расслабленные, разгорячённые тела, на сплетённые ноги, на ту интимность, которая только что была между ними. — Так чего тебе мало? Молчание. Внутри что-то неприятно кольнуло — холодной иглой прямо в солнечное сплетение. «Чего тебе мало?» А ведь и правда — чего? У них есть секс. Есть встречи. Есть эти безумные ночи под кайфом, когда границы стираются, а ощущения зашкаливают. Но нет главного. Нет утра. Нет планов на завтра. Нет права проснуться и просто молчать вместе, не думая о том, что через час Лёша уйдёт. — Понял, — выдохнул Саша тихо, отводя взгляд куда-то в сторону, на игру теней на потолке. — Просто спросил. Деревяшкин, кажется, даже не заметил смены его настроения — или сделал вид, что не заметил. Он допил вино, поставил бутылку на пол и потянулся, довольно жмурясь, как сытый кот. — Отдыхай, я разбужу когда будет нужно, — бросил он, поднимаясь с дивана и начиная собирать разбросанную одежду. — Мне завтра на смену рано. Саша кивнул, хотя «завтра» уже давно наступило — за окном серел рассвет. Он остался лежать на диване, слушая, как Лёша одевается, как щёлкает замок на джинсах, как шуршит ткань рубашки. А потом — шаги, короткое «увидимся» и звук закрывающейся двери. И тишина. Та самая, которая оказывается громче любого разговора.