Мною прочитано, с моих слов записано верно

Чуя старается смотреть в никуда. Преимущественно, прямо перед собой, если быть точным. Но с каждой секундой эта задача кажется всё более невыполнимой. Он чувствует все три изучающих вдоль и поперёк взгляда — два в спину, словно лазерные прицелы снайперских винтовок, один сбоку, в профиль, насмешливый и анализирующий. И четвёртый, привычный, но от того не менее раздражающий, — сверху вниз, с такого же портрета, как и в кабинете Хироцу. Триколор на заднем плане мелькает разноцветной гирляндой. Накахара почти ломает челюсть, когда сталкивает зубы вместе с невероятной силой. Пятый взгляд, единственный в помещении, что направлен не на него, опущен в большую папку на столе. Серые глаза скользят вдоль напечатанного текста, перескакивая со строчки на строчку практически в ритм с долбящим по черепной коробке тиканьем часов. Тишина в помещении угнетает не меньше, чем сама атмосфера. Воздух наполнен неприкрытой враждебностью, будто газом перед неминуемым взрывом. Окружённый с трёх сторон, Чуя казался агнцем, забитым в уголок стаей волков. Но на самом деле скорее волком в овечьем загоне, где несчастные травоядные отчаянно пытаются придать взгляду ярости, столпившись в стадо против общего врага. Съедать с потрохами Накахара никого не собирался — так, прикусить, и то если придётся. Но овцам знать необязательно, что подобные деликатесы ему не по вкусу. Чуя никого не боялся и уж точно не стеснялся повышенного внимания к своей персоне. Срать он хотел на каждого в помещении, если быть честным до конца. Но стоять по струнке смирно, ожидая, пока вышестоящий вдоволь порассматривает его личное дело, не нравилось ещё в восемнадцать. Накахара терпеть не мог быть оцениваемым. Тем более подобными личностями. Полковник Фукудзава не произвёл на него никакого впечатления. Но теперь Чуя понимал, почему тот произвёл впечатление на Хироцу: такой же высокий, статный, всегда держащий спину по-военному ровно, так, чтобы гордо демонстрировать ордена на груди. Выглядит мужчина точно не старше Рюро, что добавляет ещё больше вопросов к его удивительно белым волосам. Седина укрыла чужие виски светлым инеем так плотно, что не различаются тёмные пятна корней. Сильные руки, излишне деловое лицо, давящий на горло галстук и чуть прищуренные усталые глаза, видимо, плохо разбирающие буквы без очков. Но оправу Юкичи принципиально оставляет пылиться на столе — храбрится. Такой же мужик, как и все остальные. Ни отнять, ни добавить. Правда, видно, что звание получил из армии. Возможно, как раз там они и познакомились с Хироцу. Достоверно узнавать Накахара не видит смысла. Другое дело подполковник, вальяжно усевшийся на стул по правую руку от начальника и уж больно скучающе возложивший подбородок на руки. Сколько ему лет, капитан точно сказать не может. Этот кадр из тех людей, которым дашь что-то между семнадцатью и тридцатью пятью. Но, судя по званию, меньше тридцати ему точно быть не может. Топорщатся у ушей непослушные тёмные волосы, на кончик носа сдвинуты очки в тонкой чёрной оправе. Мятая рубашка, гладко выбритое, почти юношеское лицо, закинутые друг на друга тощие ноги и вечно улыбающийся — неясно, доброжелательно или язвительно — рот. Тёмные глаза лукаво прищурены, но это не мешает чувствовать на себе скрытый за ресницами колкий взгляд карих глаз. Этот парень молод, но уже занимает высокую должность. Накахара не исключает вероятности, что в этом городе просто никто не имеет достаточной квалификации, чтобы хотя бы формально значиться сотрудником местного Следственного комитета, но даже с учётом этой вероятности он должен быть весьма находчив. А ещё хитёр. И если парой минут назад Чуя всё понял верно, то обладатель двух звёзд поверх двух красных линий на погонах — подполковник Ранпо. Тот самый, который растрепал своей подружке про всю биографию будущего старшего следователя вплоть до семейного древа. Как минимум за это хотелось со всей силы врезать прямо между полуприкрытых глаз, с треском разломив тонкую чёрную оправу. С этим уродом стоит держать ухо востро. Рассмотреть всё до конца почему-то не выходит. В расслабленной позе определённо читается чувство собственного превосходства. Эдогава знает, что перспективнее каждого из своих недальновидных коллег. И даже строгого военного, сидящего в кресле полковника. Чувствуется, что, если захочет, он может сместить начальника с насиженного места, но по каким-то причинам продолжает довольствоваться холодной тенью за чужой спиной. Если жалко старика — пожалуйста, езжай ты хоть в тот же Владивосток и двигайся по карьерной лестнице вплоть до высшей точки назначения. Но он покорно восседает на стуле по руку от Фукудзавы, не шагая ни вверх, ни даже вправо или влево. Из чистого безразличия? Лени? Скуки? Может, Чуя бы мог разобраться в этом получше. Да только ни сил, ни желания на это не было. Никакого уважения к подобным решениям он не имел. И не понимал, как собственные амбиции могут стоять ниже любых других чувств. В момент, когда Накахара уже собирался вежливо откашляться, чтобы наконец привлечь к себе внимание засидевшегося за чужими мемуарами начальника, Юкичи сам поднимает взгляд, будто почувствовав напряжение нового подчинённого. — Что ж, — протягивает он, сложив руки в крепкий замок на столе. — У Вас прекрасная характеристика, капитан Накахара. За такой короткий срок на новой должности четыре закрытых дела, переданных в суд, не говоря уже о Вашей роли в нашумевшей истории братьев Ларионовых. Чуя слышит, как резко фыркнула девушка за его спиной. Но делает вид, что не заметил чужого презрения, когда вежливо кивает головой. Не хватало ещё терять выдержку перед начальством из-за какой-то стервы. К тому же, все вышеперечисленные похвалы заслужены. Вот только есть одна небольшая деталь, которую бы следовало не вкладывать в личное дело. И, к огромному сожалению, каждый в этом помещении о ней осведомлён. Даже мужчина за стеклом рамки смотрит уж больно компрометирующие, будто прямо сейчас выскочит с некачественно напечатанной картинки и во всё горло заорёт. Чуя надеется лишь на то, что всем остальным хватит ума не озвучивать ничего подобного в этих стенах. И за их пределами в том числе. Перспектива попасть на этаж ниже в одну из камер за драку с новыми коллегами никогда не была настолько заманчивой, как в этом случае. — Благодарю за такую высокую оценку, товарищ полковник. — Я очень признателен генерал-майору за предоставление такого ответственного сотрудника и полностью доверяю его выбору, — с одобрением продолжает Фукудзава. — В последнее время в отделе критически не хватает кадров. Тем более в нашем положении дел. Надеюсь, Вас не сильно озадачили такой специфической командировкой. Уверен, с Вашей помощью мы сможем более эффективно организовать оперативные работы по последним убийствам. И тогда расставание не заставит себя долго ждать. Несмотря на то, что подобная фраза могла прозвучать холодно и отталкивающе в совершенно любой интонации, на устах полковника она не кажется выражением неприязни. Скорее пониманием, почему длительная пауза досмотра характеристики нагнала такого напряжения на торопящегося взяться за работу капитана. — Обо всём подробнее Вам расскажет оперативная группа, к которой с этого дня вы подкреплены на полномочиях старшего следователя. В Вашем непосредственном подчинении будут находиться трое моих сотрудников. Позвольте Вам представить: лейтенант Йосано — младший следователь — и старший лейтенант Куникида — следователь по особо важным делам. Чуя прекрасно слышит, как поочерёдно делают шаг вперёд оба названных оперативника, но из принципа не утруждает себя даже поворотом головы. — Уже успели познакомиться, товарищ полковник. В лукавых глазах Ранпо проскакивает искра понимания, а насмешливо-язвительная ухмылка на губах становится только ярче. Накахара видит её исключительно боковым зрением, глядя предпочтительно в искреннее удивление на лице Юкичи, но желание размять закостенелые кулаки о чужую саркастичную мину подскакивает с новой силой. — Что ж, ясно, — спустя какое-то время отвечает Фукудзава, напрочь игнорируя звенящий от напряжения воздух, но, видимо, разбираться в недопониманиях подчинённых не видит смысла. — Тогда опустим формальности. Также к опергруппе будет подкреплён молодой студент-стажёр, но, к сожалению, он с нами всего на полставки с неполным рабочим днём, так что сегодня отсутствует и представить я Вас не смогу. Попрошу заняться этим лейтенанта Куникиду. — Так точно, товарищ полковник, — чеканит бесцветный мужской голос за плечом. Чуе кажется, что у него дёрнулось правое веко от невыносимого желания закатить глаза. Только, блять, этого не хватало. Ладно, чёрт с ним, с этой идиотской опергруппой. Ладно, чёрт с ним, что оба следователя в его подчинении — объективные уроды, что не лучше бабок на базаре, судя по случайно подслушанной беседе у крыльца. Ладно, чёрт с ним, что ровно пятьдесят процентов от этих уродов женского пола. Всё это он мог бы стерпеть при условии, что оба не будут мешаться под ногами и дадут единолично закрыть эти блядские дела за пару суток. Но стажёр — это кажется явным издевательством свыше. Мало того, что он вообще должен заниматься подобной чушью в какой-то провинции в лесах, так ему ещё не дадут сделать это быстро, так как подобный балласт может значительно сбить концентрацию и растянуть расследование до неприемлемой недели, а то и больше. Когда-то Чуя тоже был стажёром. Правда, так давно, словно в другой жизни. И Чуя помнил, насколько это трудный период в карьере каждого начинающего оперативника. Поэтому к начинающим следователям испытывал исключительное терпение и понимание, наставляя и давая во всём разобраться самим, а если понадобится — указывая собственной рукой направление, в котором стоит думать. Но в Партизанске времени на рассюсюкивание нет. Как и возможности на всё указать и со всем помочь. Потому что помогать не в чем: Накахара намерен со всем разобраться сам. Осталось только надеяться, что до момента, когда настанет смена безымянного мальца, дело будет уже закрыто. В любом другом случае шанс того, что юноша не захочет забрать документы из своего учреждения образования и никогда больше не видеть ничего связанного с милицией, практически нулевой. — В Вашем распоряжении весь участок с прилагающейся к территории лабораторией, — продолжает полковник, — а также подразделение милиции, располагающееся на первом этаже. По всем вопросам можете обращаться к старшему лейтенанту Акутагаве, он Вас во всём сориентирует. Ваш кабинет организован совместно с остальной оперативной группой, надеюсь, Вас не стеснят подобные условия. Если требуется экскурсия, я распоряжусь её провести одному из Ваших подчинённых для более удобного доступа к архиву, моргу и другим прелестям жизни. Для вас организованно место проживания в гостинице и личное средство передвижения, об этом также подробнее узнаете от них. — Так точно, товарищ полковник. Фукудзава устало вздыхает, откидываясь на спинку кресла, и долго смотрит в голубые глаза напротив, располагающе улыбнувшись уголком губы. — Тогда не смею более задерживать, раз все формальности соблюдены. Добро пожаловать в Партизанск и его областной отдел. Очень надеюсь, что мы сработаемся. — Если оправдаете ожидания, конечно, — всё же вырывается у Ранпо, когда он провокационно встречается взглядами с Накахарой. За линзами сверкнул вызов, и Чуя с готовностью его принимает, ухмыльнувшись в ответ. — Не переживайте, товарищ подполковник. И не с таким работали. Девушка за плечом снова фыркает. Не то чтобы капитану было не плевать. Стоит непозволительно тяжёлой бумажке с синей печатью, повешенной на шею старшему следователю, остаться неподъёмной гирей на столе; изображению на фоторамке улыбнуться так же злорадно, как и небесхитростному подполковнику; солнцу, откатившемуся от зенита, блеснуть в грязном стекле окна, а двери просторного кабинета закрыться с той стороны, и Чуя наконец стягивает с себя надоедливую маску вежливости, грубо оборвав на полуслове только было открывшего рот Куникиду. — Где дело? — в лоб спрашивает он, бесцеремонно протянув руку ладонью кверху. В темноте пыльного узкого коридора Доппо останавливается на месте, с удивлением сведя брови к переносице. С вытянутого лица ещё не сошла вся неловкость после недавнего знакомства, но ждать, пока лейтенант придёт в себя, Накахара не собирается. — А Вы не хотите для начала изучить обстановку, поговорить насчёт обустройства, нормально познакомиться, в конце концов? — Нет, — абсолютно честно отвечает Чуя, перекинув пальто через предплечье. — Ничего из этого меня на данный момент не интересует. Да и, кажется, мы уже достаточно с вами познакомились. Я знаю ваши имена, вы знаете обо мне даже чуть больше. Для эффективной работы больше ничего не требуется. Единственное, чего не достаёт, — это дела. Я ещё раз спрошу: где оно? Парень хмурится ещё сильнее, видимо, не разобравшись, какую эмоцию будет сейчас уместно использовать. С одной стороны, только было назначенный на должность начальник, в кабинете полковника кажущийся паинькой, откровенно грубит ему в первую же минуту совместной работы, а с другой, ничего действительно оскорбительного ещё не прозвучало, да и юноша ведёт себя вполне естественно для своей непосредственной задачи — быстрее раскрыть дело. — В кабинете оба, если Вы об убийствах, — встревает вдруг Акико, заставив Чую всё же закатить глаза. — Огромное спасибо за оперативный ответ, но я, вроде, сейчас не с тобой говорю. Ох, Накахара никогда не был козлом. Особенно с подчинёнными. Излишне резким, прямолинейным, требовательным — возможно. Но к грубиянам себя никогда не относил. Он честно и добросовестно собирался оценить способности своих новых коллег уже по приезде, поговорить, если бы его всё устроило — сработаться и общими усилиями закрыть дело за минимальный срок. Ведь так было бы даже проще: они лучше знают местность, окружение, вероятно, даже большинство людей в небольшом городке. Иметь под рукой подобную помощь всегда лучше, чем действовать совершенно вслепую. Но теперь, после услышанного у входа, ни о каком взаимном уважении и речи идти не могло. Хотя бы потому, что уважение изначально не было бы взаимным, а быть добрым и хорошим с теми, кто, совершенно не зная тебя лично, называет «папиным сынком», — точно не в его характере. Она хотела напыщенного хмыря, который будет её по струнке строить и учить, как ей работать? Чуя именно такого ей и даст. Ой, что же это такое? Чего у нас так удивлённо дёрнулся кадык? Девушка напротив уязвлённо вскидывает бровь, смотря на него в ответ до того жёстко, будто хочет распилить на части, расфасовать по коробкам и отправить почтой обратно во Владивосток. Накахару подобные взгляды не трогают — он насмотрелся намного более неприятных чувств в чужих глазах. — По-моему, мы начали не с той ноты, — по-джентльменски вступается за коллегу Куникида. Белого коня только не хватает, чтобы создать образ благородного рыцаря в блестящих доспехах, защищающего красавицу от злого дракона. — Ага, и вся симфония вышла фальшивой, — усмехается Накахара. — Вот только начинал её не я. В напряжённой тишине коридора скрипнула дверь, когда из помещения в самом конце прохода выглянул какой-то неловкий парень в рубашке с закатанными до локтей рукавами и в перемазанных чем-то тёмным брюках. Заметив столпотворение чуть дальше и, видимо, узнав в серьёзных лицах знакомых, он вдруг криво улыбается, взмахнув рукой. — Товарищ старший лейтенант! Там стол для будущего капитана организовали! Примите работу? Куникида только было открывает рот, чтобы что-то ответить младшему, но вперёд выступает Накахара, быстро зашагав в нужном направлении. — Я приму. Он похлопывает по плечу статуи, которая ещё секунду назад была вполне живым парнем, и быстро огибает её, проходя в свои временные владения. За спиной слышится удивлённый «ик», а затем злостные перешёптывания на повышенных тонах. Точнее, на повышенных тонах шепчет Йосано, а Доппо уклончиво старается её заткнуть. Кабинет оперативной группы выглядит не лучше всего остального здания участка. И здесь заметно, что после развала соцлагеря проводили максимум косметический ремонт, и то лет так пять назад. Кирпичные стены покрыты какой-то серой краской, напоминающей по цвету совершенно всё окружение города, потрескавшийся потолок режет взгляд чрезмерно пыльной штукатуркой. Большие окна с окрашенными рамами не мылись с прошлой осени, на подоконниках под ними валяются многочисленные пепельницы, зажигалки, какие-то бумажки, пыжится в надежде выжить некое растение с желтоватыми листками. Не исключено, что оно единственное, что производит кислород в помещении, и именно поэтому его так настойчиво обхаживает Куникида, судя по оставленной рядом бутылке с водой для полива. У дальней стены висит большая пробковая доска с многочисленными заметками и вырезками из какой-то макулатуры — её Чуя собирается изучить чуть позже. Высокие стеллажи с папками у стен, скрипучий пол с пропастями щелей между досок, небольшой диван в углу, девять стульев и четыре одинаковых стола по разным углам комнаты. Свой Накахара безошибочно находит сразу — единственный пустой и самый ближний к окнам. На стенах только карты области, утыканные кнопками. Никаких портретов в прямоугольных рамках. Это не может не радовать. Жить можно. А всего неделю — даже неплохо жить. Он проходит к столу, бесцеремонно швырнув портфель на диван, и падает в своё кресло, сходу закинув ногу на ногу. Глаза режет от холодного света из окна. За металлическими прутьями обнаруживается ещё одно препятствие — решётка нагих ветвей то ли вяза, то ли дуба, без листьев и не разберёшь. На ещё тонком молодом стволе прямо напротив располагается небольшой скворечник, из недр которого уже доносится раздражающий гомон истративших свои отпускные птиц. Чуя ожидающе поднимает глаза на своих коллег, что как-то неловко толпятся в дверях, либо не зная, куда деть себя, либо не зная, куда деть уже заебавшего в край капитана. Попыток поговорить или переговориться больше не следует: Йосано недовольно сложила руки на груди, смотря в упор на Накахару в ответ, а Куникида задумчиво прошёл к своему рабочему месту, схватившись за первую попавшуюся папку. Мда. Если всё так и продолжится, то до суда они доползут как раз к Новому Году. Почему ему вообще нужно их поторапливать? Неужели сами не понимают, что, если знакомство не задалось, взаимоотношения изначально сложились что ни на есть напряжённые, сотрудничество нежелательно с обеих сторон, то проще быстрее со всем разобраться и отправить «напыщенного» следователя восвояси? Хотя Чуя бы не удивился, что даже такой простой логический вывод они не в состоянии сделать. Промедления раздражали его ещё больше, чем сплетни за спиной. Вечное размусоливание выводило из себя получше, чем даже чрезмерно сжатые сроки на расследование. По этой причине юноша не мог себя представить в судах: всё судопроизводство в нашей стране — сплошное размусоливание букв по бумаге и нервов потерпевших по ковролину просторных кабинетов прокуроров. По этой же причине Накахара мог быть достаточно некомпетентен в допросах, когда подозреваемый засунул язык в задницу и отказывался доставать, пока ему туда же не засунут длинные щипцы, чтобы изъять наружу силой. Да, не по кодексу чести и в некоторых случаях даже не по закону. Зато какие результаты! Может, этот факт тоже не последняя причина столь высокого звания в столь малые года. Было бы славно, если бы он мог применить хотя бы один из своих способов для допроса своих же подчинённых, раз они не собираются давать ему дела без подсказок. Попугаем Накахара не нанимался. Повторять — вряд ли хуже промедлений, но тоже не самая приятная часть работы. Но Чуя готов повторить, если совсем не доходит. — Кажется, мы в кабинете, а я всё ещё не вижу перед собой двух дел. Кажется, у кого-то проблемы со слухом или с компетенцией. Доппо сжимает папку с каким-то висяком чуть сильнее, но с места не двигается. А вот его подружка, поразмыслив ещё с секунд десять и столько же поиграв с начальником в гляделки, показательно закатывает глаза, чересчур медленно подхватывая со своего стола две папки. Так же медленно, будто гуляя по подиуму, стучит каблуками по скрипучим доскам, пока вышагивает модельной походкой к чужому столу, а затем, специально игнорируя в ожидании протянутую руку, гордо швыряет документы на столешницу. И всё это не разрывая зрительного контакта. Чуя поражён, правда. Как же много он успел сделать этой обиженной, всего-то заступив пять минут назад на должность. — Благодарю, — усмехается он, подобрав оба дара в руки — не гордый, может и поднять. — Хоть какую-то пользу ты можешь принести нашему скромному коллективу. Проглатывает. Смотрит в упор, а затем лишь хмыкает себе под нос, такой же медленной походкой уходя обратно к своему месту. Так же показательно садится, закинув ногу на ногу, и резким движением придвигает к себе пепельницу, потроша оставленную там же пачку сигарет. Делает вид, что выше этого. Но Накахара знает, на каком уровне она и её дружок находятся. Он снова придирчиво осматривает обоих, сконцентрировавшись на хмуром лице за тонкой оправой очков-полумесяцев. Оценить же их стоит, как бы то ни было? А тратить на это время после нет смысла. Куникида Доппо очень походит на каждого второго полковника, которого Чуя встречал в своей жизни. Что удивительно, так как имеет описываемый чересчур низкое для своего гонора звание. Но, видимо, амбиции бьют через край, даже не дождавшись повышения. На вид он старше Накахары, причём на года два, вот только из диалога часом ранее можно вынести простой вывод: заслуги не ценятся, выслуга бесконечная, а должность насиженная. Вот и ахиллесова пята: мы очень уязвлены своим званием лейтенанта. Злорадность — отвратительное чувство. Но уголки губ болят от сдерживаемой самодовольной ухмылки. Короткие пшеничные волосы аккуратно расчёсаны и уложены по пробору, как у первоклассника, которого в школу первого сентября собрала мама. Даже стрижка будто действительно с картинки-примера в последнем уставе МВД. Спина сама по себе прямая, словно струна — точнее, словно парень в постоянном напряжении или ему прикрутили к позвоночнику швабру, чтобы сидел правильно для профилактики сколиоза. Грязно-зелёные глаза скользят вдоль строчек удивительно быстро, будто информация в мозг поступает в своём исконном виде, никак и ничем не обрабатываясь по дороге. Чересчур правильный — такие Чую бесили с самых малых лет. Странно, что курит, потому что на вид праведный лейтенант пил что-то крепче чая последний раз на выпускном. Одежда тоже опрятная, и, опять же, странно, что гражданская. Куникида производит впечатление того, кто бы и в плюс тридцать в тени щеголял в форменном пиджаке и в фуражке, лишь бы звёзд на ней было побольше. Строгие тёмно-серые брюки в мелкую клетку со стрелками, очень колючий на вид тёмный свитер, из-под горловины которого выглядывает белый воротничок рубашки. Галстука нет — а жаль. Накахара прямо им его бы и задушил. Ни одной складки, ни одной лишней пылинки или волоска. От одного взгляда на него становится душно и ничем дышать от количества идеальности. Если Доппо действительно настолько следит за своим внешним видом, чтобы выглядеть так своими силами и по собственному желанию, то он либо псих, у которого в подвале в ряд половые органы девушек в банках выставлены как трофеи, либо законченный идеалист с манией контроля. Потому что складывается ощущение, будто за всей этой красотой стоит женщина. И правда: на безымянном пальце левой руки, отливая в холодном свете солнца, блестит отполированным до каждой незначительной потёртости золотом обручальное кольцо. Значит, Чуя был прав, и они… Нет. Рука с аккуратным красным маникюром, в которой девушка держит сигарету, пуста. Значит, Куникида женат, но не на Акико? А вот это уже интересно. Потому что Накахара готов поставить свой именной «бердыш» — эти двое трахаются. Вне всяких сомнений. Уж слишком понимающими взглядами обмениваются, уж слишком показательна какая-то забота, когда Доппо вступался за неё перед Чуей. Тогда ещё интересней. Служебный роман втайне от жены. Какая прелесть. Хотя, если быть честным, Накахара коллегу понимал. Йосано обладает какой-то странной энергетикой, пока не ясной на расстоянии зарождающейся вражды. Да и отрицать очевидное юноша не видит смысла: девушка очень привлекательна. Пухлые губы, изящная фигура, мягкие черты лица в контрасте с острой мимикой. Брови словно две стрелы, готовые проткнуть любого, стоит лишь одной подняться, а на точёный взгляд выразительных, подведённых чёрным карандашом карих глаз вполне можно напороться, словно на штырь. Тёмные волосы чуть выше лопаток лежат крупными волнами на узких плечах. Объёмный чёрный свитер, никак не мешающий объективно красивым формам, и короткая серая юбка выше колена. Чуя бы с удовольствием посмотрел, как она собралась в ней и на своих высоких каблуках бежать по лесу за каким-нибудь преступником. Но и врать смысла нет: внешне его новая подчинённая исключительно хороша. Что-то из того же разряда, с которыми крутил шашни сам Накахара ещё тогда, когда у него было на это время и силы. Не мешает этому и возраст, а девушка явно тоже старше самого Чуи, судя по возмущению на крыльце. Может, всего на год, если по званию, но сам факт. Значит, двадцать пять. Тем же лучше. Вот только всю красивую картинку портил до ужаса отвратительный характер и самооценка, кажется, задевающая макушкой верхушки самых старых кедров. Ей бы сидеть такой красивой где-нибудь дома, у себя на балконе, радовать соседей прекрасным видом на длинные худые ноги. Нет же, нужно было припереться в Следственный комитет и реально надеяться, что она чего-то тут добьётся. Чуя ни в коем случае не сексист. У него на курсе было достаточно девушек, которые учились не хуже своих однокурсников-парней и, возможно, даже преуспели в своих должностях: кто в ЗАГСе, кто в суде, кто в какой-нибудь администрации, а кто и в магистратуре с расчётом стать преподавателем. Но девушка-следователь, это, безусловно, нонсенс. Накахара бы не хотел изначально строить худших ожиданий: нет, а вдруг котелок позволяет сварить столько, сколько нужно, чтобы откормить всех преступников в округе и повылавливать каждого. Идея, конечно, так себе, потому что следователь — профессия явно не для слабонервных, слабых и нервных тоже. Но, опять же, почему бы и нет? Но в случае Йосано — нет. Твёрдое и неопровержимое. Пусть девочка прочувствует на себе всю несчастную долю младшего следователя. Может, ей пойдёт на пользу. Мозги на место встанут, или, к примеру, надуманное самомнение разобьётся о суровую скалу реальности. Ещё не поздно передумать и утопать в ближайший Райисполком бумажки перекладывать. Там таким, как она, самое место — чересчур умным и красивым. Будут вести себя дальше как два урода — Чуя будет не против указать им их место, если сами пока не соображают. Но для этого стоит наконец прочитать дела, которых он добивался кровопролитным боем. Поэтому в такой же напряжённой тишине, где все трое делают вид, что совершенно не увлечены друг другом, Накахара медленно моргает, проведя рукой по собственной волне волос, и в конце концов опускает глаза в свои руки. Первым делом он открывает ту, что побольше — скорее всего, это дело первой найденной девушки. Но стоит глазам пробежаться по первому листу, и брови самопроизвольно сходятся у переносицы. Чуя пялит в документ ещё несколько секунд, отворачивает обратно обложку, собираясь уже предъявить Акико за то, что она подсунула ему какую-то херню. Но нет. Все даты сходятся. И это заставляет насторожиться. Потому что первичный лист жертвы практически пуст: есть какие-то общие данные о теле, рост, вес, цвет волос и глаз, предположительный возраст — двадцать шесть. Но ни имени, ни фамилии, ни паспортных данных девушки нет. А это может значить только одно: жертва не опознана. А вот это очень и очень херово. Это обычная связь между преступником и жертвой, которой учат любого будущего следователя чуть ли не на первом курсе: практически всегда они так или иначе взаимосвязаны, исключая редкие случаи случайного нападения с той или иной целью. Не редко эта взаимосвязь и является причиной преступления. В любом следствии личность злоумышленника определяется посредством изучения личности жертвы, и если последняя не установлена, это усложняет розыскные мероприятия в несколько десятков раз. Не ясно, откуда начинать, от чего отталкиваться, с кем говорить и у кого спрашивать. Труднее учесть те или иные особенности жертвы, которые помогли бы в поисках. Опознание очень и очень важно. Из этого возникает вопрос: в чём специфика трупа, раз в не шибко населённой области, где в целом не так легко потерять кого-нибудь из-за тесной связи общества, не смогли опознать молодую девушку? Или просто не стали искать? Ответ находится сразу на второй странице, пришитой к делу. А именно — на заключении акта судебно-медицинской экспертизы. Чуя откидывается спиной на жёсткую спинку кресла, вчитываясь в размашистый почерк незнакомого эксперта. Итак. Девушка, предположительно двадцати шести лет, ростом около ста семидесяти двух сантиметров и весом пятьдесят девять килограмм. Все данные — лишь предположения специалиста, так как ни один пункт достоверно узнать не предоставляется возможным. Зеленоглазая, темноволосая, стройного телосложения. Отличительных внешних особенностей нет. Не беременна, не была беременной, не рожала. Половой жизнью жила, давность разрыва девственной плевы не установлена. Во время смерти не находилась в менструальном периоде. Род смерти — убийство. Когда глаза следователя опускаются в графу со внешними повреждениями, светлые брови снова самопроизвольно поднимаются с каждой новой строчкой. Это, конечно, не совсем то, что рассказал ему Дубковский. Но проблема в том, что Чуя изначально ему не поверил, списав всё на слухи или плохую шутку. Оказывается, даже в самой плохой шутке есть доля правды. И в этом случае доля действительно внушительна. Тело расчленено, причём достаточно извращённым образом. Все четыре конечности отрублены, и не по суставам, как это обычно принято, а прямо поперёк бедренной в случае ног и плечевой в случае рук костей. Голова на месте, но поперёк горла — длинный порез ровно по сонной артерии. Он же — причина смерти. Иные внешние повреждения: к примеру, изувеченные первичные половые органы. Матка сильно повреждена, но не удалена полностью, вагинальное отверстие вспорото вдоль, повреждена паховая вена. По этой причине невозможно установить, было ли совершено изнасилование, и уж тем более невозможно установить, было оно совершено до смерти или посмертно. Описание иных ссадин, синяков или порезов отсутствует. Данные о характере рубленых или резаных ран отсутствуют, зато описаны трассы на костях, сделанные, предположительно, режущим орудием, по типу пилы или ножа. Степень разложения кожных покровов… чего, блять? Чуя в очередной раз хмурится в замудрённую писанину и быстро поднимает глаза в правый верхний угол бланка. Почему-то в самом начале он глянул только на дату обнаружения, а на предположительную дату смерти не обратил внимания. И предположительная дата смерти — пятнадцатого, блять, декабря минувшего года. А вот это уже серьёзно. Трупу буквально больше двух месяцев. Очевидно, что степень разложения будет исключительной. Это усложняет следствие в несколько раз, так как должным образом провести экспертизу при таком состоянии тела просто невозможно. Чуя искренне удивлён, что у местных криминалистов получилось выяснить причину смерти при таком количестве побочных повреждений. Причин не доверять местным экспертам нет. Следователям — есть. Но акт о проведении экспертизы кажется вполне закономерным. Итак. Что мы имеем. Жертва была убита, предположительно, пятнадцатого декабря. Обнаружена — спустя два месяца, двадцать восьмого февраля. Причина смерти — потеря крови вследствие повреждения сонной артерии. Далее — посмертное расчленение и, не установлено, но могло быть изнасилование. Характер убийства — сексуально-садистский, из этого же следует, что характер расчленения — оффензивный. При таком виде убийства связь преступника и жертвы может быть размытой. К примеру, будь это бытовым убийством, где было бы явно видно, что расчленение дефензивное, установление личности жертвы в девяносто девяти процентах вероятности вело бы к личности преступника. Но в данном случае вероятность падает до жалких пятидесяти, а при условии, что личность жертвы всё равно не установлена, даже эта вероятность скатывается в ноль. Шанс выяснить что-то по экспертизе всё меньше. Остаётся надеяться на вещдоки, может, показания свидетелей и протокол о месте нахождения. Степень разложения тела — шестая, а характер — жировоск. На этой строчке Накахара замирает, нервно постукивая пальцами по столешнице. Обычно такой исход происходит при нахождении во влажной среде, нередко в стоячей воде. И если это то, о чём он думает… Следующей страницей идёт протокол показаний свидетеля. Единственного, на минуточку, свидетеля. Да даже и не свидетеля толком. Таковым он значится исключительно по документам, но на деле это всего лишь мужчина, обнаруживший труп двадцать восьмого февраля. По его словам, он ехал по Магистральной улице, недалеко от въездной стеллы Партизанска и станции Лозовый около трёх часов дня. Ехал в автомобиле один на работу на пивзавод «Партизанский». Имеет проблемы с почками, поэтому, захотев справить нужду, не стал дожидаться приезда на точку назначения и остановился в поле, подальше от оживлённых улиц. Прошёл подальше, ближе к реке, что протекает там, и собирался спуститься в канаву. Но увидел странную массу, мало напоминающую что-то цельное. Подошёл ближе, понял, что видит перед собой, и тут же вызвал милицию. На месте обнаружения никого не видел, ничего не заметил — ни следов чьего-либо присутствия, ни каких-либо улик. Протокол осмотра места происшествия также пуст. И ежу понятно, что ничего там не могло быть. Мужчина нашёл только так называемый «самовар», но ни отсечённых конечностей, ни одежды, ни каких-либо личных вещей при жертве быть не могло. Не было найдено никаких следов. Собственно, из-за этого следовая картина отсутствует. Тело находилось в стоячей воде одного из многочисленных каналов реки Партизанская на глубине примерно десять сантиметров. Экспертиза почвы пуста. Заключение экспертов предсказуемо. Жертва убита одним точным разрезом вдоль шеи. Повреждение сонной артерии было глубоким и необратимым — девушка умерла за жалкие тридцать секунд. Правая рука, левая рука, правая нога и левая нога соответственно были отсечены посмертно предположительно пилящим орудием. Наличие у преступника профессиональных навыков выяснить не предоставляется возможным из-за видоизменения следов распила вследствие гниения. Первичные половые органы изувечены посмертно, наличие полового контакта с преступником не доказано. Отсечённые конечности не найдены. Материалы упаковки не обнаружены. Место обнаружения не является местом расчленения, не является местом убийства и не является местом, где были оставлены части тела жертвы. Личность жертвы не установлена вследствие разложения лица до неузнаваемости. Наличие на лице повреждений, нанесённых преступником, не может быть установлено. Дактилоскопия не может быть проведена вследствие отсутствия конечностей. Чуя перечитывает заключение ровно три раза. И только на последнем до него наконец-то доходит смысл. А смысл, на самом деле, довольно краткий: он в пизде. Мы явно имеем дело с сексуально-садистским убийством. Правда, при этом труп расчленён посмертно, что не характерно для подобного вида убийства. Накахара уверен, что труп был скинут в реку пятнадцатого декабря, скорее всего, ночью, и уже течением доставлен в один из каналов, где и остался. Место, где труп могли скинуть, найти проблематично. Надо смотреть выше по течению, но насколько выше — вопрос хороший. Юноша переводит взгляд на карту области, так удачно висящую прямо на противоположной стене, и прослеживает взглядом самую верхнюю точку жирной синей линии — место, где река берёт исток. А это, ни много ни мало, в самой Сергеевке. На глаз трудно прикинуть масштаб, но расстояние всё равно приличное. Труп могли скинуть в реку в абсолютно любой точке по маршруту реки Сергеевка-Партизанск, а установить, сколько времени труп провёл в проточной воде, чтобы по скорости течения рассчитать время и сузить область поиска, невозможно из-за разложения. Теперь понятно, почему жертву не опознали здесь — она могла быть из любого населённого пункта севернее Партизанска. Нельзя даже доказать, что она вообще как-то связана с Партизанском. То есть, если бы это установили раньше, Чую бы вообще могли не назначать на это дело. Но теперь это его дело. И ему трахаться с этой хернёй. Сраный Хироцу. Такое ощущение, что это будет первый висяк в личном деле Накахары. Потому что отталкиваться просто не от чего. Конечно, можно попытать удачу и опросить всех жителей выше по реке, но вероятность того, что кто-то что-то видел, до страшного мала, а если разделить её на вероятность того, что хоть кто-то что-то вспомнит спустя два месяца, то уравнение выйдет с жирным минусом в ответе. Ещё можно попытать удачу и развесить объявления о нахождении девушки во всех северных населённых пунктах, чтобы отталкиваться от личности жертвы. Но если заявлений о пропаже и так нет, это может значить только то, что девушку никто не искал. Да и из-за того, что убийство именно сексуально-садистское, жертва может быть вообще никак не связанной с преступником. Так или иначе, всё это сделать придётся в любом случае. Но ведь эта жертва может быть связана со второй. Шанс, конечно, невелик, но если удастся доказать, что два преступления совершены одним и тем же человеком, будет намного проще развивать следствие. Чуя с содроганием закрывает проклятую папку, что теперь лежит тяжёлым грузом на его плечах, и обращается ко второй, но уже с намного меньшим энтузиазмом. Ага, бытовые убийства с подробностями, придуманными на ходу кем-то из горожан. Накаркал, блять. Получите и распишитесь, товарищ Накахара. Если он и вправду раскроет первое убийство, ему за такое должны минимум дополнительные пять звёзд на плечи навесить и к ордену приставить. Как бы ни было страшно открывать первую страницу, опасаясь напороться на точно такую же прискорбную картину, он всё равно берёт себя в руки. И не может не выдохнуть поселившееся в горле напряжение, когда видит перед собой обыкновенный начальный лист со всеми подробностями. Слава, блять, Богу, или кто там помогает несчастным следователям в безвыходных ситуациях. Теперь он сразу смотрит на дату обнаружения, сверяя её с датой смерти. И здесь всё точно: была найдена второго марта, убита в тот же день, но на несколько часов раньше. Она — Алина Владимировна Лилова, девятнадцать полных лет, тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения, сто пятьдесят два сантиметра ростом, весом сорок пять килограмм. Опознана второго числа родным отцом. Тут же прикреплена фотография из паспортного стола: с ламинированного листа на него смотрит своими зелёными невинными глазами очень даже симпатичная блондинка. Уголки пухлых губ чуть приподняты в сдержанной улыбке, маленький аккуратный нос вздёрнут, а на бледных щеках играет милый румянец. Внутренне Чуя настораживается: если с ней случилось что-то подобное, как с её предшественницей, он не особо хочет осматривать фотографии с места преступления. Гражданка РФ, уроженка Партизанска. Имеет исключительно положительную характеристику среди окружения. В меру дружелюбная, улыбчивая, весёлая и мягкая. Хорошо закончила школу и учится в местном техникуме на специальности «экономика». Вызывающим поведением не отличалась, информация о приводе в милицию отсутствует. Про виктимность ничего не указано, но другого и ожидать не стоило — Чуя очень сомневается, что его новообретённые подчинённые знают такое слово. Труп был обнаружен вчера в шесть сорок утра неглубоко в лесу севернее Кожевенного микрорайона действительно двумя рыбаками, которые шли рано утром за уловом. По показаниям свидетелей рядом никого не было, ничего подозрительного они не обнаружили по пути к тому месту. Часто ходят подобным маршрутом, поэтому точно бы заметили какие-либо изменения. Сначала было подумали, что девушка без сознания, но когда попытались поднять её с земли, почувствовали, что тело уже холодное. Вызвали скорую, а за ними и милицию. Судя по всему, внешних повреждений на теле жертвы особо не было. По заключению выезжающих криминалистов, умерла Алина не раньше, чем за четыре часа с момента обнаружения, пока предположительно от странгуляционной асфиксии. Была одета в дутую коричневую куртку, чёрную короткую юбку и белую кофточку, чёрные капроновые колготки и сапоги на каблуке. При себе имела дамскую сумку с кошельком, паспортом, смятой пачкой сигарет, несколькими пачками жевательной резинки, двумя бутылками воды и косметичкой. Из сумки ничего не пропало, украшения в виде двух золотых колец, цепочки и серебряных серёжек сняты не были. Значит, предположение с ограблением отпадает сразу. Очень повезло, что в последнюю неделю погода выдалась достаточно сухой, что даже странно для местного климата — вода не смыла важных зацепок. Следов самой девушки на месте обнаружения не было — после осмотра местности стало ясно, что обрывались они у самого подхода к лесу. Зато был найден след от ботинка сорок первого размера ноги. И рядом со следами девушки, и на месте обнаружения тела. Значит, именно это и был преступник, что сначала шёл вместе со своей будущей жертвой в сторону леса, а потом дотащил до точки назначения. Другой вопрос: почему она вообще с ним пошла? Неужели кто-то знакомый? В протоколе осмотра места происшествия больше ничего, требующего внимания. Указано, что снят след, что была взята проба земляной породы на экспертизу, запротоколировано положение тела, площадь осмотрена. Так что Чуя возвращается к показаниям свидетелей. И здесь их несоизмеримо больше, чем в деле неизвестной двадцатишестилетней девушки. Отец, Владимир Лилов, указал, что первого марта, за день до смерти, Алина как обычно пошла в техникум, вернулась не позже обычного, какой-то промежуток времени была дома, а после отпросилась погулять с подружками. Компанию дочери с района мужчина знал хорошо, поэтому ничего не заподозрил. Ушла из квартиры около полседьмого и больше не вернулась. Забили тревогу родители около трёх ночи, когда мать, Ольга Лилова, в неком беспокойстве за дочь позвонила одной из её подруг, Нине Свитко, и та сказала, что Алина ушла от них ещё два часа назад и все были уверены, что она уже давно дома. Стоит отметить, что в этом же протоколе, помимо обычных показаний, идут обвинения от лица свидетелей в сторону молодого человека Алины — Евгения Ярошенко. Здесь указано, что родители никогда не одобряли отношения дочери, так как считали его подозрительным, тем, кто может ей навредить — чуть ли не маргиналом его величают. Поэтому указывают на него. К тому же, он тоже был в их компании и вполне мог это сделать. Далее идут показания целой кучи подростков от восемнадцати до двадцати шести лет. Всех их объединяет одно: все они в ночь с первого на второе марта находились вместе по адресу Герцена одиннадцать, квартира сорок семь. Там они решили собраться вечером у одного из молодых людей и отметить то ли вторник, то ли возвращение птиц, то ли вовсе приход весны, а вообще — день рождения хозяина квартиры. Все девятнадцать человек очень хорошо знали Алину, они же заявляют, что в поведении девушки в последнее время не было ничего необычного. Ни дома, ни в техникуме, ни с друзьями жертва себя странно не вела. Хотя мельком пролетают строчки о том, что около недели назад Лилова поссорилась со своим парнем, Ярошенко, и сильно переживала из-за этого. Но никто не придал этому значения: обычные разногласия между влюблёнными, ничего такого. Тем более, пара часто ссорилась. Встретились впервые с конфликта они как раз на Герцена, на дне рождения друга, и вели себя друг с другом очень отстранённо. Сказано, что девушка будто показательно игнорировала своего парня, даже пыталась заигрывать с другим, а когда Евгений попытался поговорить с ней, завязалась длинная пьяная перепалка, после которой Алина быстро собрала вещи и в слезах заявила, что уходит домой. С семи вечера Лилова находилась в обществе друзей и никуда не выходила, покинула компанию около двенадцати двадцати пяти ночи. Была подвыпившей, но спокойно соображала и уверенно стояла на ногах. Ярошенко пытался подорваться её проводить, но один из парней пишет, что заметил, в насколько нетрезвом виде находился товарищ, и не пустил его кинуться за любимой. Проводить её вместо молодого Ромео никто не пошёл: вечеринка была в самом разгаре, да и дом девушки находился совсем недалеко. До трёх ночи, пока компании не позвонила мать девушки, все оставались в квартире. Правда, некоторые девушки пишут, что не уверены, будто именно Евгений никуда не отходил. По их словам, тот самый парень, что не позволил другу кинуться на улицу, уложил его спать в одной из комнат, и никто за ним больше не следил. Когда проснулись утром от звонка милиции в дверь, Ярошенко был на своём месте, но потенциально, конечно, мог выходить. Его лучший друг, Иван, опровергает это утверждение, заявляя, что Евгений был не в состоянии куда-то идти, да и его возвращение определённо бы кто-нибудь заметил, но на этом моменте рапорт подозрительно быстро обрывается. Зато рапорты, где некоторые девушки дают молодому человеку достаточно отягощающую характеристику, расписаны на нескольких листах. Интересно. А вот и рапорт о задержании по подозрению в убийстве. Фотография щупленького паренька с тёмными волосами, глубокими синяками под заплаканными красными глазами, но действительно колким взглядом, который направлен в объектив. Рост сто шестьдесят девять сантиметров, вес шестьдесят девять килограмм, двадцать полных лет, студент того же техникума, что и Алина. Сорок первый размер ноги. Чуя рассматривает скудную, явно наскоро составленную характеристику, в которую только собираются добавить побольше подробностей. Рассматривает он её долго. Затем осматривает фотографии с самого места преступления где-то в лесу. Перевёрнутое рыбаками на спину тело светловолосой девушки, раскинутые ноги, повёрнутую в сторону голову. С такого ракурса действительно кажется, будто она просто спит: внешне не заметно ни одного повреждения. Тут же фотография следов и подсъём иных мелких нюансов. К примеру — шея, за которую её должны были душить. На эту фотографию Чуя смотрит очень долго. Ещё интересней. Он только собирается перевернуть эту страницу, чтобы осмотреть заключение экспертов, но понимает, что заветного листа в папке нет. Хмурится, пролистывает всё ещё раз, вытрясает на столешницу фотографии, но снова ничего. Его просто не пришили. — Я что-то не понял, — хмуро поднимает глаза он, разрушив хрустальную завесу тишины в кабинете, — а где акт судмедэкспертизы? Куникида отрывается от своего невероятно занимательного чтива, только было собираясь что-то ответить, но диалог на себя перенимает Йосано — видно, что наблюдала за капитаном всё то время, пока он разбирался с делами, и ждала от него вопросов. — Заключение ещё не вынесено, — уверенно смотрит на него она. — Должно быть готово к завтрашнему утру. Чуя вскидывает брови, облокотившись на столешницу, чтобы принять нападающую позу. — Спустя почти двое суток после обнаружения тела не готова экспертиза? А ничего страшного, что крайний срок — сутки? — Ничего страшного, — невозмутимо отвечает девушка, не занимая своей защищающейся позиции. — У нас в штате всего три эксперта: два криминалиста и судмедэксперт. Провести полный анализ за такой короткий срок с нашими средствами они не в состоянии. Хигучи сказала, что уже завтра всё передаст нам. А Вам что, горит, товарищ капитан? — Мне ничего не горит, конечно. Это у вас должно что-то подгорать, раз вы без экспертизы арестовали парня. Не быстро ли вам ордер выдали? Какие у вас ещё есть основания для задержания, помимо показаний свидетелей, которые даже косвенной уликой считать нельзя, так как в ваших бумажках — лишь подтверждение тому, что отец никогда не принимает выбор своей дочери и убит горем? — Улик предостаточно, — всё же вступает в перепалку Куникида. — Показания родителей не взять в расчёт мы не можем. У Ярошенко не лучшая характеристика с его учебных заведений и два административных задержания. Те, кто его знают, характеризуют его как вспыльчивого и крайне эмоционального. При всех этих обстоятельствах вкупе с алкогольным опьянением и его ссорой с потерпевшей мы можем сформировать мотив. К тому же, у него и алиби отсутствует… — Это вы ему алиби перечеркнули, — прыскает Накахара. — Из всех рапортов ясно только одно: к показаниям свидетелей вы отнеслись «сквозь пальцы», так как на тот момент уже поговорили с родителями и нашли в подозреваемом ими прекрасный вариант для того, чтобы закрыть дело. И даже не попытались это скрыть, потому что описанное друзьями Евгения вы даже не удосужились написать полностью, а показания девушек расписали в красках. Как вы вообще себе представляете это всё? — Очень просто, — вскипает Акико. — После ссоры девушка побежала к себе домой, этот герой хотел пойти за ней, но его остановил дружок и уложил спать. Был очень пьяным, а желание разобраться прямо сейчас от этого только сильнее. Полежал, подумал, вышел из квартиры, догнал Лилову. Поэтому она так спокойно с ним пошла. Видимо, диалог вышел неудачным, и Ярошенко в порыве агрессии повалил её на землю и стал душить. Перестарался, испугался, не понял, что делать с телом. Но был пьяным, не соображал, потому кинул там же и вернулся на квартиру, обеспечив себе алиби. В кабинете повисает тишина, пока Чуя долго смотрит на неё, борясь с желанием то ли рассмеяться, то ли впервые ударить женщину, то ли прострелить себе висок. Куникида переводит взгляд с одной на другого, пытаясь понять, насколько долго собирается высмеивать старший их единственную рабочую и вполне логичную версию развития событий. Тихо гаркает скворец за стеклом, придавая серьёзной ситуации некой комичности. — Молодец, — в итоге выдавливает Накахара. — Ты только что сломала жизнь парню, который вчера потерял любимую девушку, и обеспечила себе позорное увольнение из органов одним махом. Ну что, блеснула интеллектом? — А Вы им прям ослепляете, товарищ капитан, — раздражённо клацает зубами Акико так, будто, если бы юноша находился ближе, она могла этим действием вскрыть ему глотку. — Вам же его хватает только на то, чтобы огрызаться с девушкой. Очень показывает Ваш уровень культуры и образования. — А в стенах этого кабинета ты не девушка, — пожимает плечами Накахара, поднимаясь с места и направляясь к оконной створке, чтобы закурить, — а следователь. И я тебе всего-то абсолютно честно заявил, что ваша версия — лажа полная. Начнём с очевидного: исчезновение парня из квартиры заметили бы в любом случае, даже если не заходили в его комнату. Там было, мать его, девятнадцать человек, а квартира там, готов поспорить, далеко не дворец. Пересеклись бы в коридоре, увидели бы из комнат, столкнулись бы в проходе или банально услышали звук открытия двери. К тому же, он был пьян. То есть, по-твоему, он был достаточно пьян, чтобы с дуру задушить свою девушку, но недостаточно, чтобы не производить никаких звуков при ходьбе? Упал бы три раза по дороге, блять, я тебе клянусь. И не может быть такого, чтобы никто этого не услышал. — Они были пьяны, — закатывает Акико глаза, — взяли и не заметили, чрезмерно были увлечены своими делами. — Их девятнадцать, и далеко не все на одном уровне опьянения. Одни будут пить меньше, другие больше, это несоизмеримо. К тому же, большинство находилось ещё в терпимом состоянии, когда поступил звонок от матери, значит, они не могли быть в двенадцать ужравшиеся в стельку. Кажется, ты не совсем понимаешь, как действует на организм человека алкоголь. Он не находится в тумане — ничего не понимает и ничего не видит. Некоторые, безусловно, не смогли бы вспомнить ничего подобного, но не совершенно все. Хотя бы один что-то да заметил бы. — Это всё косвенно, — надвигает очки ближе к переносице Доппо, пока Йосано откидывается спиной в кресло и складывает руки на груди, показывая, что больше ничего не хочет доказывать такому барану. — Мог, не мог — можно спорить вечно. Есть только вероятность, и она одинакова как в случае того, если он выходил, так и в случае того, если он не выходил. Доказать мы не можем. Зато имеем достоверные факты: размер ноги Ярошенко совпадает с размером ноги преступника, а на одной из бутылок с водой была обнаружена его слюна. — Очевидно, она там будет, — прыскает Чуя. — Девушка собиралась уходить домой, а значит, не собиралась напиваться. Ей бы сполна хватило одной бутылки воды. Вторую она взяла для своего парня, и он, понятное дело, из неё пил. — Да они в ссоре были! — вспыхивает Акико с новой силой. — Прям как ты с головой, блять. В ссоре, а не во вражде. Сказано же друзьями, что они часто ссорились. Но от того заботиться она о нём меньше не будет. Такое ощущение, что ты про отношения вообще только из рапортов и знаешь. Да и какой толк от этой слюны? Она что-то доказывает? Он мог попить из бутылки ещё на вечеринке и, скорее всего, именно так и сделал. Да даже если попил он из неё на улице, это доказывает то, что он её задушил? Я больше удивлён, что ваши криминалисты анализ какой-то бутылки сделали за день, а заключение по трупу до сих пор не выписали. — Соотношение размера ботинка с размером преступника и характеристика Ярошенко вкупе с отсутствием алиби всё ещё является подтверждением… — чеканит поперёк старшего Доппо своим душным всезнающим голосом, чем окончательно выводит Чую из себя. — Да ничем оно не является! — взмахивает сигаретой он, осыпав пепел на собственные брюки и с силой отряхнув грязную ткань. — Сорок первый — ходовой размер. Такой у меня и ещё у половины мужского населения города. Экспертизу обуви, в которой он был, вы сделали и соотнесли её с образцом почвы в лесу? Да по лицам вижу, что хуй вы на это клали. Она же, наверное, скажет меньше, чем ебучая слюна на бутылке. Лишь бы посадить кого-нибудь, блять. Палачи ебучие. Он с силой тушит сигарету в пепельнице, завязав волосы в хвост потуже, и поднимается с подоконника, подскочив к двери. — Давайте, подъём оба. Показывайте, где он у вас сидит. Поболтаем. Опергруппа, что б его.

***

Ключи противно скрипят в замке, когда незнакомый сержант, странно глядя на новенького капитана, открывает перед ним дверь в одну из камер. В спину рыжего с ненавистью пялит Йосано, сложив руки накрест и сжимая ткань своего свитера с такой силой, будто на его месте представляет горло Накахары. Куникида настолько озлобленным не выглядит: в его глазах читается явный интерес к тому, что же старший следователь собрался делать, а также некая неопределённость. Когда сержант делает шаг в сторону, запуская странную троицу внутрь, невысокий юноша в запыленных штанах и чёрной грязной футболке, что забился в угол небольшого помещения с единственным предметом мебели — деревянной койкой — с надеждой поднимает голову. Короткие тёмные волосы прилипли к вискам, пальцы чуть заметно дрожат, а красные заплаканные глаза смотрят до того жалостливо, что у Чуи невольно колет где-то в груди. Но он быстро берёт себя в руки, сделав первый шаг навстречу. — Его в комнату допроса, товарищ капитан? — осведомляется сержант, вытянув шею, чтобы видеть всю сцену из-за широких плеч Доппо. — Нет, мы недолго. Закрой дверь с той стороны и стой у решётки, я подойду, когда мы закончим. Милицейский ещё секунду удивлённо хлопает глазами, перебирая в руках связку ключей, но затем к нему оборачивается Акико, резко кивнув ему в сторону выхода и пронзив острым взглядом, и тот более уверенно ступает назад, делая так, как ему сказали. Взгляд заплаканных глаз бегает по трём фигурам, пока парниша поднимается на ноги, а следователи дожидаются последнего поворота ключа в замке, чтобы начать говорить. Тонкие руки-веточки, не зная, куда деваться, сцепляются в замок перед собой, пока подозреваемый мнётся на месте. Накахара какое-то время изучающе смотрит на них, а затем поднимает взгляд обратно к заплаканным глазам, стараясь говорить как можно мягче: — Тебя зовут Ярошенко Евгений Анатольевич? — Да, — шмыгает носом он, быстро утерев его тыльной стороной ладони. Поза зажатая, скованная, спина сгорблена, а ноги еле держат. Но взгляд не бегает по помещению, а медленно устало перемещается от одного лица к другому, пытаясь считать хоть что-то по трём серьёзным минам. Чуя подмечает это всё, склонив голову к плечу. — Хорошо, Женя, — спустя секунду продолжает он. — Меня зовут Чуя Накахара, я старший следователь по делу, в котором ты значишься главным подозреваемым… — Я ничего не делал, — с новой силой хлюпает влага в носу. — Я не убивал её. Я любил Алину… — Да не волнуйся ты так. Сейчас всё докажем и отпустим. Влага в уголках глаз пересыхает, когда юноша широко их распахивает, уставившись на незнакомца с неподдельным удивлением. — Кого это Вы отпустите, товарищ капитан? — цокают по бетонному полу каблуки, когда Йосано медленно отходит в сторону, облокачиваясь на стену у раковины. Если бы захотела, она бы могла прямо сейчас разжечь небольшой костёр — настолько яркие искры летят из негодующих карих глаз. — Не рановато ли для подобных заявлений? — Отпущу, если посчитаю нужным, — огрызается Чуя. — Я, в отличие от тебя, имею такие полномочия. — И упустите преступника, — закатывает глаза Куникида. — И вообще, с какой стати Вы… — С такой. А сейчас рты закрыли оба и стоим вникаем, раз в вашей академии, или где у вас здесь на таких бездарей учат, вас учили только языком на перекуре трепать и удостоверениями размахивать. Ох, Акико бы сказала пару ласковых. Она вообще молчать заколебалась. Язык давно чесался продемонстрировать этому зазнавшемуся уёбку весь свой обширный словарный запас. Но именно в этот момент Куникида также делает шаг в сторону, встав у стены рядом, и в ожидании уставляется на капитана и замершего перед ним юношу. Ладно, предположим. Мастер-класс, как опозориться в новом коллективе в первые три часа, может, хоть как-то поднимет настроение. Ярошенко в замешательстве почёсывает подбородок, не понимая, чего от него хотят и как этот на удивление молодой капитан собрался доказывать его непричастность, когда последние сутки остальные следователи ему толдычили только то, что все улики против него. Однако Накахара ни устраивать шоу, ни что-либо объяснять подозреваемому не торопится. Он вдоволь рассматривает его с головы до ног, будто для чего-то примериваясь, подходит ближе, рассматривая грязные тонкие руки. — На землю, говоришь, он её повалил и задушил? — спрашивает он куда-то в пустоту, так что не сразу понятно, кому вопрос был адресован. — А, товарищ лейтенант? — …По предварительной картине преступления, да, — как-то вопросительно протягивает Акико, вскинув бровь, словно пытается догадаться, что он сейчас будет с этой информацией делать. Накахара кивает сам себе, щёлкнув пальцами, а затем вдруг ложится на холодный пол, заранее опустив горловину водолазки рукой. — Давай, души меня. Женя застывает на месте, широко распахнув глаза, а нижнее веко Куникиды дёргается в нервном тике. По лицу Йосано понятно: она не угадала. — Что, простите?.. — запинается Ярошенко. — Слышишь плохо? Души меня, говорю. Я облегчил тебе задачу, валить на землю тебе меня не надо. Ростом я, конечно, чуть повыше твоей избранницы буду, да и телосложение у меня другое, точного примера не выйдет. Так что просто садись сверху и души так же, как душил Лилову в лесу. — Товарищ капитан, что Вы делаете? — шипит Доппо, строго возвышаясь над ним. — Следственный эксперимент в домашних условиях, — невозмутимо парирует Накахара, не чувствуя никакого неудобства от своего положения и даже спокойно прикрыв глаза. — Вы же его провести не додумались, я это исправляю. — Это цирк, а не следственный эксперимент, — злорадно прыскает девушка. — Его даже нельзя будет внести в рапорт. — Я никуда его вносить и не собирался. Он чисто для того, чтобы наглядно показать вам, насколько вы кретины. Ярошенко, ты там остолбенел? Хочешь, чтобы я почки простудил? Души. — Да не могу я, товарищ милицейский! — пятится назад юноша, вскинув руки пустыми ладонями кверху. — Я никого не душил никогда! Я не умею. — Как умеешь души. — Да я не… — Домой хочешь? — приподнимается на локтях Чуя, насупившись. Резкая смена интонаций пугает Ярошенко не меньше внезапного тихого часа, так что он снова замирает, но после коротко кивает в подтверждение. — Тогда подуши секунд десять и вали с чистой совестью. С этими словами Накахара откидывается обратно на пол, в приглашении опустив горловину водолазки во второй раз, и юноша медленно сглатывает. Мнётся ещё пару секунд, глядя то на эту странную экспозицию, то на всё таких же опешивших следователей, сомневается, в каких отношениях эти трое, но всё же нехотя подходит ближе, встряхнув руками. Домой хочется, а слова старшего следователя казались вполне убедительными. Конечно, был шанс, что его сейчас просто загоняют в угол, чтобы потом и этот эксперимент записать в улики против него, но столь явное отвращение на лице девушки отыграть, наверное, не получилось бы. Он стоит так ещё какое-то время, не зная, с какой стороны лучше подступиться, а после неловко перекидывает одну ногу через чужое туловище, аккуратно обхватив ладонями бледную шею, на минуточку, капитана Следственного комитета. Это всё больше походит на какую-то дурку. — А мне Вас как?.. Ну, то есть, не со всей силы?.. — Со всей, что имеешь, — бубнит Накахара, не открывая глаз, будто не чувствует дискомфорта. — Какой же эксперимент без достоверной проверки? Я остановлю, когда будет достаточно. Йосано показательно отворачивается, решая, что не хочет видеть этого кошмара наяву, а вот Куникида, как бы ни супил светлые брови и ни поправлял очки, смотрит очень внимательно, вникая в каждую деталь. Ярошенко перемещает руки по чужому горлу ещё секунды три, не зная, как их правильно уложить, но когда чувствует, что Чуя сейчас снова на него прикрикнет, резко сжимает смертельное кольцо изо всех сил. Следователь удивлённо ахает, но не пытается сопротивляться, пока подозреваемый с явным усилием пытается его задушить. Доппо молча наблюдает, уже не пытаясь казаться предвзятым, и даже Акико незаметно выглянула из-за плеча на секунде пятнадцатой, для себя аргументировав это тем, что хотя бы издалека хотела посмотреть, как кто-то душит этого урода. Так продолжается секунд тридцать. Парниша пыхтит, тужится, наваливается всем весом на чужую шею, но Чуя не производит и звука, что-то там себе анализируя. Что — одному богу известно. И в момент, когда Куникида уже подумал, что капитан потерял сознание от кислородного голодания, а они сейчас станут свидетелями второго убийства этого психа, Накахара резко бьёт локтем по чужому колену. Ярошенко пугается, тут же расцепляя руки, и мгновенно отшатывается в сторону, к стене. Чуя принимает сидячее положение, откашлявшись, а после проводит пальцами по коже, задумчиво подняв взгляд в потолок. Йосано уверена, что он идиот. — И что? Чего мы этим добились? — саркастично склоняется она, в шуточной форме предлагая ему руку. Накахара шутку не оценил, поэтому всерьёз берётся за неё, поднимаясь на ноги. Не ожидавшая подобного девушка чуть не падает вперёд под гнётом чужого веса, но вовремя делает шаг назад, оставляя вертикально и себя, и наглого капитана. — Мы этим? Ничего не добились, — совершенно спокойно, но хрипло отвечает юноша, в который раз откашливаясь. Лицо покраснело, а на лбу вздулась одинокая вена, но тот будто не замечает этого. — А вот я теперь окончательно всё понял. И теперь постараюсь донести такую сложную информацию до ваших маленьких голов. Так вот. Мы имеем предположительную причину смерти — странгуляционная асфиксия. То есть, удушение, вызываемое сдавливанием органов шеи. Точного генезиса мы сейчас не знаем, так как ваши прекрасные эксперты не удосужились составить заключение по телу. Но у вас же есть предварительная картина преступления, верно, лейтенант Йосано? Только что увиденное соотносится с Вашими предположениями? Акико брезгливо отряхивает руку, за которую только что держался Накахара, и раздражённо закатывает глаза. — Если не считать того факта, что Вы нихрена не маленькая хрупкая девушка, то да, примерно так я это и видела. Чуя удовлетворённо щёлкает двумя пальцами, пропустив мимо ушей комментарий про недостоверность эксперимента. — Это прекрасно. А теперь поподробнее о том, почему у Вас совершенно нет критического мышления и чересчур завышенное самомнение насчёт выдвинутых Вами предположений. Начнём с позы. Очевидно, она совсем не такая, какая должна быть для того, чтобы действительно убить человека. Куникида, давай, блесни умом, что в ней было не так? Акико бросает в товарища предупреждающий взгляд, будто если он сейчас пойдёт на поводу у главного врага народа, в следующий раз они заговорят лет так через тридцать. Но Доппо сосредоточенно игнорирует какие-либо знаки судьбы, пока смотрит в выжидающее лицо капитана напротив. — Она в целом была неудачной, — нехотя, переступая через себя, но всё же чеканит он. — Грудная клетка должна быть сдавлена. Он должен был сесть на неё сверху, а не стоять на коленях по бокам. При этом ноги были бы не напряжены и получилось бы больше веса перенести на руки, навалившись сверху. — Ты правда меня пугаешь. Я так начну думать, что хоть кто-то из вас что-то знает, — усмехается Чуя, но Доппо уже отвернулся, предпочитая смотреть на опешившего Ярошенко, странно косящегося на свои руки, а не на девушку, что странно косилась на него. — Всё верно. Безусловно, даже в таком бездарном положении и при большом желании он потенциально мог задушить меня. Но тогда под подобным давлением у меня бы в скором времени сломалась шея, а насколько я знаю, ничего подобного у Лиловой не было замечено. Положение рук тоже было ужасным. Не соврал, Женька, душить ты реально не умеешь. Он даже на гортань мне толком и не давил, я молчу про дыхательные пути. Насмотрелся фильмов, блять, и сжимал по бокам, что, во-первых, неудобно, а во-вторых, неправильно. Сонную артерию и лимфоузлы только пережал. Надеюсь, ты рад. — Простите… — тихо бурчит Ярошенко, но Чуя от него разве что отмахивается. — Боже, очевидно, что он притворяется! — взмахивает ладонями Акико, возмущённо перекинув волну волос через плечо. — Вы же сказали ему, что он пойдёт домой, если всё сделает правильно! Это минимум не профессионально, потому что после такого он может вообще притвориться идиотом, который вместо шеи за руку задушить попытается. — Да что ты говоришь? Тогда переходим к самому важному, почему я вообще это всё начал. Виды странгуляционной асфиксии мне перечисли, пожалуйста. — Мы не на сраном экзамене по криминалистике, чтобы я отвечала на Ваши идиотские вопросы. — И слава богу, потому что мне ты бы его не сдала. — Повешение, удавление петлёй и частями тела, — гаркает Йосано в его лицо. — Чудо, — соглашается Накахара, тоже переходя на повышенные тона. Правда, ещё хрипло и со всё ещё покрасневшими скулами. — Пять с плюсом. Видишь, сколько всего интересного есть в одном определении. Тогда пройдёмся по признакам. Видела на шее Лиловой странгуляционную борозду? Вот и я не видел. Значит, вариант с петлёй и повешеньем отпадает. Вычёркиваем их. Остаётся тот, на котором остановились вы — удавление частями тела. И, если всё сделано правильно, то ваш вариант — удавление руками. А теперь скажи мне, пожалуйста, в каком, сука, месте у жертвы были следы от пальцев? Он снова отворачивает ворот водолазки, демонстрируя вспыхнувшей девушке пару красных следов на бледной коже. — Вот это — потенциальные кровоподтёки на шее жертвы, которые характерны для подобного вида смерти. Если ты мне прямо сейчас покажешь их на горле Лиловой, я тотчас сдам табельное и удостоверение и пойду коров доить на ваш местный коровник. — Это не достоверный признак, — спустя несколько секунд немого возмущения произносит Акико, но капитан успел заметить, как блик неуверенности проскочил в черноте острых глаз. — Он не всегда проявляется. Всё зависит от особенности кожных покровов и человека, который душит… — Так меня только что душил этот самый человек! — всплёскивает руками Накахара. — И, как видишь, всё на месте. Что ж тебе всё не так-то? — Они могли ещё не проявиться. — Да они за час выступают, а у меня спустя минуту появились. И поверь, это не у меня такая нежная кожа. Это потому что этот кретин никого не душил никогда и не знает, как это делается. С его навыками ему бы пришлось в такой позе простоять минут десять, чтобы из девушки дух вышел, а синяки бы остались даже на слоновьей коже за такое время. И вот, теперь мы получаем, что и удавление руками — не наш способ убийства. Что же у нас остаётся? Правильно, блять, удавление между конечностями, о котором никто из вас даже не подумал. Не осуждаю, конечно, оно довольно редкое… Хотя нет, осуждаю, блять. Вы не теоретики с первого курса юрфака, а следователи с багажом опыта, и не определить такой очевидный вид убийства — вот это непрофессионализм, а не мои речи в сторону задержанного. Рассмотрим оба варианта: между бедром и голенью и плечом и предплечьем. Для обоих нужны определённые навыки и должная физическая подготовка, зато площадь захвата больше, внешних повреждений не остаётся, а жертве вырваться намного сложнее. Между бедром и голенью отметаем сразу, потому что это даже борцы сумо почти не практикуют, и останавливаемся на плече и предплечье. Руки Ярошенко видела? Посмотри, значит: у него мышцы, конечно, присутствуют, но не такие, какие могли бы удушить спьяну. Силы в руках мало, а в одной, которой и произошло бы удушение, — ещё меньше. Не смог бы он просто, блять, провернуть такое. А теперь взглянем на его параметры: он выше Лиловой на каких-то пятнадцать сантиметров. В случае, если мы просто миленькая парочка, это прекрасная разница в росте. Но в случае убийства через удушающий — это ничтожно мало. Настоящий убийца намного выше жертвы, я думаю, не ниже ста семидесяти трёх, а то и ещё выше. Этот бы не потянул ничего подобного. И я более чем уверен, что завтра, когда придёт ваша сраная экспертиза, там чёрным по белому будет написано то же самое, так ещё и точный рост с взаимоположением преступника и жертвы будет представлен. А ещё, скорее всего, у Лиловой найдут обширные внутренние кровоизлияния, повреждение хрящевой гортани и, не исключено, перелом предъязычной кости, которые всё это подтвердят. Я уже молчу про экспертизу земли — и так ясно, что в лесу Ярошенко последний раз прошлым летом грибы собирал и с этого момента там не был. И если вы сейчас оба не признаете, что крупно проебались, только опозоритесь ещё больше, когда завтра это всё вскроется. Наступает немая пауза, всегда следующая после таких эмоциональных монологов. Чуя переводит дыхание, прижав большие пальцы к уголкам глаз. Ярошенко, обычно борзый парень с выезжающей вперёд квадратной челюстью и большой татуировкой на плече, выглядит как маленький мальчик, заставший на кухне ссору родителей и ничего толком не понявший в их сложных взрослых словах. Куникида многозначительно молчит, поджав губы, а Йосано усиленно думает, что следует ответить. Ответить хотелось. Но ни одного дельного контр-аргумента так и не пришло на ум. Поэтому она развернулась корпусом к товарищу, прямо взглянув на него. — Ты так и будешь стоять с прикусанным языком? Может, скажешь хоть что-то уже? Или ты позволишь этому… ему делать из нас идиотов? — Я могу сказать только то, что товарищ капитан прав, — всё же смотрит на неё Доппо, приглажившая и так до последней пряди лежащие ровно волосы. — Я забыл о следах удушения. Они должны были остаться, если Лилову действительно душили руками. Соглашаться с тонкостями телосложения я сейчас не буду, это всё подтвердит экспертиза завтра. Но теперь мне тоже кажется, что причина смерти была в удавлении между плечом и предплечьем, а Евгений бы этого не провернул. Настолько преданной Акико не чувствовала себя ещё никогда. Это видно по тому, как она резко отшатывается назад, будто ей всадили нож в спину, и продолжает распиливать на части взглядом лицо Куникиды. Доппо также чувствует себя виноватым. Смотрит на неё почти умоляюще, но больше ничего не добавляет и не пытается оправдаться. Чуя рад, что хоть до половины немногочисленного коллектива дошло. Это уже хоть что-то. Переубедить Йосано кажется невозможным. Хотя на самом деле Накахара знает, что она прекрасно всё понимает, — где-то очень глубоко внутри, — но самомнение не даёт ей признать свою ошибку, а гордость — унизиться признанием перед человеком, который уронил её лицом в лужу грязи, которую она сама и намесила. Накахара знает, потому что когда-то тоже таким был. Но сейчас искренне презирает подобное. От тебя буквально зависит, сядет человек или нет. И ты обязана, блять, учесть все детали, перепроверить всё сотни раз и соотнести их перед тем, как кого-то задерживать — тем более, совсем молодого парня, который вчера потерял девушку. Он не сомневается, что, даже если бы он не приехал, уже завтра Ярошенко всё равно бы отпустили из-за заключения экспертизы. Но он уже просидел здесь сутки. Он уже прошёл то, что никто бы не захотел пережить. Ошибки бывают у всех, но нужно же, блять, уметь их принимать и не крутить носом, строя из себя самую умную. В противном случае, в тебе от следователя — одно название. Хотя чего стоило ожидать от девушки в Следственном комитете. Она только подтвердила все его догадки. — Неужели хоть один мужчина в этом коллективе есть. — То, что я с Вами согласен, не значит, что я признаю Ваш профессионализм, — огрызается Куникида. — Кто ж сказал, что я профессионал? — пожимает плечами Накахара, потирая сходящие красные пятна на шее, пока направляется к решётке и три раза стучит по прутьям, — Я всего лишь за четыре часа пребывания в вашем захолустье составил стратегию изучения личности первой жертвы и убрал невиновного подозреваемого. — Это два никак не связанных убийства, — бурчит себе под нос Акико, обиженно сложив руки на груди. — Чертовски верно. Я очень рад, что хотя бы такой простой вывод ты в состоянии сделать. Спасибо, Женя, за хорошую работу и счастливого дня. С этими словами капитан дожидается, пока всё тот же сержант откроет ему дверь, отдав честь, и отсалютывает двумя пальцами парнише, что застыл с открытым ртом у своей койки. Куникида стоит на месте ещё немного, потирая уставшую от очков переносицу, и только поворачивается к Йосано, чтобы что-то сказать, как она быстро хлопает одной рукой, изображая этим «закрытый рот». — Просто молчи, — шипит она сквозь зубы, тяжело дыша через нос, и дёргает подбородком в сторону Ярошенко, стрельнув холодом глаз: — Свободен.

***

На свежий воздух Накахара выходит уж больно самоуверенно. И тут же застывает у выхода, как-то вопросительно уставившись на сменившийся пейзаж перед глазами. По дороге гоняют туда-сюда машины и автобусы, возвращая людей домой с заводов. Тяжёлые ветви облысевших деревьев качаются на лёгком ветру, будто сгоняя с себя надоедливых птиц. У парковки ближе к забору толпятся несколько милицейских, курят и переговариваются перед тем, как разъехаться. Небо кровоточит розовой жидкой массой, разлившейся на бесконечном куполе. Плотные облака словно пена на берегу моря или не до конца растаявший снег на тротуаре. Их разрывает небольшой косяк птиц, движущийся обратно на север — зимовка кончилась. Воздух с наступлением вечера стал заметно холоднее, поэтому Чуе приходится плотнее укутаться в пальто, чтобы не выдать слабой дрожи. Накахара смотрит на всё это и сводит брови к переносице. Едут, значит, все домой. А он, блять, куда собрался ехать и на чём? Во всей этой канители с убийствами и подозреваемыми между ссорами с новыми подчинёнными он совершенно забыл выяснить, что там с его обустройством и транспортным средством. Зато оба дела себе отксерокопировал, чтобы ещё раз всё отсмотреть по приезде. Молодец. И где он собрался их отсматривать? По приезде куда? Чувствуя себя полнейшим идиотом, он оборачивается вокруг своей оси, пытаясь найти хоть одно знакомое лицо. Да только вот за пару часов он познакомился только с несколькими людьми, и сейчас ни одного из них не находилось в поле зрения. Не у кого было узнавать, куда деваться несчастному следователю. Блять, неужели придётся… От одной мысли о том, чтобы вернуться и всё же узнать нужную информацию от Йосано, захотелось сплюнуть под ноги. Ещё он будет перед ней унижаться. Можно же ещё на вахту податься, верно? Можно и на местном вокзале заночевать, раз на то пошло. Но, слава богу, как раз в момент, когда Чуя собирался двинуться обратно с намерением опозориться, из двери выходит Куникида, за ручку придерживая портфель, а свободной рукой поправляя объёмный клетчатый шарф на шее. Ему б ещё кепочку к его коричневому пальто — и вылитый Чикатило. Но Накахара никого в жизни так не был рад видеть, как этого маньяка сейчас. — Куникида, слушай, — плавно подходит он к нему, опустив руки в карманы брюк, — А что там насчёт моего автомобиля? Ясно что-нибудь? Доппо чуть дёргается от неожиданного голоса из-за плеча, но как только понимает, кто перед ним стоит, в миг снова становится ужасно серьёзным и надменным. Нет, ну серьёзно? Обязательно так свысока смотреть? Или теперь мы в открытой вражде? Да Накахара и не против совершенно. Просто именно сейчас ему нужно выяснить необходимые сведения, а дальше пусть сколько угодно выёживается. Чуя ожидал язвительного подкола. Может, предложения сходить пешком в какое-нибудь укромное интимное место и там разбираться со своим автомобилем самостоятельно. Но Куникида лишь долго смотрит на начальника в упор, ещё раз проходясь взглядом от носков туфель до самой последней торчащей рыжей пряди волос, и, будто сделав одолжение, произносит: — Гараж вон там, — указывает лейтенант пальцем за правый угол здания. — Там встретите старшего сержанта, скажете, кто Вы, и он сам Вам всё покажет. Насколько я знаю, машину Вам предоставили хорошую. Я сам на ней ездил, пока не обзавёлся собственной. На секунду он замолкает, криво усмехнувшись, будто решает, стоит ли озвучивать собственные мысли вслух. — Надеюсь, Вашей царской заднице будет удобно. Чуя вскидывает брови и уже открывает рот, чтобы что-то ответить, но Куникида спускается по ступеням, напоследок кинув через плечо: — Гостиница «Сучан». Как добраться, спросите у сержанта. Сладких снов и до завтра, товарищ капитан. С этими словами он уходит, по дороге попрощавшись с ещё несколькими коллегами, и скрывается из поля зрения, вывернув за забор. Накахара ещё какое-то время смотрит ему вслед, что-то прикидывая в голове, но лишь кивает самому себе, быстро двигаясь в нужную сторону: ждать, пока из участка выйдет Йосано, чтобы напороться на ещё один поток любезностей, он не собирается. Раздражает до жути. До чешущихся костяшек пальцев, до сжатых кулаков и стиснутых зубов. От одной мысли о том, что с этими людьми придётся провести минимум неделю, а то и больше, учитывая вскрывшиеся неутешительные подробности о первой жертве, хочется выть волком и, по-хорошему, въехать каждому по зазнавшейся роже. Напыщенные колхозники. Удивительно, что они оба, похоже, считают точно так же про него самого. На мнение других людей Чуе было плевать. За исключением случаев, когда Накахаре нужно было заполучить чьё-то расположение, а этот таковым не являлся. В этом городе ощущалось стойкое желание спрыгнуть с ближайшей крыши. Будто как только пересекаешь границу Партизанска, воздух наполняется запахом гнили и разложения. Будто высокие толстые трубы заводов травят кислород каким-то ядом, который медленно, но верно подводит людей к краю. Как хоть кто-то может здесь жить по собственному желанию, не мечтая уехать куда подальше? Какого чёрта Чуя вообще должен здесь находиться? Какой город — такие и люди. Ничего другого ожидать не стоило. Разобраться с делами и уехать без оглядки, чтобы потом, сидя в любимом кабинете, рассказывать друзьям и коллегам о пережитом ужасе, который, слава богу, остался только в прошлом, — единственное решение проблемы. И, о боже, Накахара готов сделать всё, чтобы побыстрее это провернуть. Двери гаража ещё открыты, но только потому, что парень в форменном пиджаке наворачивал круги внутри тёмного помещения, готовясь к уходу домой. Кажется, до этого он подкручивал какой-то неисправный двигатель, потому что сейчас вытирает руки от машинного масла, параллельно маясь с ключами от ворот. Чуе очень повезло, что он вообще успел до закрытия. Иначе пришлось бы гулять по неизвестной территории, пытаясь выяснить местоположение собственной гостиницы. И Чуя очень сомневается, что она в шаговой доступности. Будет чудом, если не на вокзале. — Эй, минута времени есть? — окликивает он юношу из-за спины, опираясь плечом на проржавевший металл скрипучих ворот. Юноша разворачивается, всё ещё крутя в руках какой-то кусок ткани, и в полутьме гаража Накахара узнаёт в нём старого знакомого. Слава, блять, богу. Как камень с души свалился. — Ох, добрый вечер, товарищ капитан, — устало улыбается ему Дубковский, кажется, первый во всём городе действительно искренне. Теперь следователь понимает, почему сразу не узнал сержанта: фуражка, так мешающаяся утром, теперь лежит на одном из столов чуть дальше, а тёмные вспотевшие волосы, наконец вырвавшиеся из плена головного убора, торчат в разные стороны. На щеке щедрое тёмное пятно то ли от масла, то ли от ещё какой-то машинной субстанции. — И тебе так же. Занят сильно? — Да не, Вы что? — отбрасывает в сторону тряпку тот. — Так, по мелочи. Уже отчаливать собрался. Всё ждал, когда Вы подойдёте. Вы за ласточкой, верно? Накахара лишь кивает, складывая руки на груди, и следует за в приглашении вытянувшим руки сержантом, что двинулся куда-то в дальний угол гаража. По бокам пылятся всевозможные УАЗ-ики, ВАЗ-ики и вся прочая старая аппаратура, на которой местные милиционеры, к сожалению, ещё должны ездить. Чуя даже чувствует некую ностальгию, когда они проходят мимо «самары» с открученным колесом: подобные во Владивостоке списали ещё года два назад, и сейчас местные ГАИ разъезжали на более манёвренных «десятках». Прогресс на месте стоять не может, особенно когда дело касается средств передвижения хранителей правопорядка. Вот только здесь, наверное, если бы Чуя проехал по главной улице на собственной иномарке, ему бы в первую же ночь раскромсали лобовое, а то и подрезали аккумулятор. Так что даже лучше, что всё вышло так. Дубковский останавливается, указывая на единственную в гараже машину без каких-либо надписей, обозначающих, что она государственная, и с гордостью утыкает руки в боки. Чуя останавливается рядом, скептически вскинув бровь. — Сороковой, — хвастается сержант тёмно-коричневым «москвичом», но, увидев недоумение на лице следователя, спешит продолжить: — Я его подкрутил так, как надо. Ездит не хуже новых «нив». Правда, иногда случаются неполадки с колодками, так как уже впору изношенные, но я поменял резинки, так что подобного быть не должно. Чуя вспоминает фразу Куникиды о том, что когда-то и он катался на этом автомобиле. Что ж, тогда проблема с колодками становится понятной в причинах. Доппо, как стало ясно, парень неплохой, но полный тормоз. Придираться к транспорту Накахара не собирается, хотя по выражению лица может показаться по-другому. На новенькую «волгу» он не надеялся ещё утром в родном Владивостоке, а видя, что практически весь штаб гоняет на похожих «москвичах», марка его машины таковым секретом и не казалась. Опять же, главное, что вообще ездит. Спасибо, что предоставили хотя бы не «буханку». А Дубковский казался толковым мужиком — причин не доверять ему в качестве починки не было. Тем более, что сам предупредил о проблеме. Поэтому Чуя медленно кивает застывшему в ожидании чужой реакции сержанту, открывая дверь. Та, стоит заметить, поддалась очень даже отзывчиво — значит, петли неплохо смазаны. Не радовать это не может. — Класс. Мне, если честно, без разницы, на чём за вашими психами разъезжать, так что сойдёт. — Вот и славно, — ещё шире улыбается Дубковский, выдохнув лёгкое напряжение, и облокачивается на приоктрытую дверцу, чтобы тоже заглянуть в салон. — Механика мягкая, так что поосторожней. Вот здесь прикреплена рация, которую использовали раньше для связи между машинами при преследовании. Но сейчас, вроде, её наша опергруппа носит просто для связи по городу, если городского телефона под рукой нет. — А она добивает? — удивлённо вскидывает брови Накахара. Про связь по рации ни Куникида, ни Йосано ни словом не обмолвились. Хотя, с другой стороны, ясно, почему. — Конечно, товарищ капитан! — ухмыляется Дубковский, стукнув разок по поцарапанной «мотороле». — У неё ж два километра диапазон, а Партизанск сам по себе небольшой. Тем более, что все оперативники зачастую живут в центре, не слишком далеко от участка. Так что всё даже очень успешно долетает, не переживайте. Чуя и не то чтобы переживал особо. Он даже толком не может представить себе ситуацию, когда ему пришлось бы связываться с подчинёнными вне рабочего времени. Так что он заведомо знает, что рация ему здесь до фени. Спасибо, конечно, за такой подгон, но в этом случае не очень стоило. Жаловаться на это парню он, ясное дело, не собирается. Дубковский чем-то отдалённо напоминает ему Тачихару: такой же улыбчивый, разговорчивый, вроде ветреный, но вполне ответственный. И от этой ассоциации вновь накатывает непонятная тоска. Боже, он же был так уверен, что не будет скучать ни по чему домашнему. По крайней мере, уж точно не по взбаламученному другу, который будто ждал, когда товарища отправят куда-нибудь к чёрту на куличики, чтобы в его отсутствие хвастаться очередной пассии позаимственной тачкой. Но здесь, среди незнакомых лиц, которые недовольны всего одним фактом присутствия Накахары в радиусе города, как никогда хотелось ощутить закинутую на плечо руку, услышать недовольное бурчание Хироцу или даже раздражающий до жути гиений смех на ухо. Он ненавидит Партизанск всем своим сердцем. — Ну, это вроде всё, — закончив свой короткий инструктаж, подводит черту Дубковский и делает шаг назад, чтобы дать следователю закрыть дверь. — Ключи в бардачке, так что можете смело заводиться и вперёд и с песней. — А не подскажешь, как до «Сучана» доехать? — выглядывает Чуя из окна. — Меня туда вроде поселили, а я не знаю, куда мне вперёд и с песней. — А-а-а, ну тут всё просто. Выезжаете на главную улицу, по которой мы сегодня с Вами ехали. Она Ленинградская называется. И сразу сворачиваете налево. Потом прямо, потом направо, потом налево, потом два раза направо, последний раз налево и на парковку. Вы сразу поймёте, что на месте, там недалеко главный городской рынок и большая надпись будет. Накахара слушает его с приоткрытым ртом, пытаясь скомпоновать все наставления вместе, и от перегрузки чувствует, как начинает кружится голова. Налево, направо, налево, два раза направо… блять, он завтра же купит нормальную карту. Это просто невыносимо. — А сама гостиница нормальная? — Не был там, товарищ капитан, — ведёт подбородком в сторону Дубковский. — Но у нас их всего по Партизанску штуки три, особым наплывом туристов не пользуемся, и «Сучан» считается самой дорогой и, следовательно, лучшей. Так что Вам ещё несказанно повезло, что не «Ажур». Вот там реальная жесть. — Ага, повезло, — бурчит себе под нос Чуя, пока вытаскивает из бардачка небольшую связку ключей и заводится, укладывая ладони на мягкую обивку руля. — Ладно, поеду. Давай, хорошего вечера тебе. И спасибо. Вообще в целом, за весь день. Парниша вновь улыбается, демонстрируя чуть выпирающие верхние клыки, и бодро отдаёт честь в зеркало заднего вида. — Так точно, товарищ капитан. Эта фраза тонет в рёве двигателя, когда Накахара резко трогается с места, выезжая из гаража. Да, не соврал. Механика действительно мягкая. Надо будет привыкать. Он практически не смотрит на окрестности, пока концентрируется исключительно на наставлениях сержанта, глядя в лобовое стекло. Гулко дребезжит моторола на консоли, привлекает к себе внимание картонная пошлая иконка справа от панели. В Бога Чуя, как и все люди, связанные с преступлениями, не верит, поэтому быстро стягивает раздражающую деталь с её места, откидывая в бардачок. Он сворачивает налево сразу у Дома Культуры, двигаясь в противоположную от вокзала сторону, и понимает, что направляется в ту часть города, которую до этого не видел совершенно. Претензий к машине никаких. Отзывчивая, плавная, правда, старенькая и тихо гудящая. Тормоза и вправду не лучшие, но жить можно — никакую резко выбежавшую на проезжую часть бабушку не собьёшь. Когда-то на таком «москвиче» юный Накахара только учился водить. Лет ему было… ну, чтоб не соврать, пусть будет четырнадцать. Он в упор не помнит, чья эта была машина. Точно помнит только то, что точно не его отца. Отец бы для подобных развлечений свой драгоценный автомобиль не пожаловал. Да и автомобиль у него тогда был совсем другой. Вроде одна из первых иномарок. В общем, тачку они где-то приватизировали с пацанами. Может, отца Славки из третьего подъезда. Может, дяди Вадима с пятого этажа. А может, вообще чей-то гараж вскрыли и затем школьной линейкой открыли чей-то такой же «москвич». Вполне могли. С головой тогда у их компании проблемы были знатные. Но научился ли Чуя тогда с первого раза трогаться, он не помнит. Помнит только, как они впятером влетели в яблоню за старыми гаражами и раздолбали подвеску в хлам. Карьера молодых водителей не состоялась. Освоил руль по итогу Чуя только в шестнадцать. И уже тогда он точно помнит, что это была отцовская иномарка. Пусть и прошло два года, но мнение Накахары-старшего не изменилось: он всё так же не жаловал свой драгоценный автомобиль для подобных шалостей. Просто в шестнадцать у Чуи уже было достаточно наглости, чтобы не спрашивать. С его Хондой этот «москвич», конечно, не шёл и рядом — плёлся где-то далеко, лишь мигая фарами чёрному спойлеру впереди. Ему её перевезли около полугода назад из Японии, а если быть точным — из Ниигаты на одном из портовых кораблей. Альбатрос постарался, чтобы всё доехало в ценности и сохранности, хотя и долго выступал, что нужно было брать байк, как у него самого. Байк Чуя, может, и хотел, да только для его работы это была бы совершенно бессмысленная покупка, а разбрасываться деньгами сразу после мартовского инцидента было бы глупо. Так что он припас эту мечту до статуса майора. Там уже можно будет разгуляться чисто для себя. А пока отдувался Альбатрос — его Сузуки они делили на двоих под осуждающее бурчание Дока о том, что это нихрена не безопасно. Небезопасно задумываться в незнакомом городе за рулём. Это Накахара понимает тогда, когда чуть не проворонивает последний поворот до точки назначения, давя новые резинки на колодках резким ударом по тормозу. С тихим «сука» Чуя выкручивает руль влево, ориентируясь на множество одинаковых палаток сбоку. Дубковский говорил, что гостиница находится совсем рядом с рынком. Рынок есть, осталось только найти, где припарковаться. Расположение хорошее, так как рынок обозначает своеобразное «сердце» города. Вот только само соседство с рынком не прельщает. Контингент здесь будет мама не горюй. Хотя, если быть честным, абсолютно такой же и во всём остальном Партизанске. Поэтому наверное, мама, уже можешь начинать горевать. Он глушит двигатель прямо между старенькой пыльной «девяткой», что мойку видела ещё до революции, и блестящей чёрной «волгой», отливающей лаком в уходящих розовых лучах солнца. Голубые глаза сквозь лобовое скользят вверх по двухэтажному зданию, обшитому противно-жёлтым сайдингом, с большой красной надписью «Сучан». Шесть звёзд красуются чуть ниже названия заведения, и, судя по сероватому оттенку последней, она уже не раз падала и приклеивалась обратно. На что — не ясно, но не исключено, что на изоленту. Мда. Партизанские красоты. Чуя сидит на месте минуты две, пытаясь хотя бы заставить себя выйти и зайти в этот дворец. Хотя тут даже дворец не к месту — настоящий храм. Если «Сучан» считается самой дорогой гостиницей города, то Накахаре правда страшно представить, как выглядит «Ажур», о котором упоминал Дубковский. Нет, капитан ни в коем случае не привередливый. Докапываться до предоставленного по долгу службы места проживания он не будет, тем более, если это лучший вариант из того, что ему вообще могли предложить. Но невыносимое отчаяние от столь печального приёма на месте работы, где ему, походу, торчать больше недели, переходит в давящую безысходность и тоску. Усталость от всего пережитого дня — и раннего подъёма в пять, и приёма у генерал-майора, и четырёхчасовой дороги в грязной электричке, и стычки у крыльца, и плачевной обстановки в участке — накатывают с новой силой, чуть не накрывая с головой и удушая насмерть. Лучше бы Ярошенко оказался маньяком и задушил его тогда в камере. Да, максимально тупая смерть. Но тогда ему бы хотя бы не пришлось переживать всего этого. Он с измученным вздохом ударяется лбом об руль, проведя пятернёй по волосам, и всё же одерживает победу над собственной гордостью, медленно выбираясь из машины. Это всё временно, это не навсегда, это пройдёт, это закончится, всё могло быть хуже — он повторяет это про себя как мантру, когда толкает с виду тяжёлую, но по факту держащуюся на одном добром слове дверь и слышит над головой тихую трель колокольчика. Внутри не лучше, чем снаружи. Со входа его встречает нацеленный прямо в череп взгляд помутневших глаз мёртвого животного — головы оленя с длинными толстыми рогами, что задевают концами потолок. Накахара уверен, что чучело — единственное средство охраны данного заведения. Причём довольно удачное, так как будь Чуя убийцей или вором, решившим ограбить постояльцев, после такой встречи он бы дальше не пошёл — от греха подальше, вдруг такое со всеми нарушителями делают. На полу скорее валяется, чем лежит старый протоптанный ковёр с совершенно всеми цветами радуги на рисунке, будто ткачи что-то изрядно покуривали при создании этого шедевра. На обшитых вагонкой стенах висят пыльные красные знамёна и плакаты ещё советских времён, и Чуе правда кажется, что порог гостиницы работает как телепорт в прошлое лет так на сорок-пятьдесят: самый большой плакат предлагает присоединяться к Стахановскому движению и строить коммунизм в пятилетку за четыре года. Просто песня. — Да, Люда, да я тебе говорю. Нет, ну а чего ты ожидала?! За увесистой деревянной стойкой, закидывая в рот семечки, восседает финальный босс для накахареной нервной системы: немолодая крупная женщина лет так сорока, что уложила трубку телефона между плечом и ухом и во всю щебечет по нему с неизвестной Людой. Круглое смуглое лицо, завитые в объёмную причёску тёмные жёсткие волосы, провокационно красный маникюр и такие же провокационные голубые тени на нависших веках. Перламутровая помада стёрлась у самого рта, уведомляя, что совсем недавно был обед, а щедро прокрашенные тёмной тушью ресницы хлопают так, что вполне могут сдуть уставшего следователя с места обратно во Владивосток. Когда тёмные маленькие глаза поднимаются на звук дребезжащего колокольчика и натыкаются на пребывающего в полнейшем ахуе юношу, — а Чуя уверен, что все его эмоции сейчас киноплёнкой мелькают на лице — рука с толстыми пальцами-сардельками относит телефон в сторону, чтобы обладательница могла громко спросить: — Молодой человек, Вам что? Ебать. Голос, мягко сказать, такой, что, если бы женщина гаркнула во всю глотку, Накахара бы подскочил на месте от первобытного страха за свою жизнь: по виду здесь каннибализм практикуют, может, по старой городской традиции, кто знает. Грубый, низкий, надменный и полный пренебрежения, будто он на каком-нибудь рынке подглядывает через не до конца прикрытую шторку за молодыми девушками, меряющими бельё. Но выбора нет. Вокзал, как он уже сегодня заметил, точно не то место, где можно было бы перенести хоть одну ночь. Поэтому приходится на деревянных ногах подойти ближе, откашлявшись в кулак. И что ему отвечать вообще на такие вопросы? Какие цели могут быть у человека, пришедшего в гостиницу? — У меня должен быть забронирован номер. — Комната тебе? — переспрашивает женщина, сведя тонкие брови-ниточки, нарисованные активированным углём, к широкой переносице. Нет, блять, повышение до майора и билеты во Владивосток. Что тут непонятного? Чуя медленно кивает в подтверждение, но дамочка, судя по всему, ожидала, что он сдастся и перестанет докучать, а не продолжит гнуть свою линию, потому что с уж больно глубоким закатыванием глаз вытаскивает откуда-то из-под полы бумажку, а за ней и ручку. — Люда, повиси, у меня тут… постоялец, — говорит она в трубку перед тем, как отложить её на стол, и презрительно проходится взглядом по юноше перед собой. Что он, блять, успел сделать каждому человеку в этом сраном городе? — Фамилию, имя, отчество диктуем. — Накахара Чуя. — Как? Ох, блять. Чуя понимает, что он здесь надолго. Поэтому устало облокачивается на стойку, поставив портфель на пол, и морально готовится к самому содержательному диалогу за последние сутки. Даже секундное промедление выводит собеседницу из себя, и она тяжело вздыхает, в ожидании стукнув ручкой по столу. — Молодой человек, время не резиновое, знаете, сколько у меня ещё… — Я, вроде, не Проскофьев. На-ка-ха-ра. Четыре слога, восемь букв. — На… — начинает писать она, заставив Чую протереть лицо рукой, чтобы не разрыдаться на месте. — На? — Ка… — Подожди, звонят. Просто пиздец. Женщина откидывается спиной в кресло, снова поднеся трубку к уху, и плавным движением руки сметает написанный лист в сторону. — Алло. Да, Люд, да. Ну нет! Нет… Люд, ну ты понимаешь, что он поехал с Зиной. Да. Я не знаю, что там у них, но до тебя ему до фени. А я говорила, что тебе… — Девушка, — снова привлекает внимание Чуя, для себя решив, что ещё истории несчастной Люды и какого-то мужчины, который уехал с какой-то Зиной, он не переживёт, — ключ дайте хоть какой-нибудь, и я пойду. Тёмные глаза закатываются с новой силой, будто юноша заставил её разгружать танкер, а не заниматься своей непосредственной работой. — Люда, повиси… Молодой человек, — складывает руки на груди она, произнося каждое слово настолько медленно и вдумчиво, словно была в запое неделю, а сейчас пытается совладать с собственным языком. И при этом ещё умудряется грызть семечки, разламывая чёрную кожуру на пополам острым красным маникюром, — Вы хотя бы примерно представляете, в какую гостиницу и к кому Вы приехали? У Чуи просто слов нет. Он на несколько секунд опешил, уставившись в подведённые глаза напротив, и с трудом соображал, что ему вообще с этой бабой делать. — Даже не представляю, если признаться честно. — Ну, если Вы не представляете, то я Вам доходчиво объясняю: у нас всё по московскому разделу по отделу, регламент соблюдаем. Фамилию, имя, отчество ещё раз диктуем, мужчина, ну Вы же вроде… — она на секунду запинается, уж больно многозначительно глядя на собранные в низкий хвост волосы, — мужчина же, да? Ох, блять. В последний раз у Чуи было такое, что он не мог ответить на какое-либо высказывание, на экзамене по хозяйственному праву, где его с превеликим удовольствием прижала такая же напыщенная женщина, которой он переступил дорогу, видимо, ещё по факту рождения. Комментариями по поводу волос его уже было не удивить: наслушался за семь лет и похуже выражений. Но в данной ситуации подобная наглость ещё больше выводит из себя. А он ещё очень хорошо держится, признаться честно. — Ну так Вы диктуете или как? — хмурится дамочка, подобрав обратно свой листок и ручку. — Это же Вы, вроде, торопились. Ладно, чёрт с ним и с ней. Главное просто забрать ключи и деться уже хоть куда-нибудь от всех людей хотя бы на ночь. Что, блять, за издевательство? — На. — На… — Ка. — Ка… — Ха… ха-ха… Чуя бы ни за что не поверил, что кто-то может с подобного рассмеяться, но прямо перед ним сидит абсолютное подтверждение в виде хихикающей особы. Но даже сил уже что-то говорить не остаётся. Ладно, может, у неё жизнь исключительно тяжёлая, а он ей поднял настроение, сам того не поняв. Чем бы дитё ни тешилось, лишь бы, сука, уже отдало ключи. — Ра. — Ра! — чёркает последний слог женщина, чуть подуспокоившись, — По имени… а это фамилия или имя? — Фамилия. — Бля… Женина замирает, уставившись в лист перед собой, а затем медленно убирает его со стола, скидывая в мусорку, и с тяжёлым вздохом достаёт новый. Чуя уже готов доставать табельное, если сегодня он честный до конца. — Давай ещё раз. — На. — На… — Ка. — Ка… — Ха. — Ха… ха-ха… — Ра, — уже даже не обращает на чужой смех внимание Чуя, подставив ладонь под подбородок. — Ра… На-ка-ха-ра. — Мг. — По имени? С первым разобрались, теперь разблокирован новый уровень. Морально юноша уже готовится к ещё худшему раскладу дел. — Господи… Чуя. — Будь здоров. Капитан не может поверить своим ушам, когда ошеломлённо поднимает взгляд на совершенно непричастное и уверенное в своей исключительной правоте лицо напротив. Комплексов насчёт имени и фамилии у него ещё не было никогда — оба казались идеально созвучными, краткими и красиво звучащими. Но теперь не исключено, что появятся. Пиздец просто. — Нет, это моё имя. Чуя. Чуя Накахара. Тонкие нарисованные брови приклеиваются ко лбу, когда женщина за стойкой с жалостью смотрит на него, покачав головой. — Кто ж тебя так назвал-то… — А Вас как зовут? — Айгуль Орджоникидзе Генацвалевна. А. Ну тогда всё понятно. — Ещё раз имя. — Чуя. — Чу… чё? — Чуя. — Чу-йа. — Мг. Через «у». Когда ручка снова что-то чёркает в абсолютной тишине, исправляя нарисованную «ю» на «у», Чуя почти чувствует, как умирает последняя выжившая за день нерваная клетка. Он столько никогда в жизни не восстановит. — Отчество. — Слава богу, отчества у меня нет. — Это как? — хлопает глазами Айгуль. — Вот так. Двойное имя не дали. — …Ясно, — как-то совсем потеряно произносит женщина, теперь считая нового постояльца минимум инопланетянином. Но лично Накахара ещё никогда не был так счастлив от отсутствия отчества и столь странного решения родителей в паспортном столе. — Ладно, проверяем. На-ка-ха-ра Чу-я. — Ага. Через «у». — Я не тупая… — И «я» на конце. Третий по счёту лист за пятнадцать минут отправляется в мусорку, пока Айгуль с трудом поджимает тонкие губы, переписывая несчастные девять слогов в четвёртый раз. Чуя уже даже не пробует удивляться. Три, мать его, буквы. — Паспорт, — всё-таки закончив с оформлением, протягивает руку ладонью кверху она. Юноша не верит своему счастью, что они вообще доковыляли до этого этапа. — Права подойдут? — …Ну давай права, — принимает удостоверение женщина, хотя по лицу видно, что она и этим осталась недовольна. — У меня на линии. Чуя снова замирает, не поняв, что вообще значила эта фраза посреди диалога, и может лишь устало выдохнуть, жалобно спросив: — Кто?.. Айгуль в очередной раз закатывает глаза — удивительно, как они у неё вообще ещё не выкатились, — и бубнит себе под нос раздражённое «понабирают по объявлению», снова поднимая трубку. — Алло. Люда, ну я же уже сказала, перезвоню! Ты чё, не соображаешь?! У меня здесь клиент нарисовался. Я… я возьму, всё. А ты давай права, мне долго тут ещё с тобой? Права она рассматривает долго. Даже непозволительно долго, переводя взгляд то на фотографию на карточке, то на уставшее лицо напротив. Свою фотографию на права Чуя помнит очень хорошо: вполне удачная, чёткая, без всякий затемнений или пятен. На ней ему восемнадцать, но он не то что сильно успел измениться с этого момента. Может, только ненавистные дамочкой волосы отросли сильнее, лицо стало более взрослым, а взгляд осознанным. Что там можно так долго рассматривать-то, блять? — Что, не похож? Айгуль жуёт губу ещё долгую минуту, вслушиваясь в истеричный голос на том конце провода. — Да я твою рожу, походу, до конца дня сегодня запомню. Оформление длилось вечно. Но там уже, слава богу, никому ничего надиктовывать не пришлось. За то время, что Айгуль, которая определённо будет сниться ему в кошмарах ещё ближайший месяц, переписывала к себе в бланк его паспортные данные, параллельно щебеча по телефону всё с той же Людой и догрызая пачку семечек, Накахара успел изучить весь интерьер главного холла гостиницы, вызубрить наизусть все плакаты, походить туда-сюда раза три и в итоге улечься на диван, считая доски на потолке по пятому кругу. История Людмилы всё же не обошла его стороной. Оказалось, что некий Ахмет с овощной палатки на рынке крутил с ней шашни последние два месяца, трахался, как бог, но потом его увела Зинка, у которой лучшая свинина в городе, и теперь кормит его ей целыми днями. Накахара уже успел посочувствовать несчастной женщине вместе с Айгуль, что очень активно уговаривала подругу подумать о сыне и забить на урода, но именно в этот момент женщина за стойкой наконец заканчивает, удивлённо вскрикнув: — А! Так ты этот… ха-ха, прокурорская морда! Что ж ты молчишь? — надрывисто смеётся она, взглянув на несчастного следователя уже совсем другим взглядом. — На, у меня тут специально… попросили, да! Ну, во. Свезло ж тебе, маленькому, люкс, да. Тут только Ельцина принимали. — Прям там? — наконец подбирает со стойки свои права и заветный небольшой ключ с номерком Чуя, подхватывая портфель. — Ну да, — в последний раз демонстрирует пожелтевший ряд зубов женщина, вскинув руку в спину уходящему к лестнице Накахары. — Вечера! — Ага, и Вам не хворать. Просто чудо. Откровенный, мать его, пиздец. Случись такой концерт в совершенно любой другой день, Чуя бы давно вспылил на такое отношение к своей обожаемой персоне, а на смену взглядов после выяснения личности злорадно рассмеялся бы. Но сегодня, когда за последние двадцать четыре часа он хотел застрелиться больше раз, чем за все двадцать четыре года жизни, он может просто смиренно принять свою судьбу, переступая по две прогнившие ступени, чтобы быстрее закинуть свою тушу наверх. Количество сюрреализма на квадратный метр впечатляет. Чуе даже на секунду кажется, словно он попал в какое-нибудь футуристическое стихотворение Маяковского. Причём из совсем раннего творчества, там, где ещё на чешуе жестяной рыбы читали зовы новых губ и играли ноктюрн на водосточных трубах. На втором этаже он сталкивается с какой-то женщиной, судя по внешности точно не имеющей гражданства и играющей в вечные догонялки с миграционной службой. Она на всех порах влетает в его плечо, когда выворачивает из-за угла в сторону лестницы, заставив Накахару шикнуть сквозь зубы от резкой боли в области ключиц. — Прошу прощения, — на автомате произносит он, хотя, очевидно, точно не Чуя являлся причиной ДТП. Девушка поднимает голову, прямо взглянув на него, а затем, так ничего и не ответив, продолжает двигаться по главной дороге, буквально паря над ступенями. Не исключено, что она вообще не поняла, что он сказал, а ответить не смогла и подавно. Накахаре, кстати, не показалось, или у неё на руках был младенец? Это она им так остро влетела в его живот? Длинный узкий коридор освещён дешёвыми лампочками накаливания, которые, к слову, со своей задачей справляются из рук вон плохо. Планировка настолько дебильная, что, когда вслед за женщиной из соседней комнаты вылетает некий мужчина такой же национальности, дверь ударяется о противоположную стену, закрыв Накахаре проход. В этот раз он успевает сделать шаг в сторону, чтобы избежать разбитого лобового, и, когда незнакомец уносится вниз с криками на незнакомом Чуе языке, лишь тяжело вздыхает, прикрыв чужую комнату и пройдя в сторону своей. Интересное знакомство с соседями. Как и сами соседи, к слову. Юноша, конечно, если сильно захочет, может их обоих сдать куда нужно, избавив себя от неприятностей, но, во-первых, неполноценную ячейку общества всё же жалко, а во-вторых, далеко не факт, что на их место не поселят ещё более шумных постояльцев. Ладно, посмотрим по ситуации. Нужный номер на двери он находит не сразу: число «двадцать один» приклеено ровно зеркально, являясь, по факту, двенадцатью, поэтому Чуя пару раз проходит мимо, не сразу сообразив, что двенадцатый должен был быть на первом. Пытается вставить ключ — идёт неохотно. За вскрытие чужой собственности получить по морде не хотелось. Но спустя несколько минут возни дверь всё-таки поддаётся с противным скрипом. Накахара морщится от неприятного звука, когда переступает порог, хлопнув дверью так, будто одним этим движением смог закрыть ящик Пандоры и отрезать себя от всех ужасов жизни. Но, оказывается, он наоборот закрыл себя с ними один на один, не оставив шанса на побег. — Да блять, какого хуя… — устало протирает лицо он, зажмурившись до красных пятен под веками. Всё для того, чтобы не видеть ещё большего кошмара перед собой. Представьте себе полный пиздец — угадаете. Зелёные обои с зигзагообразными рисунками, такие же противно-жёлтые, как и сайдинг всего здания, занавески в пол, старый коричневый диван с дубовым столом, на котором разложены какие-то брошюрки. Ковёр на стене, наверное, сшит теми же ткачами, что и его брат в холле. Только теперь понятно, что они не просто наркоманы, но ещё и дальтоники все поголовно. При одном взгляде на него начинает невольно подташнивать, а голова пускается в вальс на пять счётов. Кровать, вроде, выглядит вполне адекватной, если исключить ярко-розовое покрывало. У стены стоит увесистый шкаф с оторванной ручкой, а на двери, предположительно, в ванную — спасибо, что личная, а не одна на весь этаж — красуется плакат с большой красной надписью «кончил работу — ПОД ДУШ» с улыбчивым парнем, у которого, почему-то, туловище красное, как у рака, будто в душе его долго варили в кипятке. Может, это знак, что здесь есть горячая вода, хотя это, скорее, лишь оптимистичные надежды капитана. Чуя очень надеется, что здесь действительно принимали Ельцина — может, прочувствовал бы все последствия своих решений на собственной шкуре сполна. Но, если бы это действительно было правдой, Накахара очень сомневается, что Партизанск бы ещё стоял на месте после такого визита. Вспомни солнце — вот и лучик. Под зеркалом в мыльных разводах лицом как раз к кровати красуется такой же портрет в старой рамке с криво улыбающимся морщинистым лицом и триколором на фоне. Первое, что делает Чуя в своей комнате, как только пересекается взглядом с ненавистными напечатанными глазами, — это в два шага преодолевает расстояние до комода и, сам не ожидав от себя такого, со всей силой опускает портрет лицом в столешницу, чудом не разбив стекло. Вмиг становится намного легче дышать. Насмотрелся, блять, на эту рожу за день на лет пять вперёд, хватит. И у него в целом много вопросов к тем извращенцам, что могут спать или, упаси господь, совокупляться под этим насмешливым взглядом. Ясно. Похоже, жильё придётся искать самому. Здесь такой промежуток времени он не протянет — за полнедели сойдёт с ума и начнёт долбиться головой о стену с психоделическим ковром, желая вышибить себе мозги и облегчить собственные страдания. Но сегодня уже делать нечего: усталость берёт своё, не давая даже глаза прикрыть надолго, — есть возможность неосознанно заснуть — а время перевалило за семь, надвинув тёмную штору сумерок на купол неба. Окна у него, кстати, выходят на рынок. Просто чудо. Завтра же сдаст ключи, откажется от предоставленного места жительства и найдёт что-нибудь другое. Хоть что-нибудь, лишь бы не этот кошмар с увесистой Айгуль на первом этаже и портретом Ельцина напротив кровати. Но сегодня выбора нет: хочешь не хочешь, а спать где-то придётся. Поэтому Чуя усилием воли заставляет себя оставить портфель у кровати, а самому последовать совету на плакате — работу он кончил, а все ужасы прожитого дня так и остались липкой солью на коже. Горячая вода, на удивление, действительно есть. Поэтому Накахара стоит под мутноватыми каплями, льющимися из старого душа, достаточно долго, наверное, подсознательно мечтая стать похожим на юношу с плаката. У него почти получается — к концу водных процедур бледная кожа приобрела розоватый оттенок, и красноватые пятна, всё ещё красующиеся на шее, потерялись на её фоне. Чуя не жалел о своём решении — конструктивным диалогом решить разногласия с подозреваемым не вышло бы, а так получилось довольно доходчиво доказать свою точку зрения, не оставив места претензиям или иным доводам. Вытирая волосы жёстким белым полотенцем, на ощупь — почти наждачкой, он думает о первом убийстве. Думает о том, что две жертвы по итогу оказались никак не связаны, а все гуляющие по городу слухи — ложными. Ни одного намёка на то, что это серия, он не заметил. Нет даже ни одной схожести ни в способе убийства, ни в повреждениях, ни в природе преступления. Единственное, за что решили зацепиться сплетники Партизанска — один пол. Но в этом ничего удивительного нет. Мужчины, как показывает практика, обычно становятся жертвами массовых поножовщин, терактов, спланированных убийств, ограблений с плачевным исходом. Но женщины умирают чаще: становятся жертвами домашнего, сексуального, психологического насилий, предметами торговли, издевательств для удовлетворения всяких извращенных потребностей психов и тому подобных преступлений. Такова статистика. И здесь уже ничего не попишешь. С одной стороны, то, что убийства не связаны, даёт некую свободу действий и шанс быстрого исхода следствия, так как обычно серийные маньяки — исключительно продуманные сволочи, которых можешь искать годами, и никогда не угадаешь, стоит он перед тобой прямо сейчас, или это совершенно нормальный человек. Но с другой стороны, убийства два. И если второе можно списать на бытовое, то с первым такое не прокатит — оно очевидно садистско-сексуальное. К тому же, без всяких шансов на какие-либо экспертизы и показания медиков. С ним возиться придётся долго. И если в первом случае он бы искал одного убийцу, то теперь придётся искать обоих. Какая же, мать его, дрянь. Когда он выбирается из эмалевой желтоватой ванны, пачкая такую же желтоватую плитку мокрыми следами ног и натягивая на тело белую майку, за приоткрытым окном засобирались с рынка люди, закрывая палатки, собирая непроданный за день товар, переговариваясь, таща за собой большие сумки и заводя крупные «газели». Только сейчас Чуя вспоминает о том, что ел последний раз ещё во Владивостоке, собирая по небольшой кухне квартиры остатки хоть какой-то еды. В животе, синхронно с мыслями, жалобно тянет, но Накахара не может предложить ему ничего — выходить из комнаты, чтобы ещё раз пересечься с женщиной у стойки на первом этаже, он не будет, потому что в этот раз может не сдержаться и въехать прямо по широкой переносице. Поэтому в тишине закуривает, глотнув воды из небольшого графина на комоде. Ничего, переживёт. Натощак думается лучше, это и так понятно. С этой успокаивающей мыслью он падает на диван, заранее прихватив из портфеля две ксерокопии дел и разложив их на столе перед собой. Спать, конечно, хотелось ужасно, но во сне изучить все детали он не сможет, а в Партизанске дорога каждая секунда. Лучше уж посидеть пару лишних часов над всеми заключениями и рапортами самому, чем заниматься этим в участке в одном помещении с двумя неадекватами или, что ещё хуже, быть не в курсе всех отчётов до конца и что-то упустить. Но сосредоточиться на фотографиях искалеченного самовара, в котором Чуя бы ни за что не узнал девушку, если бы точно не знал, что это то, что от неё осталось, не даёт какое-то странное ощущение. Будто что-то здесь не так. Что-то очень неприятное. Что-то… Да блять. Накахара, по правде говоря, очень сдержанный человек. Приобрёл он эту сдержанность не сразу — только с возрастом, так как ещё в одиннадцать-пятнадцать мог раскрошить чужое лицо просто за неправильный взгляд, а отстаивал свою точку зрения даже в семье с таким упорством, что тарелки на кухне бились. К шестнадцати стало лучше: он поступил в университет на невероятно важную специальность, где положительная характеристика не просто предпочтительна — обязательна, мать твою. Пришлось тогда конкретно переломаться. Но желание работать в Следственном комитете было сильнее, чем юношеский максимализм. В восемнадцать он спокойно прошёл тестирование на психическую устойчивость, когда заступал на службу. Правда, одна строчка всё же портила красоту: «эмоциональный, вспыльчивый». «Склонный к насилию» вычеркнули в двадцать четыре — по блату, если признаться честно. Но первые два эпитета всё ещё пачкали чёрными пятнами исключительно идеальное личное дело. Но они были абсолютной правдой, поэтому Чуя не возражал. Делать вид, что он спокойный, всепонимающий и с ореолом вокруг рыжей головы, он не собирался. Но с возрастом он научился держать собственный характер в узде. По крайней мере, на службе. По крайней мере, на людях. Но здесь же никого нет, правильно? А значит, Накахара вполне может себе позволить по-настоящему вспылить впервые за весь день. Он никогда не боялся насекомых. Тараканов — тем более. Иногда трупы на работе были в таких состояниях, что тараканы — самое милое, что могло бы поселиться в разлагающейся плоти. Он сам не понимает до конца, что его так вывело. Наличие тараканов, ползущих по его ноге, в гостинице, о существовании которой санэпидемстанция даже не подозревает? Да нет же, очевидно. Просто вода, капающая по капле в кружку накахареного терпения, перелилась за края, расплескав по разноцветному ковру всю сдержанность. Пошли, блять, все нахуй. И ебучая командировка, и убийства, и обитатели местного участка, и все обитатели города, и гостиница, и весь Партизанск в целом. Так быстро Чуя ещё не собирался никогда. Вспомнились все учебные тревоги в три часа ночи в казармах, когда горела спичка, а ты с горящей задницей заправлял койку, параллельно зашнуровывая ботинок, чтобы через три секунды вылететь в коридор на построение. Вот примерно за это же время Накахара закинул обратно в портфель всё, что успел разобрать, и накинул пальто поверх майки, совсем забыв, что ночью, вообще-то, передавали минус три. Он понятия не имеет, куда поедет или пойдёт. Главное, блять, не здесь. Он вылетает из комнаты, чуть не снося плечом и мужчину, и женщину, что решили выяснить отношения прямо посреди узкого коридора, тараторя что-то на всё ещё неизвестном Чуе языке. Он буквально парит над ступеньками, когда быстро слетает в холл, обернувшись к стойке. За ней никого, зато из глубины подсобки слышится знакомое «да, Люд, да я тебе говорю». Он не собирается её дожидаться — просто швыряет ключи на столешницу, уже звеня колокольчиком у входа. В спину, будто осуждая безрассудство капитана, упираются помутневшие глаза чучела. Он пытается чиркнуть зажигалкой, чтобы глотнуть спасительного никотина — дрожащие от злости и ночного холода пальцы нихрена не попадают по колесу, и спустя десять секунд смятая сигарета оказывается кинутой на дырявый асфальт. Пытается вставить ключ в дверь машины — руки просто не справляются с такой ювелирной работой, постоянно выскакивая мимо. Он был готов разбить стекло — слава богу, не пришлось, потому что дверь «москвича», будто чувствуя, что через секунду будет нахуй вырвана с петель, открывается сама магическим образом. Только вцепившись в руль с такой силой, будто хочет вырвать его с корнем, было принято решение ехать в участок — хуй с ним, диван в кабинете выглядит вполне приемлемо, особенно сейчас. Но теперь он пытается завестись. И понимает, что нихрена, опять же, не выходит. Пробует второй — но машина даже не пытается недовольно заурчать. Двигатель молчит. Ей просто всё равно. Чуя готов стрелять по каждому, кто приблизится на расстояние вытянутой руки, на поражение. Разъебать каждую стену кулаком — точнее, кулаки о стену, если это хоть как-то поможет жгучей ненависти ко всему существующему внутри. Он пытается дышать через нос, считать удары ускорившегося пульса, думать о хорошем — ничего не помогает. Гнев не утихает, а лишь, кажется, усиливается с каждым мгновением. Просто, блять, за что ему это всё? Может, надо было ходить с матерью каждое воскресенье в церковь на исповедь, а не воротить носом. Может, это бы помогло? Приходится выйти из машины снова, чтобы открыть капот и попытаться хоть что-то разглядеть в полутьме улицы. Он плохо разбирается в подобных старых системах, но сгоревший карбюратор, очевидно, заметил бы. Двигатель в полном порядке, почти как новый, хотя, скорее всего, им и является. Свечи на месте, прикручены добротной рукой и никак не повреждены. Когда Накахара проверяет трамблер и до него доходит, что и с ним всё хорошо, становится стыдно за все мысленные оскорбления, что он швырял в Дубровского на протяжении последних трёх минут. Старший сержант свою работу выполнил засучив рукава — машина и правда в прекрасном состоянии, по крайней мере, по части деталей. Тогда какого, мать его, чёрта эта колымага не заводится? Ответ лежит на поверхности, но Чуя ни в какую не хочет это признавать. «Москвич» в целом не привередливый автомобиль, наверное, единственный в своём роде, который можно починить без гаража и подручных средств при наличии смекалки и должных знаний. Он может ехать со всеми неработающими датчиками разом, на двух работающих котлах, без бензобака, без одного контура тормоза, без термостата и без девяноста процентов электрики. Можешь и конденсатор картошкой заменить, и течь одного патрубка с помощью куриных яиц устранить — Чуя кучу таких историй слышал. И поедет, можешь не сомневаться. Иногда казалось, что «москвич», особенно сороковой, может и без колёс полететь. Но есть всего одна вещь, без которой даже «москвич» бесполезней дырявой банки со ржавыми гвоздями. А именно — без аккумулятора. И эта сволочь могла просто-напросто сесть. И всё. Пиши пропало. И это очень даже походит на правду: машина долго пылилась в гараже, пусть даже Дубковский что-то там крутил с деталями. А аккумулятор за это время сдох. Вот и всё дело. Теперь можно смело передавать в суд. Чуя с ненавистью захлопывает капот, оперевшись на него поясницей, и, мелко стуча зубами от прокравшегося под пальто мороза, смотрит на заманчиво подмигивающий теплом окон «Сучан» напротив. Напоминает, что ещё не поздно развернуться и покорно зайти обратно, укрывшись на ночь одеялом с головой, чтобы ни одна мразь не забралась. Слушать за стеной ссору на неизвестном языке и плач ребёнка, а на утро мило поздороваться с вечно закатывающей глаза Айгуль. Ну уж нет. Чуя так просто сдаваться не намерен. Да, он мог бы дойти до участка пешком, да вот только всех право-лево до конца он не запомнил, а в темноте не шибко сложно потеряться и угрести куда-нибудь туда, где самого следователя потом искать будут месяцами. Уж лучше ночевать в машине, натянув все немногочисленные вещи, что он привёз с собой, разом. Лишь бы, сука, не эта сраная гостиница. В свете единственного на весь квартал фонаря к той самой чёрной блестящей «волге» подходит парень, докуривая сигарету. Он вынырнул из-за угла здания, со стороны рынка, по пути попрощавшись за руку с каким-то мужчиной, что уходит в другом направлении. Сначала Накахара его даже не замечает — уж сильно погружён в пессимистичные рассуждения насчёт своей судьбы и дальнейшего плана действий. А обращает внимание только тогда, когда незнакомец подходит совсем близко, швырнув окурок под ноги и рассыпав на асфальте яркий фейерверк искр, и открывает дверь со стороны водителя, забираясь внутрь. Накахара провожает его фигуру непричастным взглядом, сузив веки, и только тогда, когда слышит звук заводящегося мотора, до него доходит. Блять, это же последний шанс. Юноша быстро спрыгивает с капота, обойдя чужой автомобиль по кругу, и бесцеремонно стучит костяшкой по стеклу, пытаясь привлечь внимание. Получается это у него прекрасно: задумавшийся о чём-то своём парень дёргается от испуга, чуть ли не за сердце схватившись, и широко распахнутыми глазами, словно чучело оленя из холла, уставляется на Чую сквозь стекло. Ну и тугодум, мать его. Приходится ещё раз настойчиво подолбиться секунд десять, чтобы до придурка наконец дошло, чего от него хотят, и он медленно открыл окно на небольшую щель. — Милостыню не даю, — строго отрезает он, положив руки на руль, и, скорее всего, считает, что вопрос решён, раз собрался ехать. Чуя не в том состоянии, чтобы ещё и такое терпеть. Только было перегоревшая в голове лампочка жалобно моргает красным, словно сирена, когда Накахара совсем не доброжелательно улыбается, склонившись к щели ниже. — Дружеский совет: окошко до конца открой, иначе осколки полетят в твою напыщенную рожу. Выходи. Выходи, говорю. Незнакомец за стеклом удивляется с новой силой, высоко вскинув брови, и взгляд, которым он окидывает оппонента через всё ещё не до конца опущенное стекло, раздражает с совершенно новой силой. — Молодой… молодая… — он запинается, поджав губы. — Парень? Похоже, с уроками биологии в Партизанске большие проблемы, раз тему первичных половых признаков ещё никто не разбирал с первого раза. Вот же урод. — Как раз проверим. Давай, выходи. — Вы больной или как? — Здоровый, блять. За себя бы лучше переживал. Давай, выходи. Кулаки чесались с самого утра. Может, с аккумулятором этот мудак и не поможет, зато на кандидатуру того, на кого можно спустить пар, очень даже подходит. Чуя делает шаг назад, заранее хрустнув пальцами, когда всё ещё не верящий собственным ушам юноша безразлично пожимает плечами, открывая дверь. Открывает дверь, выходит, выпрямляется во весь рост… и оказывается выше Накахары на ебучих сантиметров двадцать. Тому даже приходится задрать голову, чтобы смотреть точно в насмехающиеся карие глаза напротив. Пиздец просто какой-то. Какого чёрта они все здесь… Страна Гулливеров, мать твою. Юноша, видимо, заметив чужой ступор и уж точно приметив чужой рост, драться и так особо не планировал, а теперь так вообще вальяжно облокотился на дверь дорогой машины, мило улыбнувшись. — Ну? Вы, кажется, что-то хотели? Теперь Чуя может разглядеть его получше. Высокий, подтянутый, в свободных тёмных брюках и чёрном пальто поверх светлой флиски с молнией у горла. Холодный ветер развевает тёмные непослушные волосы, и на их фоне в полумраке и так бледная кожа кажется почти призрачной, белой, словно снег. Острые черты лица, тонкие губы с невозмутимой улыбкой на них и глубокие карие глаза, разглядывающие Накахару с каким-то особым любопытством и интригой. Выглядит он на лет двадцать пять, если не младше — почти ровесники. Движения плавные, непринуждённые, когда он спокойно склоняет голову к острому плечу, чувствуя себя в полной безопасности, будто это не ему секунду назад угрожали. Одет явно дорого, его машина — ещё дороже. И тогда Чуя понимает, к чему была эта фраза про милостыню. Он-то выскочил в первом, что попалось под руку, не особо беспокоясь о внешнем виде. Ещё влажные на концах волосы рассыпались по плечам в каком-то невообразимом бардаке, а не выспавшееся лицо искорёженно в гримасе ярости. Так ещё и у машины сидел, поджидал кого-нибудь, а потом так остервенело долбился в окно. Машинально хочется запахнуть пальто сильнее и выпрямить спину, чтобы не выглядеть совсем жалко и истерично на фоне такого спокойного собеседника. Именно так он и делает, пытаясь унять ревущие в глотке эмоции и не проиграть в гляделки с раздражающе прозорливыми глазами напротив. — От аккумулятора подкурить дай, — всё же выдыхает он, совладав с собственными эмоциями. — Аккумулятор у этой колымаги сел, а у меня электричество только в этой конуре. Там, блять, Айгуль. Я туда не пойду по второму кругу. Дай подзарядить аккумулятор, я тебя прошу. Я тебе… не знаю, сигареты отдам, зажигалку. Деньги, если надо, не проблема. Сколько — просто скажи. За сколько отдашь один ампер? Надо просто доехать до ебаного участка где-то на главной улице. Сколько там для этого надо ампер, я не ебу. Я на этой хуете в первый и последний раз катался в четырнадцать лет и понятия не имею, что она от меня хочет. Сколько заплатить? Он выдыхается на последнем предложении, чувствуя, будто всё то дерьмо, что копилось в нём до этой минуты, наконец находит выход и отпускает, оставляя в голове лишь звенящую пустоту и осознание, что он только что выложил всё, что было на душе, какому-то придурку, которого знает не больше двух минут. А парень напротив ничего не говорит. Не перебивает, не смеется, не агрессирует и вообще никак не реагирует на всю эту тираду от какого-то оборванца посреди ночи. Просто стоит, внимательно слушая, и продолжает спокойно улыбаться, прожигая бегающие глаза напротив. Аж стыдно становится, что Чуя на него наорал. Аж раздражает до жути эта блаженная улыбка, с которой добрый родитель выслушивает капризы своего любимого ребёнка. Незнакомец молчит ещё несколько секунд, видимо, на мгновение потерявшись в потоке слишком тяжёлой для восприятия информации про какую-то Айгуль и расчёт амперов, а затем так же спокойно говорит, глядя в полные надежды голубые глаза: — Молодой человек, электричество нынче дорогое. Я бы, конечно, с тобой сторговался, но, к сожалению, подкурить дать не могу. У меня двенадцативольтный, а у таких «сороковушек», насколько я знаю, там все двадцать четыре. Так быстро надежда ещё никогда не умирала. Тем более, последняя. Но Чуя всё равно не сдаётся, пихая холодный труп: — Ладно, тогда отбуксуй меня просто до точки назначения. Тут недалеко, я клянусь. И я всё ещё заплачу столько же. И снова эта блаженная улыбка. Снова этот до жути раздражающий снисходительный взгляд. — Не поверите, — усмехается брюнет. — Только сегодня не взял с собой трос. — А ничего страшного, что он у тебя по тех-паспорту должен всегда с собой быть? — вскидывает бровь Чуя, тут же неосознанно включив охранника правопорядка — просто профессиональная привычка. — Тебя ДПС давно останавливали? — Ох, товарищ грамотный милицейский, — нагло смеётся незнакомец, уложив подбородок на руку. Ещё секунда этого провокационного зрительного контакта, в котором неясно, что оппонент хочет выразить, — и Чуя влепит прямо между этих хитрых глаз своим милицейским кулаком. — Только сегодня такая неприятная ситуация. Прошу извинить, но ничем помочь не могу. Надо ехать. Короче, ясно. Ничего дельного из этого диалога так и не вышло. По роже сразу было понятно, что этот придурок только улыбаться и умеет. Помощник, чтоб его. Только теперь ещё в несколько раз противней от того, что Чуя вообще ему хоть что-то сказал и искренне надеялся на помощь. — Всё, ладно, — кажется, чрезмерно гневно всплёскивает руками он, разворачиваясь на пятках, — Садись тогда и катись на все четыре стороны. Попутного ветра и меньше ДПС-ников по пути, хотя, надеюсь, они почувствуют твоё нарушительское нутро и заберут права лет так на десять. С этими словами он мягко стучит по чужому капоту, уходя обратно к своему автомобилю без всяких идей, что теперь делать. Ладно, похоже придётся действительно ночевать в машине. Что ж, ничего страшного. Холод сохраняет красоту, как и голод стимулирует мозговую активность. Переживёт. Он и не в таких местах проводил ночи. Пока он снова мнётся с ключами, не понимая, какого хера долбанная связка не входит с первого раза, за спиной продолжает работать двигатель, уведомляя, что «волга» с места так и не сдвинулась. Ой, а как же так? Мы же так торопились по своим очень важным делам. Вот пусть и уёбывает от греха подальше, пока Чуе стало не плевать на их разницу в росте и он не устроил драку посреди парковки в свой первый день в новом городе. Раздражает до жути. Ну что за урод? Но дверь так и не хлопает. Потому что за спиной спустя несколько долгих минут кто-то глубоко вздыхает, прикрикнув: — Молодой человек! Чуя закатывает глаза, замирая на месте. Нет, блять, только унизительных «так и быть» и благородных уступок не хватало. Перебьётся. Но через плечо всё же оборачивается, зло зыркнув на всё там же замершего парня. — Что ещё? — Так садитесь, подвезу, завтра свою ласточку заберёте. Чуя уставляется на него в упор, не веря своим ушам. Блять, почему такая простая мысль не пришла ему в голову? Просто доехать до участка, а утром уже разбираться с этим лесопедом. Звучало исключительно заманчиво, если так подумать. Но теперь садиться к этому добродушному мудаку не хотелось. Сделал одолжение, называется. Герой-спаситель на белом коне с самомнением размером с коня. Хотя, если быть откровенным, отморозить себе ноги в машине или, что ещё хуже, возвращаться в номер только из-за собственной неподъёмной гордости тоже не хотелось. Да и, всё же, отказал тот ему по достаточно весомым причинам, а не из собственного нежелания. А если подумать… — Нет, Вы, конечно, можете остаться, — невинно вскидывает руки незнакомец, пожав плечами. — Если хотите. Но рынок уже закрылся… — Садись, поехали, — обрывает его Чуя, всё же вытаскивая из неподатливой машины портфель, параллельно подхватив рацию, которой, как он был уверен, он ни за что не воспользуется. Последнее, что он видит над крышей автомобиля, пока усаживается на переднее пассажирское, это абсолютно довольную собой улыбку тонких обветренных губ. Салон выглядит солидно, ничего не скажешь. Нет никаких колхозных подвесок на зеркале заднего вида, икон на панелях и других прелестей жизни, которые обычно так любят другие автолюбители. На бардачке валяется недокуренная пачка сигарет с небольшой чёрной зажигалкой. Пахнет табаком и чем-то хвойным, но не сильно, не вбиваясь в нос. А главное — греет печка, к которой Чуя сразу бесцеремонно протягивает продрогшие руки, не делая вид, что ему не холодно. Незнакомец на это действие только усмехается, плавно трогаясь и выезжая с парковки. — Так а куда Вас, молодой человек? — спрашивает он, разглядывая мутные очертания города сквозь лобовое стекло. Действительно. Куда ему? Чуя вообще знает, куда ему? — Ну, значит, направо, налево, два раза направо, налево, направо, налево и по прямой. — …Ага… — впечатлённо протягивает парень, что-то сосредоточенно просчитывая в голове. — Это Ленинградская, получается? — Ну куда-то да, в сторону Питера, вон туда. Давай, я руками поработаю ДПС-ником, мимо которого ты именно сегодня проехал. Чуя не в том настроении, чтобы травить шутки, поэтому говорит это всё на полном серьёзе, пытаясь одновременно глядеть и на дорогу, и на лежащую в ладони моторолу, на которой пытается настроиться на нужную волну. Но либо юноша в хорошем расположении духа, либо Накахара по своей природе ахуеть какой смешной, потому что улыбка всё не сходит с чужих губ, пока длинные тонкие пальцы аккуратно скользят по рулю. В свете уличных фонарей блестят часы «монтана». Обручального кольца на пальце нет. Чуя не знает, зачем это подметил. — А Вы, получается, не совсем местный, — всё не унимается тот, пытаясь вывести капитана на диалог. — Ну, получается, что да, — бурчит в ответ Накахара, всем видом совместно с интонацией пытаясь показать, что он предпочитает тишину бессмысленным беседам за рулём. Ведёт брюнет, кстати, довольно неплохо. И город, очевидно, прекрасно знает. — Я бы посоветовал Вам ходить у нас поаккуратнее, — доброжелательно улыбается юноша, обернувшись к собеседнику. — Контингент в Партизанске довольно специфичный, если Вы ещё не поняли. На таких, как Вы, косо смотрят. Но это чисто дружеский совет, я такое только приветствую. Чуя смотрит на него в упор долгую минуту, прикидывая, сколько переломов он получит, если прямо сейчас въедет по самодовольной роже и собьёт курс машине в ближайший столб — рука всё-таки тяжёлая. Насчитывает четыре. Результат не самый мотивирующий. Но кулаки чесаться меньше не стали. Очевидно, под «этим» этот мудак имеет в виду длинные волосы, так мешающиеся совершенно всем людям вокруг просто оттого, что они есть. И подобных советов он слышал за свою жизнь уже штук сто совершенно разных вариаций, а когда советы не работали, получал за непослушание по лицу. Правда, потом такие же советчики отхватывали раз в двадцать больше, так что скоро это прекратилось. Но здесь, видимо, придурок ляпнул, не подумав, из добросовестности и чистых побуждений. Ещё и комплимент отвесил, чтобы смягчить. Что ответить, он так и не находится. Поэтому обходится ленивым кивком головы и протяжным мычанием. — Мг, спасибо. Обязательно учту. Ты, главное, вези. Вот тут, кстати, налево надо было. Юноша, до этого беспамятно пялящий на пассажира, резко переводит взгляд обратно и быстро даёт по тормозам, вывернув руль в нужную сторону. Чуе, слава богу, хватило ума пристегнуться, а вот сам водитель неплохо долбанулся лбом об руль и тут же с тихим шипением принялся потирать ушибленное место, кое-как снова выровняв маршрут. — Заговорил ты меня, — пытается восстановить свою репутацию тот, несколько раз моргнув, чтобы проверить качество воспроизводимой картинки. — Хорошо, что я дорогу знаю. Но без такого навигатора я, конечно, никуда. Внешне Чуя не испытывает никакой жалости к пострадавшему в небольшом ДТП страдальцу, лишь невозмутимо пожав плечами, но мысленно усмехается, отворачиваясь к окну. Ладно, подкол засчитан, ублюдок. — Возле Дома культуры сверни направо и к забору. Через шлагбаум не проедешь. — Так мы в участок едем? — поражённо вскидывает брови юноша. — А чего ж ты молчал, товарищ ДПС-ник? — Да, прав едем тебя лишать. За отсутствие должной комплектации в транспортном средстве и чрезмерно надменную рожу. — Мда, с чувством юмора у приезжих слабовато. — У будущих уголовников тоже. Атмосфера в салоне заметно расслабляется, стоит чёрной «волге» свернуть в нужную сторону и притормозить у забора. Как минимум, Чуя уже не так сильно хочет разбить молодому Петросяну нос. Рация барахлит, выдавая лишь противное шипение, и Накахара в конце концов перестаёт её мучить, откинув в и так набитый доверху портфель. Ладно, чёрт с ним. Все свои лестные комментарии он выскажет Куникиде утром. И за лучшую в городе гостиницу, и за тёплый приём, и за хорошую выделенную машину. Сейчас единственная проблема — договориться с дежурным насчёт ключей и наконец-то выспаться. А может, найти что-то съестное в кабинете, если свезёт: Доппо определённо выглядит как тот, у кого в тумбочке должно быть припрятано что-то из приготовленного женой. — Прибыли, товарищ ДПС-ник, — гордо объявляет юноша, откинувшись спиной в удобную обивку кресла. — Ты если что там, это… — Что? — вскидывает брови Чуя, подхватывая все свои пожитки. — Если права у тебя будут забирать, скажешь, что у тебя в ментуре связи? — А могу? — Не можешь. Я капитан Следственного комитета, а не гиббон С этими словами он выходит из машины, глубоко вдыхая морозный ночной воздух. Сейчас вряд ли позже девяти, а главная улица города уже совершенно пуста, исключая разве что двух юношей у милицейского участка и пронёсшийся мимо «бмв». Это не может не удивить, хотя бы сравнивая тот же час в том же Владивостоке. — А как Вас зовут хоть, товарищ капитан? — с улыбкой спрашивает темноволосый юноша, высунувшись следом и всё так же облокотившись на приоткрытую дверцу. — А тебя ебёт? — кидает через плечо Чуя, но всё же тяжело вздыхает, перед тем как нагнуться под закрытый шлагбаум. Ладно, он же ему помог всё-таки, верно? Да, нелепый, да чрезмерно странный, да, с совершенно идиотским чувством юмора. Но не оставил же на парковке на ночь глядя самому разбираться со своими проблемами. Так что, так уж и быть, маломальское откровение заслужил: — Накахара Чуя. Незнакомец даже не обижается на колкость. Лишь спокойно кивает, напоследок улыбнувшись. — Доброй ночи, капитан Накахара. Чуя мнётся у забора ровно полторы секунды, перед тем как, опередив заводящийся двигатель, под светом полной луны спросить: — А тебя хоть как? — Меня? — вновь вскидывает голову тот. — Нет, блять, меня. Ещё кого-то вокруг видишь? Он наиграно оборачивается по сторонам, чтобы застать всё такую же пустую улицу. Но потом всё так же загадочно улыбается, тихо ответив: — Дазай Осаму. Холодный ветер подхватывает короткое имя, мешая его с тихим свистом и запахом хвои, когда доносит до ушей Накахары.