Мною прочитано, с моих слов записано верно

— Итак, — вздыхает мужчина, хлопнув ладонью по небольшой планшетке в своих руках, и быстро пробегается глазами по тексту. — Начнём ведь с общих вводных данных о жертве, или вам уже известен возраст, имя, параметры и тому подобные тонкости? Йосано прислоняется спиной к стене, задумчивым взглядом пройдясь по синеватому телу на столе. Спустя двое суток кожные покровы стали практически прозрачными, и теперь даже самые тонкие вены проглядывались мелкой паутинкой. Она прослеживает взглядом длинную полосу вдоль туловища — следствие разреза для вскрытия — и с особым вниманием приглядывается к шее трупа. К сожалению, того, что ожидала там увидеть, она так и не находит. Тьфу ты, блять. Куникида складывает руки на груди, медленным шагом проходя вдоль стола и разглядывая труп намного более вдумчиво. Светлые брови сведены к переносице в крайне задумчивом выражении лица. Чуе кажется, что это просто смешно. Можно уже было так не стараться делать из себя эксперта. Сам старший следователь сложил руки в карманы брюк, тоже сосредоточив своё внимание на теле, но стоял ближе всех к местному медику, что ожидал хоть от кого-то из молодой оперативной группы внятного ответа. — Можно сразу с заключения о смерти начинать, — кивает в итоге Накахара. — Все читали предварительные предположения криминалистов. Судмедэксперт, что назвал себя Артюром Рембо, — что за имя вообще такое, мать его, что француз забыл в Партизанске? — показался Чуе тем, на кого действительно можно положиться. Насколько юноше известно, тот достаточно долго проработал при СК во Владивостоке, проходил стажировку в самом Сеуле, но после был переведён в область из-за недостатка кадров. На данный момент этот мужчина — единственный на весь город эксперт, имеющий достаточную квалификацию для составления заключений по убийствам. И видно, что такую квалификацию он получил не просто так. На вид ему чуть за тридцать пять, хотя не исключено, что его значительно старят мелкие морщинки под глазами и тёмные синяки на веках от вечного недосыпа. Тёмные волнистые волосы, видно, что давно не чёсанные, даже длиннее, чем у Накахары, но в его случае это следствие не особого имиджа, а простого нежелания стричься и полной беспечности к собственному внешнему виду. Даже несмотря на толстый красный свитер под белым врачебным халатом, его продолжает бить мелкая дрожь. От холода, что ли? Да вроде не сильно здесь и прохладно. Конечно, для сохранности трупов температура здесь чуть ниже комнатной, но Чуе в одном джемпере вполне комфортно — да что уж там, даже Акико в юбке чувствует себя словно на пляже. — Тогда к главному, — кивает сам себе Рембо, шмыгнув носом. Речь с чуть слышимым носовым призвуком у гласных размеренная, спокойна, будто медик готов прямо сейчас улечься на белую плитку и уснуть. — Жертва была убита за пять часов до момента обнаружения. То есть, в интервале между часом и часом тридцатью ночи на второе марта. Конечная причина смерти — странгуляционная асфиксия. Основываясь на побочных внутренних повреждениях, я смею предположить, что по виду удушение было произведено между плечом и предплечьем. Кто бы сомневался. Забыв даже о больной спине и сильнейшем недосыпе, Чуя не может сдержать победной ухмылки, когда смотрит на ещё больше помрачневшую Акико. Та предпочитает смотреть куда угодно, кроме своего начальника, поэтому с упоением разглядывает собственную ногтевую пластину. Куникида рядом прочищает горло, кидая на капитана негодующий взгляд, но на комментарии не решается — очевидно всё было ещё вчера, глупо что-то отрицать. Артюр не понимает, какое из его высказываний вызвало такую противоречивую реакцию у следователей, но, видимо, зацикливаться на этом не собирается, спустя секунду продолжив: — Пройдёмся по иным внешним повреждениям. Имеется незначительная царапина на левом колене, предположительно от ветки какого-нибудь куста в лесу. Там же — небольшой синяк диаметром около пяти сантиметров. Старый, ему около недели, почти заживший. На локте ссадина, также старая. На правой кисти ожог от сигареты. Либо она сама, либо кто-то затушил в коже бычок. Сделан за часов шесть-восемь до обнаружения. — То есть, технически это может быть след от преступника? — спрашивает Куникида. — Технически — да, — кивает Рембо, — но утверждать точно я не могу при условии, что до этого жертва находилась на вечеринке в состоянии алкогольного опьянения. Она правша, ожог на левой, так что я больше склоняюсь к тому, что она поставила его себе самостоятельно. — Следов изнасилования нет? — вскидывает бровь Йосано. — Никаких. Девушка, очевидно, вела половую жизнь, разрыву девственной плевы около двух лет, но следов насильственного проникновения в последний вечер не обнаружено. Она поступила к нам в полностью целой одежде, так что даже попыток не было произведено, но про это подробнее узнаете у Гин. — А что насчёт внутренних повреждений? — тут уже спрашивает Накахара, подходя ближе к металлическому столу посреди комнаты. К этому времени Доппо успел уже достаточно насмотреться, поэтому сделал несколько шагов назад, встав ровно по руку от Йосано. Тусклые, теперь будто мышиного цвета волосы рассыпались по блестящей поверхности операционного стола. Когда-то было румяное, светлое лицо, хоть и осталось таким же красивым, но словно осунулось. Впали щёки, прорезались острые углы челюсти и скул. Выразительные зелёные глаза закрылись навсегда. Алине Лиловой было всего девятнадцать лет. Но Чуя здесь не для того, чтобы оплакивать короткую жизнь ушедшей так рано девушки или её увядшую красоту. Он здесь для того, чтобы найти ублюдка, который лишил её всего этого, и наказать его по заслугам. А значит, чувства для данной задачи бесполезны и даже вредны. Он склоняет голову к плечу, и полная картинка превращается в увеличенные кадры отдельных частей. Сейчас всего тела для него не существует — как и умершей девушки на столе. Есть только бледное горло, фиолетовая полоса царапины на колене и красноватое пятнышко на левой кисти. Места смущению в этом помещении нет — трупам всё равно, сколько ещё людей увидят их обнажёнными. И ладно обнажёнными — вывернутыми наизнанку хирургическим ножом. Гудит аппарат кварцевания в углу «операционной» морга. Мерцает огромная лампа с выжигающим глаза холодным светом. Мелко стучат зубы, когда Рембо снова передёргивает плечами будто от холода. — Исключительно сопутствующие роду смерти. Повреждены хрящи гортани, два перелома рожков предъязычной кости. Обширные кровоизлияния, естественно. Но на этом всё. Из этого можно сделать вывод, что преступник не делал с ней совершенно ничего помимо самого удушения. Могу сказать, что сделал он это быстро и уверенно. Не могу утверждать, что убийца уже имел опыт в подобной процедуре, но, учитывая, что данный вид удушения достаточно сложен в реализации, а также очень безопасный по своей специфике из-за отсутствия каких-либо внешних следов, могу предположить. Жертва умерла быстро, не позднее чем через пару минут, и особо не сопротивлялась — если бы могла, безусловно, у нас бы имелись и иные повреждения из попыток борьбы. В крови ничего, кроме алкоголя. Причем последнего немного, то есть, девушка сохраняла ясность рассудка и могла анализировать собственные действия. Была «навеселе», я бы так это назвал. Светло-карие, почти жёлтые глаза ещё раз пробегаются по документу, но, так и не найдя ничего нового, спокойно поднимаются обратно в спину старшего следователя. — На этом по моей части всё, товарищ капитан. Насчёт криминалистической экспертизы Вам стоит обратиться к Хигучи и Акутагаве. Думаю, они скажут Вам чуть больше, чем я. Родители девушки просят тело для похорон в ближайшие сроки. В целом, если мы уверены, что больше нам ничего от него не понадобится, я могу распорядиться его передать. — Скажи, чтобы обратились ещё раз через дня два, — кивает Куникида, оттолкнувшись от стены. Йосано тоже наконец отрывается от созерцания собственного маникюра и уже собирается двинуться к выходу в общую лабораторию — как и сказал Рембо, делать им здесь больше нечего, а в морге всё равно была некая гнетущая обстановка. Даже будучи следователем с железобетонными нервами невольно напряжёшься, да и кому захочется быть в одном помещении с трупом больше, чем это необходимо? — Или не через два дня, — вдруг бубнит себе под нос Накахара, чем останавливает уже развернувшихся к двери коллег. Юноша склоняется над телом, что-то там увлечённо разглядывая, а затем оборачивается через плечо, глядя точно на Артюра. — А можно сюда пригнать второе тело? Встретив непонимание в усталых глазах и заметив красноречивую переглядку подчинённых, он понимает, что придётся объясняться: — Я имею в виду, тело неопознанной девушки, которую нашли двадцать восьмого и убили в декабре. Оно же всё ещё у вас? — Конечно, — с недоверием протягивает медик, — но я сомневаюсь, что это будет иметь смысл. Во-первых, все заключения по нему уже прикреплены к делу, а нового без опознания там искать нечего. Во-вторых, лично я не вижу между ними никакой связи. А в-третьих, ему всё ещё два месяца, которые оно провело в стоячей воде. Поверьте, оно имеет максимально неприятный запах. Приходится проветривать даже камеры раз в два часа, чтобы мы все здесь не задохнулись. — Ничего страшного, я противогаз надену, — уверенно заявляет Накахара, — но мне нужны два тела прямо сейчас. Это тоже моё дело, и я бы хотел осмотреть масштаб проблемы собственными глазами. К тому же, мне нужно отмести в сторону одно предположение. И это важнее, чем нежелание чувствовать неприятный запах. Артюр смотрит на него ещё с минуту, постукивая пальцем по планшетке, и в усталых глазах читается чёткое «какой же тупизм». Но вслух эксперт ничего не говорит, безразлично пожав плечами — каким бы ни было выражение, а это всё ещё приказ вышестоящего лица. — Ладно. Но если что — я вас предупреждал, — с этими словами он подхватывает со столика со всякими медицинскими принадлежностями маску, с особым усердием прижав её к носу, и направляется в сторону морга. Как только дверь за ним закрывается, а Чуя уже вновь склоняется к трупу, продолжая разглядывать какое-то определённое место, слово берёт Йосано, что уже минуту боролась с буквально рвущемся изнутри негодованием. — Товарищ капитан, а можно вопрос? — От тебя нельзя, — отрезает Накахара, вводя девушку в ступор. — Тогда я задам, — отзывается Куникида, угрожающе сложив руки на груди. — Какой смысл тащить сюда второй труп, который относится к совершенно другому делу? — Я же, вроде, уже сказал. Это «совершенно другое дело» — тоже моё. И я не могу допустить даже вероятности того, что в деле может быть какая-то ошибка. Вам доверять, как мы вчера уже поняли, у меня причин нет. Так что я просто посмотрю на неё самостоятельно. Что не так? — Вы сказали не так, — всё же встревает Акико, подходя ближе. — Вы сказали, что ещё хотите развеять одно предположение. — Кажется, я сказал, что тебе у меня ничего спрашивать нельзя. — А я ничего и не спросила. — Может, хватит собачиться хоть секунду? — чуть повышает голос Куникида. Злостный тон отражается от белой стерильной плитки, отскочив сразу от всех стеклянных граней колб и гулко ударившись о металлическую поверхность стола. И это действительно срабатывает. Как минимум, оба следователя замолкли, изумлённо уставившись на него. Чуя потому, что никак не ожидал, что такой правильный мальчик умеет повышать голос, а Йосано потому, что этот правильный мальчик умеет повышать голос на неё. — Неужели не ясно, что таким образом мы ничего не решим? В чём проблема просто ответить на наши вопросы без сарказма и надменности? Мы все в одной лодке, напоминаю. И эти два дела — не только Ваши, товарищ капитан, но ещё и наши. Так что не пытайтесь отодвинуть нас от нашей непосредственной работы только потому, что мы допустили ошибку. — Если бы вы просто допустили ошибку, это был бы совершенно другой разговор, — разворачивается к ним корпусом Чуя. Вспышкой в голове пролетает мысль, что они выбрали достаточно неудачное место, чтобы разобраться в своих взаимоотношениях. Осталось лишь надеяться, что над ними сейчас не сидит призрак умершей девушки, который после такого неуважения начнёт преследовать их всех по очереди каждую ночь. — Но ваша ошибка мало того, что была до ужаса глупой, так ещё и некоторые так не хотели её признавать. Будем откровенны: как люди вы мне оба неприятны. — Не поверите, товарищ капитан, но это ужасно взаимно, — цедит сквозь зубы Акико, — но мы себе не позволяем из-за личной неприязни относиться к Вам предвзято и в работе. — Да что ты говоришь? — вскидывает брови Накахара. — Тогда, по-моему, я не дал вам ещё ни одного повода усомниться в своей компетенции. С чего же тогда столько подозрений к моим предположениям и следственным мероприятиям? Может, потому что кто-то считает, что мне место в комитете папа выбил? Куникида явно хотел обронить что-то ещё. Возможно, что-то такое, что заставило бы небольшую перепалку на повышенных тонах перейти в полноценный спарринг на скальпелях. Или, наоборот, то, что установило бы какое-никакое понимание в их скромном коллективе. Он не успевает это сделать, так как скрипит, открываясь, дверь, а затем о металлический порог с силой ударяются колёса каталки. Все трое оборачиваются к источнику звука, но раньше, чем они увидели то, что лежало на кушетке, они почувствовали… О да. Рембо, блять, не соврал ни на секунду. Возможно, даже немного не договорил о всех основных аккордах этого прекрасного аромата. Чую, как следователя с относительно небольшим опытом работы с особо важными делами, направляли в основном на «свежие» убийства. То есть те, что произошли не раньше трёх дней с момента обнаружения. Ну, может, неделя. Поэтому наслушаться подобных запахов в достаточной мере он ещё не успел. Но теперь, кажется, он смело может заявлять, что взял от своей работы абсолютно всё, что можно, и даже то, чего нельзя. Это нельзя сравнить ни с чем. Не подобрать ни одного эпитета, чтобы описать, как пахнет сгнившая месяцы назад плоть. Сгнившая на свежем воздухе, наполовину в воде, в воде канавы недалеко от пивзавода. Кто-то из его коллег приводил в синонимы сгоревший мусор, оставленные на всё лето на балконе фрукты, забытые на несколько лет в кладовке продукты. Но Чуя, вспомнив всё это, не может сказать, что это похоже хоть на что-то из перечня. Это не похоже вообще ни на что. И именно поэтому этот запах впитывается в воспоминания настолько, что ты пронесёшь его с собой ещё очень много лет. Что-то болезненно-сладкое, оседающее на слизистой носа и, что самое неприятное, тут же остающееся привкусом на языке. Настолько едко, что голова в миг начинает кружиться, и справиться с собственным желудком кажется практически непосильной задачей. В этом определённо можно задохнуться, если очень захотеть, — потому что организм отказывается воспринимать кислород, который в него поступает, тут же вводя в работу рефлекс отторжения. Чуе повезло больше — стойкость у него была что надо. И восприимчивость к тошноте хуже. Поэтому ему хватает всего лишь крепко зажмуриться, неосознанно вдохнув ещё глубже и тут же закашлявшись. А вот Куникиду, видимо, подобным обделили. Накахара вообще не уверен, что старший лейтенант вёл настолько старые убийства до этого дня. Поэтому не стоит удивляться тому, насколько быстро того скрутило. Со строгого лица сошли все признаки уверенности, когда оно побледнело, руки неосознанно ухватились одна за живот, другая за рот, глаза расширились и в момент заслезились. Уже через мгновение он вылетает из помещения, грациозно проскользнув мимо каталки и провожающего его понимающим взглядом Артюра, и громко хлопает дверью. А вот Йосано теперь есть, за что уважать. Её реакция была намного менее красочной. Конечно, рот и нос она закрыла рукавом, как-то странно покосившись на труп, но больше ни мимикой, ни словом не выдала собственного дискомфорта. Но всё же красноречиво глянула на Чую, когда медленно двинулась к выходу. — Ладно, смотрите своими глазами, развеивайте предположения и вообще всем, чем хотите, занимайтесь, — благословляет она, злорадно взмахнув рукой. — Мы подождём в коридоре. Потом обязательно расскажите, что откопали. Вот стерва. — Я предупреждал, — повторяет больше самому себе Рембо с тяжёлым вздохом, когда дверь плотно закрывается, оставляя в помещении только четырёх человек: его, старшего следователя, тело Алины Лиловой и эту сероватую округлую массу, которую в рапорте кто-то осмелился назвать телом. Эксперт вкатывает кушетку внутрь, оставляя рядом с металлическим столом, и заботливо протягивает всё ещё борющемуся со своими рефлексами Накахаре медицинскую маску. — И что же Вы собрались с ней делать, товарищ капитан? — Осматривать, — бурчит себе под нос Чуя, прижимая помогающую чисто формально марлю ко рту. Запах, конечно, никуда не делся, но если дышать маленькими вдохами, можно протянуть какое-то время. Окон в этом помещении, кстати, нет. И юноша начинает неосознанно сомневаться в своём решении. Может, это всё же было не так уж и необходимо. Но теперь отступать назад поздно. Да и лучше удостовериться, чем потом переживать. — А у Вас медицинское образование? — вскидывает бровь Рембо. — У меня должность старшего следователя, — отрезает тот, натягивая на руки перчатки. — Я ведь могу её трогать? — Можете, конечно. Но нежелательно. — Так могу или нет? — Сколько хотите. Только предельно аккуратно. Она немного не в том состоянии, сами понимаете… О да, Чуя понимает. Поэтому на несколько секунд просто замирает над трупом, осматривая его со всех сторон. Выглядит это всё… прискорбно. Особенно лицо. И да, именно на него проще не смотреть вообще. Потому что от одного взгляда вопрос о том, почему эту жертву так и не опознали, отпадает сам по себе. Пока он разбирается, где должны были быть руки, а где ноги, по длинному шраму от вскрытия и положению головы, эксперт отходит ко второму трупу, подготавливая его к транспортировке в камеру, и никак не мешает капитану, полностью доверив ему весь фронт работы. Именно этим Артюр заслужил уважение юноши: он не сомневается в своём профессионализме и доверяет профессионализму других, не пытаясь перетянуть одеяло на себя. Не пытается как-то выделиться, сказать какой-нибудь замудрённый термин, который знает только он, лишний раз показать свою значимость во всей красе — хотя имеет на это полное право, потому что в данном случае значимость судмедэксперта невозможно переоценить. У них нет совершенно никаких зацепок, помимо заключения экспертиз, поэтому практически весь ход следствия сейчас зависит от трёх людей — Рембо, той Хигучи и Гин, о которой он пока слышал только два слова. Эти трое — единственные, кто могут ему сейчас помочь. И с ними лучше иметь хорошие отношения. Чуя сам не до конца понимает, что ищет на серой вздувшейся коже. На ощупь она твёрдая, словно касаешься собственных напряжённых до пределов мышц. Но при этом мягкая, ломкая, оставляющая глубокие вмятины, если чуть сильнее продавишь пальцами. Холодная, мокрая и, господи, всё так же отвратно пахнущая. Но Накахара всё ещё пристально изучает каждый сантиметр. Проходится взглядом вдоль трасс на костях, вдоль складок на кожных покровах, отслоившихся волокон и резаных ран в области промежности. Переворачивать её он не видит смысла: тело лежало вниз спиной под небольшим углом, так что та часть, которая находилась в воде, разложилась в несколько раз сильнее. Там будет невозможно разглядеть хоть что-то. Спустя минут пятнадцать, когда Артюр переложил тело Алины Лиловой на другую каталку, готовясь увезти её в камеру, и отошёл к своему столу, тихо откашливаясь в кулак, Накахара уже почти решил, что идея была идиотской. Ничего нового он для себя не вынес. Рембо был прав — медобразования у него нет, так что оспаривать какие-либо вердикты опытного эксперта просто бессмысленно. Он бы даже причину смерти не определил, если бы медик не сказал её до этого. А иные внешние повреждения определить крайне трудно из-за блядского жировоска. Всё, что можно было, уже давно осмотрено. Пора закругляться. Но напоследок он всё же решает аккуратно приподнять обрубок, раньше бывший правым плечом, чтобы осмотреть бок и подмышку жертвы. Для этого приходится неплохо извернуться, так как вся эта скелетная конструкция держится на одном добром слове и сгнивших сухожилиях. Но как только у него получается, он наконец понимает, что искал. Потому что, к своему ужасу, находит. Чёрт знает, что его сподвигло на это. Может, обычная интуиция. Но если так, то Накахара имеет полное право считать себя ясновидящим. — Подойди сюда, — хрипло просит Чуя, обернувшись к Рембо. Он уже порядком привык к запаху, поэтому тот не так сильно бьёт по слизистой. Становится ясно, как сам Артюр так спокойно переносит эту вонь. Эксперт спокойно кивает, откладывая планшетку на столешницу, и быстро оказывается рядом, глядя туда, куда указывает рука следователя. — Это может быть следом от сигареты? Это — небольшое круглое затемнение на ребре, практически не выделяющееся на фоне серости кожи. Оно уже потеряло структуру и форму, так что увидеть его и найти хоть какую-то схожесть со следом от окурка можно только тогда, когда заранее ищешь именно его. Артюр хмурится, приглядываясь получше. Видимо, он тоже заметил его во время вскрытия, но до этого момента никаких идей насчёт того, что это могло бы быть, у него не было. Судя по всему, именно поэтому в отчёте об этом не было ни единого слова. — Секунду… Он наклоняется, осматривая углубление под разным углом, что-то проверяет пальцами, отходит к столу за линейкой и, измерив диаметр, делает несколько шагов назад, тихо хмыкнув. — Вполне, — пожимает плечами он, вынося вердикт. Чуя чувствует, как что-то внутри оборвалось вместе с этой фразой. — Честно, я не был уверен насчёт этого, так как подобное можно легко перепутать с родинкой или мелким шрамом. Но оно вполне может быть и ожогом. Очевидно, собрать материалы для экспертизы я не могу, так что точно утвердить данный факт также не выйдет. Но все размеры совпадают с тем, что находится на теле Лиловой, так что я склонен доверять Вашему предположению. Мужчина уважительно кивает, улыбнувшись ему уголком губы. Но у Чуи нет сил отвечать на такую доброжелательность. Сердце ухнуло в пятки, так что пришлось опереться руками на металл столешницы, чтобы устоять на ногах. Это пиздец как херово. Это, блять, хуже некуда. — Это может быть меткой, — тихо говорит он, стягивая с рук мокрые перчатки и проведя ладонью по волосам. — Может, — соглашается Артюр. — Но мы даже не сможем внести её в протокол. Это едва походит на косвенную улику. Ожог на руке Лиловой она могла поставить сама. А этот… здесь тоже утверждать со стопроцентной вероятностью, что это след преступника, мы не можем. Конечно, по протоколу не можем. По протоколу Накахара и тело самостоятельно осматривать не мог. И внести этот след как улику он, понятное дело, тоже не имеет права из-за отсутствия доказательств. Но это всё по протоколу. А на деле всё можно связать в относительно простой, но до ужаса пугающий вывод — серия. И не просто, мать его, серия. Это серия, где преступник помечает своих жертв. Прижигая кожу сигаретой. Просто пиздец. Ровно до этой секунды у Чуи не было ни одной причины сомневаться в том, что это два совершенно не связанных друг с другом убийства. Разные почерки, разные повреждения, разные возраста девушек, разный характер следовой картины, разное место и время преступления. Ни одного сходства помимо пола. Но теперь — теперь у них метка. — Сочувствую, — кажется, тоже осознав интимность места, в которое находка загнала следствие, произносит Рембо. — Ага, — роняет Накахара, развернувшись корпусом к выходу. Сочувствие — это, конечно, дело хорошее. Но никакого толку от него нет. — Собери, пожалуйста, образцы пепла с тела Лиловой, если это, конечно, возможно, и передай на экспертизу. Не уверен, что там можно будет хоть что-то найти, но лучше перестраховаться. И задокументируй этот след на второй жертве. Просто для ясности картины. — Так точно, — вздыхает Рембо, без лишних вопросов склоняясь обратно к столу, пока капитан быстрым шагом покидает душную «операционную», жадно глотнув свежего воздуха. Трупный запах ещё долго будет обжигать слизистую — от нескольких часов до нескольких суток, но в коридоре становится несравнимо легче дышать. Как минимум, уже не так сильно кружится голова. Теперь у него есть два пути: принять эту информацию к сведению и продолжать заниматься двумя делами по отдельности, либо развивать мысль о том, что они могут быть связаны. На чём остановиться, он не понимает до конца. Да, улика очень и очень косвенная. Но пока это всё, что у них есть, помимо экспертиз и показаний свидетелей о втором убийстве. Как поступить правильно — вопрос очень хороший. Следователь не всегда должен поступать правильно. Как минимум потому, что преступник правильно не поступает никогда. И только пытаясь размышлять так, как это делает искомый, можно прийти к какому-либо выводу. Ну, либо завести следствие в тупик, если из множества неправильных путей ты выберешь самый неверный. Конечно, намного проще было бы заниматься сейчас убийством Лиловой, а со второй пока заняться только выяснением личности жертвы без привязки к общей метке. Было бы проще просто её проигнорировать. А ещё так было бы правильнее, так было бы по протоколу: косвенная улика не может быть распознана как главное доказательство связи двух преступлений. Но для себя Чуя выбирает неправильный путь. И он всё же хочет развить мысль с серией. Да, сложнее. Да, непрофессионально. Да, поверхностно. Но на то он и старший следователь, чтобы иметь право направлять курс работы в ту сторону, в которую посчитает нужным. Даже если ничего не выйдет, следствие не потеряет много. Скорее только Чуя наживёт себе пару лишних дней в Партизанске — что, конечно, тоже совсем не прельщает. Но лучше отгрести подобный вариант сразу. Либо выйти на него раньше, а не тешить себя надеждами на позитивный расклад. Итак, если всё же остановиться на том, что это серия. Единственное, на чём основывается это предположение — метка. Метку могут оставлять как маньяки, так и группировки. Да, группировки также занимаются серийными убийствами. Например, должников или просто тех, кто перешел им дорогу. Но тогда обе жертвы должны быть хотя бы косвенно связаны, а из-за того, что личность первой не установлена, найти эту связь практически нереально. Другое дело, когда речь идёт о маньяке. Тогда связь между жертвами может быть размыта, а иногда её может и не быть вовсе. Это всё дело случая. И, раз оба убийства совершены одним и тем же лицом, — группой или одним человеком, не важно — то выводы экспертов насчёт убийцы Лиловой можно перенести на убийцу первой девушки. Пока, правда, только косвенно — в протокол ничего из этого пойти не может. И тогда, судя по количеству следов, способу убийства и характеру следовой картины можно остановиться на том, что мы, всё же, имеем дело с одним маньяком. Что ещё хуже. Так как преступную группировку, очевидно, найти было бы проще. Тем более, Чуя уже имеет в этом опыт. А в поисках серийников — ни-чер-та. Как бы то ни было, вывод один: и он, и опергруппа, и эксперты в одной огромной заднице. Но он, конечно, глубже всех. Потому что помимо исключительных прав на нём лежит такая же исключительная ответственность: за всех и всё он отвечает головой. В общей лаборатории его встречают скептическими взглядами и одной довольной улыбкой. Последняя, очевидно, принадлежит Йосано. Ну а кому же ещё? — Ну что, насмотрелись? — злорадно усмехается она, глядя на его бледный цвет лица с полной уверенностью, что причина ему — долгое нахождение наедине с невероятным амбре. — Замуж возьмёте? — Даже она вариант получше тебя. Он смотрит на них по очереди достаточно долго. Сначала на довольное и ни капли не обиженное выражение лица Акико, будто она только рада слышать подобное оскорбление от начальника. Потом на Доппо, что сидит на стуле, отпивая по глотку из стакана воды в своей руке — видимо, промывание желудка прошло как надо, поэтому старший лейтенант уже не выглядит таким зелёным, как пару минут назад. В каких бы плохих отношениях они ни были, Накахара не сомневается ни секунды перед тем, как посвятить их в свои предположения. Они, всё же, одна опергруппа. И они имеют полное право знать, почему с этого момента ход расследования пойдёт в другую сторону. Хотя сам Чуя, если быть честным, пугается собственных хороших мыслей в сторону этой парочки. — Что ж, коллеги, поздравляю, — выдержав загадочную паузу, выдыхает он, — у нас, похоже, серия. Куникида тихо икает, дёрнувшись всем телом, и очки чуть съезжают с переносицы, упав на кончик носа. Юноша сразу поправляет их, не сводя взгляда с капитана, и делает длинный глоток, осушив свой стакан полностью. Йосано смотрит на него очень долго. Не меньше минуты, правда. Наверное, пытается найти на лице шутку или признаки болезни. Но, так ничего и не высмотрев, резко прыскает, скептически складывая руки на груди. — Мне кажется, Вы с каждым днём, прошу прощения, всё тупеете и тупеете. На Вас так местный кислород действует? Может, у Вас такое с непривычки после Владивостока? Или, может, Вы не выспались сегодня? Ох, блять, да. Чуя нихера не выспался. Полночи метался между гостиницей и машиной, а после пререкался с дежурным, чтоб тот отдал ему ключи от кабинета. Да и сон на узком жёстком диване не отличается особым качеством. Накахара вообще достаточно компактный, если не считать широких плеч, но даже ему пришлось извернуться в какую-то кошмарную позу, чтобы улечься на этом ложе, совершенно не предназначенном для сна. Спину ужасно ломило, глаза всё ещё слипались, а умываться и приводить себя в порядок в местном туалете было той ещё мукой. Как же хорошо, что Акико смогла это подметить. Более злорадной женщины до неё Чуя ещё не встречал. — Спасибо большое за беспокойство, но со мной всё в порядке, — выдавливает из себя наигранную улыбку он. — Доказывать ни тебе, ни твоему дружку я ничего не собираюсь. Но на обоих телах преступник оставил схожие метки. Если не верите — пожалуйста, никого не держу, можете проверить сами или потом почитать в отчётах. А я пока разберусь со всеми экспертизами, чтобы попытаться это или подтвердить, или опровергнуть. А не как некоторые — сидеть, рассматривать ногти и смеяться над чужими предположениями. Любоваться их реакцией у него нет никакого желания — уже засели где-то глубоко в глотке, ну их к чёрту. Поэтому он быстро проходит вглубь лаборатории, направляясь к нужному столу. За спиной слышится активное перешёптывание, а после скрип стула, когда Доппо поднимается с места. Но оборачиваться, чтобы проверить, последовали ли подчинённые его совету, он не стал. Акутагава Гин была практически незаметной — настолько, что, когда Чуя впервые вошёл в лабораторию, он её не заметил. Её рабочее место находится за небольшой ширмой, в самом дальнем и тёмном углу помещения, поэтому узнал он о том, что экспертов на самом деле трое, только тогда, когда Хигучи упомянула её в разговоре. Невысокая, хрупкая, но в то же время подтянутая и стройная девушка даже не подняла голову, чтобы с ним поздороваться. Тёмные длинные волосы собраны в высокий хвост, чтобы не мешать работе. Половину лица закрывает медицинская маска, в которой она проводит практически целые сутки — с какой целью, Чуя так и не понял, так как занимается она неорганической экспертизой. Зато из-за такого аксессуара намного сильнее выделяются глаза — серые и взрослые, обладающие исключительно цепким острым взглядом. Ей самой не больше двадцати — только закончила университет и сейчас, вроде как, на практике. А ещё, кажется, она сестра старшего лейтенанта, что заведует полицейским отделом на первом этаже. Точно сказать Накахара не может — с юношей ещё не виделся, спрашивать у кого-то постеснялся, но фамилия, если он ничего не путает, у них одна и та же. В любом случае, это не играет никакой роли. Пусть даже родственники. Чуя знает подобные истории. Вернее, раньше являлся участником одной из них. — Товарищ капитан, — девушке не нужно ни отворачиваться от стола, ни поднимать голову, чтобы понять, кто к ней направляется, будто у неё на затылке есть пара таких же проницательных глаз. У неё невероятно приятный голос: не слишком высокий, достаточно тихий, мягкий, но напористый — маска никак не мешает точно услышать каждое слово. — Прошу прощения, что так долго провозилась с экспертизой. Образцов в этот раз было больше, чем обычно, а у меня ещё недостаточно опыта. Она скромно заправляет локон за ухо, наконец повернувшись к нему лицом, и пристыжено опускает глаза в пол. Чуя и так даже не думал на неё злиться или что-то предъявлять — времени у неё ушло не больше, чем у остальных опытных экспертов, к тому же если учесть, что она ещё почти студентка. Но после такого не хочется даже повышать голос в её присутствии — настолько миловидно выглядит эта девочка. Хотя, он уверен, внешность обманчива. Так как обычная миловидная девочка в криминалисты, очевидно, не пошла бы. Значит, даже с ней не так всё просто. — Всё в порядке, не переживай. Главное, что сейчас всё сделано. Озвучишь мне заключение? — Конечно, — Гин откидывается на спинку кресла, подобрав со стола чуть испачканный в дактилоскопических чернилах лист. — Я взяла образцы слюны на горлышке бутылки. Думаю, Вам уже донесли, что слюна совпала с анализом Ярошенко. Помимо него из другой бутылки пила сама Лилова и ещё один парень с той вечеринки, Новиков Сергей. Не знаю, нужна ли Вам эта информация, но в любом случае. Отпечатков пальцев на самих бутылках много, но все они принадлежат остальным свидетелям из той компании. Насчёт сумки — её никто не касался помимо жертвы. По следам на месте преступления Вы и сами могли понять, что жертву убили в другом месте, а потом оттащили туда, где впоследствии её нашли свидетели. Но у нас был вопрос о том, почему преступник оставил при жертве сумку и при каких обстоятельствах он тогда её донёс. Ответ вышел простым: сумка была с длинным ремешком через плечо, и именно так Лилова её и носила. Поэтому преступник просто не стал её снимать с трупа, дотащив их вместе. Иных отпечатков на личных вещах также нет. И на одежде, к сожалению, тоже: материал куртки не позволил произвести анализ. Была бы кожаная — было бы легче. А так, к сожалению, здесь всё глухо. — Насчёт следа… — Да-да. След принадлежит обладателю сорок первого размера ноги. Длина стопы — двадцать шесть с половиной сантиметров, ширина — двенадцать. Ходовой размер. По следу никаких хронических заболеваний ног или нарушений в ходьбе не выявлено. След от ботинка, возможно, сапога, судя по глубине. Но на подошве нет характерного рисунка. Скорее всего, преступник самостоятельно его удалил, чтобы усложнить поиски. Но, как мы уже выяснили, сходство следа с обувью Ярошенко только в размерах. — Есть какие-нибудь предположения по поводу того, как тело транспортировали от места убийства к месту обнаружения? — спрашивает Чуя. Вообще он не хотел задавать ей этот вопрос. Но, послушав её вердикт насчёт всей неорганической экспертизы, невольно проникся уважением. И явно не потому, что девушке удалось многое найти — как и в других случаях, эта экспертиза дала только какие-то побочные выводы, не особо что-то изменившие в ходе расследования. Просто поражало упорство: она что, правда отсмотрела совершенно все личные вещи жертвы на наличие отпечатков? И провела девятнадцать анализов слюны, чтобы точно выяснить, кто пил из этой сраной бутылки? Акутагава на секунду задумывается, прищурившись. — …К сожалению, не могу сказать точно. Явно не на машине, так как борозд от колёс нет, да и лес бы не позволил. Явно не на другом транспортном средстве. То есть, убийца, скорее всего, нёс тело на руках. Но и не тащил по земле. Я могу предположить, что он нёс её стандартно — одна рука под спину, другая под колени, но это только предположение. Технически он мог её и через плечо перебросить. Расстояние там не такое большое, чтобы кровь успела отлить в голову и это бы стало понятно при вскрытии. Но я всё равно больше склоняюсь к первому — это проще, а подобные личности не любят сложностей. Чертовски верно. Что ж, даже у вчерашней студентки, двадцатилетней хрупкой девушки, логики и смекалки оказалось больше, чем у опытного следователя по особо важным делам. Если бы сейчас Накахара мог выбрать, с кем работать — с Акутагавой или с Куникидой — он бы не задумываясь выбрал первую. Даже с учётом того, что имеет пунктик на женский пол в составе опергруппы. А вместо Йосано он бы и подавно её отхватил. — Я составила дактилоскопическую карту Лиловой и внесла её в базу, — подводит черту девушка, придвинувшись обратно к своим анализам. Судя по всему, трепать языком вместо работы она не сильно любит. Тем же лучше — первое у неё получается намного лучше, чем второе, — на данном этапе у меня пока всё. Если ещё что-нибудь нужно будет, обязательно обращайтесь. — Спасибо, — вежливо отвечает Чуя, забирая заключение. — Ты прекрасно справляешься. Возможно, девушка думала, что вспыхнувший на щеках румянец скроет маска. Интересно, она знает, что у неё он поднимается до самых ушей? — Это было нетрудно… — тихо отвечает Гин, схватившись за ручку, чтобы занять чем-то руки. — К тому же, это моя непосредственная работа. — Это не отменяет того факта, что ты молодец. Удачи со всем остальным. С этими словами Чуя отходит в сторону последней на сегодня точки назначения в лаборатории — к самому большому и самому захламлённому всякой чушью столу. Именно за ним, методично обрабатывая ногтевую пластину, восседает главная прима лаборатории — Хигучи Ичиё собственной персоной. Женщина, на плечах которой лежит вся раскрываемость участка. «И швец, и жнец, и на дуде игрец» — так бы выразился о ней Тачихара, если бы они были знакомы. Хигучи выезжающий эксперт, собирающий все образцы непосредственно на месте преступления. Именно она устанавливает предварительную причину и время смерти, протоколирует первичные внешние повреждения и даёт всю нужную характеристику до момента, пока не будет составлено полное заключение Гин и Артюра — а в некоторых случаях это играет большую роль, особенно если в деле всё решает скорость. И по совместительству эта девушка — криминалист, собирающий все органические образцы и составляющий все биологические анализы. В общем, самый ценный сотрудник всего участка, к которому каждый должен относиться не меньше, чем как к королеве. И, похоже, девушка прекрасно знает об этом. Белый медицинский халат она носит с не меньшей гордостью, чем Накахара свои погоны. Светлые волосы до плеч собраны в небольшой пучок на затылке, а тёмно-карие глаза быстро-быстро бегают по помещению, будто сканируя каждую деталь и каждого человека взглядом. Пухлые губы перманентно предвзято поджаты, длинные ресницы чуть опущены, а на удивительно красивое лицо упала тень скуки. Она определённо знает, что умна. И, как Чуе кажется, очень рада этому факту. — Ну, и чем же ты порадуешь? — с тяжёлым вздохом спрашивает он, опираясь руками на столешницу. Девушка смотрит на него снизу вверх пару секунд, будто решает, стоит ли надменно проигнорировать старшего следователя. Но сегодня, кажется, Чуе повезло и Её Величество в хорошем расположении духа. — Я Вам не праздничная контора, чтобы радовать, — закатывает глаза Хигучи. — Радовать мне Вас нечем. По анализам всё глухо. — Может, материалы из-под ногтей? — Глухо-о-о, — протягивает она последний слог. — Вообще ничего нет. Я, вот, смотрю — маникюр хороший, недели две назад сделала. А так больше информации никакой. Видимо, не царапалась, не сопротивлялась. Ну, может, пыталась, но из-за неудобного положения у неё это слабо получилось. До его лица, по крайней мере, она точно не достала. Если и царапала, то только одежду. А может, преступник вообще ей руки заломил. Точно сказать не могу, не практикую связь с загробным миром, чтобы спросить и узнать достоверно. — Ага… — тяжело вздыхает Чуя. Да уж, с каждым вопросом всё печальнее и печальнее. — А что у нас по взаимоположению? — По взаимоположению? Ой, я уже думала, не спросите, — девушка поднимается с места, отряхнув полы халата, и проходится по следователю внимательным взглядом снизу вверх. — …Не, ну Вы, конечно, низкий. Рембо! Иди сюда! Артюр, до этого что-то складывающий в полку своего стола и отсмаркивающийся в платок, оборачивается к ней, недоверчиво вскинув бровь, но всё же подходит —правда, чересчур опасливо глядя на её уверенное лицо. — Что такое? — Да не важно, — Ичиё сама разворачивается к нему спиной и, заранее подняв чужую руку за локоть, кладёт её на свою шею. — Вот, примерно так. Она демонстрационно разворачивается к Накахаре, пока мало что понимающий Рембо хлопает глазами, вопросительно смотря на неё сверху вниз. Но вопросов не задаёт — видимо, подобное самовольство от криминалистки совсем не новость. — У меня рост сто пятьдесят девять, но, думаю, суть Вы поняли, — разъясняет она, оперевшись спиной на чужую грудь. — А Артюр примерно такой же, как наш преступник. Я думаю, его рост в диапазоне от ста семидесяти пяти и до ста девяносто пяти, судя по характеру повреждения хряща. Он явно правша, душил также правой, левой себе никак не помогал — вполне возможно, держал ей руки жертвы. Напал сзади и продержал её в таком положении минуты две. В целом, это всё. Спасибо большое, Артюр, ты свободен. Девушка дружески похлопывает его по плечу, мило улыбнувшись, и тот, так особо и не разобравшись, чем заслужил благодарность, отходит обратно, как ни в чём не бывало вернувшись к своим делам. В общем, команда экспертов в Партизанске тоже как на подбор: вечно простуженный парень-домосед, высланный из Владивостока; миловидная сестра начальника подразделения с колючими глазами и приятным голосом; и птица высокого полёта с исключительным опытом в области криминалистики. Но придираться к этой команде Чуя не собирается, так как, какими бы эксцентричными личностями все трое ни были, они всё ещё являлись профессионалами своего дела. А медики всегда чудаковатые. Особенно те, что обречены работать с трупами. В родном городе Чуя общался с экспертами на расстоянии вытянутой руки. Другого и не требовалось — лаборатория находилась в другом конце города, а все заключения приходили в рекордные сроки. Если оставались вопросы — пожалуйста, звони, дежурный тебе всё расскажет. Во Владивостоке экспертов было немерено — считать устанешь. И каждый разбирался исключительно в своём профиле. На каждую отрасль направлялся отдельный специалист. Здесь же, конечно, всё по-другому, так как коллектив, мягко сказать, немногочисленный. Одному криминалисту в Партизанске приходится выполнять работу за десятерых криминалистов во Владивостоке, а одному судмедэксперту — за целую гурьбу патологоанатомов. И именно поэтому Чуя всерьёз уважает каждого и готов мириться с любыми недоразумениями или вольностями. В этом случае им позволено всё. Потому что и в следствии, если говорить откровенно, от них зависит всё. Видно, что все трое прекрасно ладят, несмотря на разницу в возрасте: Гин двадцать, Хигучи даже за глаза не дашь больше двадцати шести, а Рембо обогнал обеих на хороший десяток. Но в лаборатории царит абсолютный мир и спокойствие — даже если это прозвучит как каламбур, учитывая, что за стеной в камерах покрываются коркой трупы. Хигучи заботливо помогает Акутагаве со всеми трудностями, не глядя протягивает Артюру носовые платки, а тот взамен терпит все её выходки и болтливость на рабочем месте, хотя сам любитель тишины. По Гин сказать что-то сложно— она с головой в работе, укрывшись за ширмой, — но заметно, что она чувствует себя более чем комфортно в окружении этих людей. Накахара вспоминает свою родную опергруппу. Вспоминает закинутую на плечо руку Танидзаки и морщинки от улыбки на старом лице Хироцу. А ещё вспоминает друзей, в особенности Дока, консультации с которым ему сейчас так не хватает. А ещё вспоминает двух уродов, что в данную секунду рассматривают след от окурка на сероватом теле со всех сторон, чтобы найти причину, по которой можно будет уличить его в ошибке. И сентиментальность сразу как рукой снимает. У него не будет подобного коллектива здесь. У него здесь вообще ничего приемлемого — не то что приятного — не будет. А значит, нужно быстрее закончить с этой дурью, чтобы уехать домой. Надо ли повторять, насколько сильно Накахара ненавидит Партизанск? Каждую каплю редкого дождя, упавшую на тлеющий кончик сигареты, каждый грязно-жёлтый луч на серости асфальта, каждый недоверчивый взгляд на погоны и каждое идиотское лицо на узких улицах. Ещё и этот нелепый парень вчера на парковке… Как его? Дазай Осаму? Да не важно. Почему он вообще об этом вспомнил? — Как ты считаешь, — опирается руками на столешницу он, когда Ичиё присаживается на своё место, — оба этих убийства мог совершить один и тот же человек? — …Понятия не имею. У нас здесь серийников было… — девушка поднимает глаза в потолок, сделав вид, что вспоминает, — а, точно, ни одного. Я про них только в книжках читала, и то очень давно, учитывая, что в работе мне эта информация ни к чему. Да и это же максимально тупо: одна жертва расчленена и, не исключено, что изнасилована, а другая всего-то задушена. Пусть у меня и скудные познания в области маньяков, но это ведь совершенно разные почерки. — А если мы не будем об этом рассуждать, а просто чисто теоретически представим, что это дело рук одного человека? Блондинка постукивает пальцами по столешнице, прищуриваясь. Вообще Накахара бы с удовольствием проконсультировался по этому поводу с Доком, но после переезда его личный номер потерялся где-то среди десятков записных книг, а дозваниваться Альбатросу или, предположим, Липпману, чтобы оба напрочь забыли о его просьбе и связали их через недели две в лучшем случае, — не быстрее отправки почтовых голубей. Хигучи не самый плохой вариант. По крайней мере из того, что у него мог бы быть. — Тогда это определённо совершил человек с психическими отклонениями, — в итоге произносит девушка, — но это ни разу не моя стезя. Если Вы собрались думать в сторону серии, то, я полагаю, для начала Вам нужно поговорить с человеком, который работает именно с такими людьми. У меня есть один знакомый… Да, он определённо лучшая кандидатура на эту роль. В Партизанске круче специалиста Вы не найдёте. Но как личность он, несомненно… интересный? — И кто же это? — вскидывает бровь Накахара. Мысль очень и очень хорошая — он и сам про себя подчеркнул вероятность психоза у преступника, и разговор со знающим специалистом был бы очень кстати. Но почему-то ему очень не нравится её жалостливая улыбка. — Главврач в детском психоневрологическом интернате. — Детском?.. — Да это название такое. Это просто единственная психиатрическая клиника в районе. На самом деле там детей — максимум одно отделение. У нас там все. На Чкалова сразу возле школы. Сразу возле школы. Единственная на район психиатрическая больница. Хотя Чуе пора перестать удивляться расположению тех или иных объектов в Партизанске: у них участок напротив Дома культуры и Администрации округа, а «лучшая» гостиница сразу за рынком. Не говоря уже о вокзале посреди леса и церкви с видом на заводы. — Лучше едьте сейчас, если собирались сегодня, — продолжает Хигучи, — пока у них обход в двенадцать не начался. Потом будет запара. На вахте попросите доктора Мори, представитесь и скажете, что от меня. Только ничему не удивляйтесь. Я уже сказала, что он достаточно специфичен. Не удивляться. Супер. Накахара, кажется, за один день пребывания здесь совсем разучился это делать. Потому что абсурдность, бьющая через край, уже давно стала привычной. — Ладно, спасибо, — вздыхает он, подхватывая с плечиков у вешалки своё пальто. — Да это Вам удачи, товарищ капитан, — улыбается блондинка. — Приятно было познакомиться. — Взаимно. Ого, кажется, даже не соврал. Пока он одевается, а Гин, впервые за день выглянувшая из-за ширмы, передаёт ему в руки папку с пришитыми к делу экспертизами, из морга выходят два сапога — пара. Вообще Накахара дожидаться их не собирался — мнение Куникиды в этом вопросе для него не было авторитетным, а на Йосано и так без слёз не взглянешь. Но теперь давать заднюю поздно: оба как-то смолкли, даже не пытаясь перешептаться за спиной начальника или сразу перейти в наступление. Доппо что-то сказал на ухо Рембо, и тот молча кивнул, двинувшись обратно к телам, а Акико присела на стол Хигучи, привычно сложив руки на груди. Правда, лёгкой улыбки на её губах не осталось. А лицо старшего лейтенанта за добрые десять минут рандеву с трупом, кажется, приобрело зеленоватый подтон. — Значит, Вы считаете, что два шрама от сигареты — достаточный аргумент, чтобы смести два разных убийства под одну гребёнку? — спрашивает Доппо. — Я считаю, что будет не лишним порассуждать в этом направлении, если есть почва для этих самых рассуждений, — пожимает плечами Накахара. — Рассуждать об этом опасно, — вдруг произносит Йосано, оперевшись локтем на плечо Ичиё. И теперь Накахара по-настоящему удивлён. Ему приходится даже обернуться к девушке, чтобы удостовериться в том, что она сейчас не шутит. Но нет — на румяном красивом лице ни намёка на веселье. Тёмно-карие глаза смотрят прямо в голубые с поразительной серьёзностью. Чуя был уверен, что оба его высмеют. Не то чтобы ему было обидно или что-то в этом роде — в себе и своих способностях он уверен больше, чем в теории Дарвина. Просто размышлять о возможной причастности маньяка — тем более, неадекватного маньяка, судя по преступлениям, — без особой аргументации — стрёмно. И опасно. Чуя был уверен, что младшим следователям не хватит смелости, чтобы даже подумать в эту сторону: всегда страшно браться за что-то новое в первый раз, и браться за версию с серийным убийцей после двух жертв — самое хуёвое, за что можно было бы сейчас взяться впервые. Чуя был уверен, что они начнут с ним спорить о природе пятна на теле первой жертвы — а об этом действительно можно было бы поспорить, так как подтвердить ничего нельзя. Они его удивили. Возможно, у них действительно есть какие-то задатки. Но вот чувства такта — хоть сиди у церкви с протянутой рукой и выпрашивай. — Опасно будет тогда, когда это окажется правдой, а время будет упущено, — в конце концов отвечает Накахара, подбросив ключи от машины в ладони. — Так что мы сразу отметём подобный вариант. — И что мы будем делать? — кивает Куникида. Мы. «Мы» — роман Замятина. А здесь каждый сам по себе. — Я еду в психушку. Поговорю с главврачом насчёт того, могли бы быть у нашего преступника какие-нибудь болячки с головой. И если могли, не сбегал ли кто-то в последнее время с корабля. А вы пока займитесь отработкой Лиловой — она более свежая, через неё будет легче составить хотя бы минимальный портрет убийцы. Опросите по второму кругу всех, кто был на вечеринке, и отработайте маршрут, по которому она могла пройти от Герцена до леса. Не может быть, чтобы в двенадцать ночи по пути ей не встретился ни один прохожий. И узнайте мне уже хоть что-то по виктимности, правда, работать невозможно. — Что такое виктимность? — хмурится Доппо. — Узнаешь, пока будешь говорить с родственниками. Всё, всем удачи. Йосано долго смотрит ему вслед, закусив губу, и по прищуренным векам Хигучи понимает — на хую она вертела и старшего следователя, и его указания, и все два убийства разом.

***

Улица Чкалова оказалась в совершенно другом конце города. А детский психоневрологический дом-интернат — невысоким трёхэтажным зданием из красного кирпича с зарешёченными окнами и протекающей крышей. С первым у Накахары проблем не было: Дубковский утром падал в ноги с извинениями и заряжал аккумулятор с такой скоростью и усердием, что Чуя всерьёз опасался, что тот взорвётся от перенапряжения. Причём не ясно, кто первый — аккумулятор или Дубковский. И сейчас переживший лавину матерных оскорблений «москвич», казалось, парил над землёй — видимо, испугался, что если не исправится, за такое поведение его быстро сместят на свалку. Да и «другой конец города» в Партизанске — несколько кварталов во Владивостоке. Со вторым вышло неприятно, потому что здание больницы действительно возвышалось тяжёлой тенью прямо над территорией школьного двора. Спокойно проходили мимо школьники, смеялись второклашки, выпущенные на перемене погонять голубей и успокоить детское шило в заднице, толпились за углом у забора старшеклассники, покуривая сворованную у отцов «Магну». Те, кто постарше, ковырялись в зубах собственноручно купленной «Балканской звездой» и уж больно опасливо оборачивались по сторонам — не дай бог какая-нибудь русичка из окна высунется и спалит подрастающую контору. А прямо за забором, на который опирался спиной в кожаной куртке лысый переросток, — видно, что главарь компании, так как на второй год остается минимум раз третий, — бродили туда-сюда санитары, почти так же, как и школьники, опасливо покуривая самокрутки. Атмосфера здесь действительно удручающая. Поэтому Чуя спешит проскользнуть внутрь, скрипнув тяжёлой металлической дверью больницы. Внутри должно быть хуже. И морально он готовит себя к самому ужасному. Но внутри светло. Внутри стоят у входа пара горшков с чахлыми деревцами, бурчит коробка-телевизор в углу приёмной, стены разрисованы бабочками, парящими над зелёной травкой на фоне голубого неба с зависшим в углу желтолицым улыбающимся солнцем. Внутри его встречает запах спирта и хлорки, а за столом, расписываясь в каких-то бумажках, сидит симпатичная девушка со светлыми локонами. Здесь подозрительно тихо. Будто кроме него и сосредоточенной девчушки в здании никого. Он представлял себе сцену из дешёвого фильма ужасов, где будет биться в углу завёрнутый в смирительную рубашку псих, стены будут перемазаны кровью, а сошедший с ума доктор со входа приставит ему иглу к уголку глаза. Её приходится отбросить. И убрать руку с табельного пистолета. Нервы в последнее время ни к чёрту. На бейдже — краткое «Алиса». И белокурой Алисе вряд ли больше восемнадцати. Это Чуя понимает тогда, когда медсестра медленно поднимает на него изучающий взгляд, отложив ручку в сторону. Она выглядит совсем юно и хрупко — возможно, из-за маленькой заколки-бантика, которой убрана с глаз чёлка, а может, как раз из-за больших голубых глаз — чрезмерно невинных для сотрудницы подобного заведения. — Вы пришли навестить кого-то? — спрашивает она тонюсеньким голоском, подперев щёку рукой. — Часы приёма указаны на листе вон там. У нас обход скоро, я не могу Вас пропустить. — Я по другому вопросу. Мне нужен главврач, доктор Мори. Девушка вскидывает брови, будто названная фамилия ей совсем ни о чём не говорит — ну, или говорит чрезмерно много. — А по какому же Вы тогда вопросу? — По личному. — Мне записать Вас на приём? — Не стоит. Просто скажите ему, что его просит подойти капитан Следственного комитета от Ичиё Хигучи. Тонкие бровки взметаются ещё выше. Алиса, где-то потерявшая своего Чеширского кота, но позаимствовавшая у него всю свою грацию, обводит посетителя недоверчивым взглядом и спустя несколько секунд, так ничего и не ответив, молча поднимается с места, уходя куда-то в темноту коридора. В Партизанске у людей есть только две проблемы: чрезмерная словоохотливость и поразительная молчаливость. А, ну, ещё третья — массовый идиотизм. Долго ждать не пришлось. Чуя даже не успел опуститься на жёсткую металлическую сидушку прямо под пробковой доской с расписанием завтраков и часов посещения. Буквально через две минуты по полу снова зацокали невысокие каблучки, блеснула в солнечных лучах копна светлых волос, а сразу за медсестрой, поправляя ворот белого халата, выглянул высокий темноволосый мужчина. Чуя, безусловно, представлял доктора Мори немного по-другому. По крайней мере, чуть старше. На небритом усталом лице практически нет морщин, и единственное, что помогает определить возраст врача, — глубокие тени под заспанными глазами. Волосы до плеч кое-как собраны в небрежный хвост на затылке, а из нагрудного кармана торчит шприц и небольшая ампула. Руки кровью не перемазаны — что, учитывая образ психиатра, удивительно. — Капитан Следственного комитета, — представляет Накахару Алиса, присев обратно и с интересом бегая глазами между ними. Видимо, её так распирает от желания узнать, что же могло понадобиться милиции от главврача психбольницы. — Спасибо, Алиса, — с мягкой улыбкой кивает мужчина в её сторону, обменявшись с девушкой чрезмерно понимающими взглядами. Чуе эта переглядка не понравилась, собственно, как и возраст медсестры. Но он так ничего и не говорит, пока доктор не протягивает руку первым. — Мори Огай. Приятно познакомиться, товарищ капитан. — Чуя Накахара, — принимает рукопожатие юноша, тут же сделав шаг назад. Чужая ладонь сухая, холодная, как если бы он дотронулся до жухлого листа поздней осенью, — взаимно. — Я Вас раньше здесь не видел, — его голос такой же сухой, как и кожа: размеренный, неторопливый, с какой-то несвойственной медикам даже весёлой интонацией. Огай тянет слога, говорит медленно и вдумчиво, словно каждый человек для него — слабоумный пациент в стадии припадка, которого нужно успокоить. Или словно сам Огай себя неплохо успокоил, только пока не ясно, обычным морфием или чем-то потяжелее. Но это, наверное, специфика профессии: если бы Накахара всю жизнь проработал в дурке, у него бы и похлеще странности наблюдались. А ещё он смотрит прямо в глаза, криво улыбаясь уголком губ. Чуя выдерживает этот взгляд только потому, что натренирован. — Да, всё верно. Я не местный. Меня направили сюда из Владивостока на должность старшего следователя. — Аж из самогó Владивостока? — удивлённо протягивает Мори. — Что же там за дело такое серьёзное? Может, о последних убийствах? Слухи в Партизанске быстро ползают. Словно крысиная чума. — Всё верно. Я в городе всего день, к тому же, у меня под рукой нет моей оперативной группы и связи со знакомыми экспертами. И мне сказали, что Вы могли бы проконсультировать меня по одному вопросу. Но… — Конечно, я всё понимаю, — улыбается Огай, опуская руки в карманы халата. — У нас есть немного времени до обхода. Но, думаю, для этого нам стоит пройти в мой кабинет. Разговор, я полагаю, конфиденциальный, а здесь, как считают мои пациенты, даже у стен есть уши. Интересно, он это предложил по своему желанию, или потому что понял, насколько Накахаре некомфортно говорить о таких вещах под прицелом впитывающих каждое слово голубых глаз? Он же, вроде как, психиатр — умеет подобное чувствовать? Тогда рядом с ним становится ещё в несколько раз дискомфортней. Чуя терпеть не может, когда кто-то пытается влезть в его голову. Алиса обиженно фыркает, когда темнота коридора отбирает у неё надежду на свежие сплетни, и скучающе наматывает локон на палец, капризно отвернувшись к телевизору. — Почему здесь так тихо? — не удерживается от вопроса Накахара, когда, накинув поверх пальто белый халат, следует за главврачом вдоль пустынного коридора. За минуту неспешной прогулки им ещё не встретилась ни одна живая душа, и следователь уже всерьёз подумал, что здание не функционирует. Ичиё упоминала: места настолько мало, что в одной больнице лежат сразу все. И для психбольницы, где одновременно лежат и самоубийцы, и шизофреники, и пьяницы, здесь тихо настолько, что, кажется, уронишь монетку — и все больные сбегутся на звон. — Осталось двадцать минут до обхода, — всё так же размеренно отвечает Мори. — Персонал готовится в ординаторских. Все пациенты уже в своих палатах. — А все ли пациенты у вас на местах? Возможно, Чуя слишком резко перешёл к делу. Потому что даже будто сидящий на каких-нибудь успокоительных Огай быстро оборачивается к нему, сведя брови к переносице. — Вы о чём? — Я имею в виду, может… — Накахара выдыхает, прикинув в голове, насколько по-идиотски сейчас прозвучит этот вопрос, — ну, у вас маньяки какие-нибудь сбегали в последнее время? Доктор моргает, сцепляя руки за спиной. — Да, так я их всех выпускаю, — совершенно спокойно заявляет он. — Я их боюсь с детства, поэтому сразу выпускаю. Я когда их на улицу на прогулку вывожу, я им заранее калитку открываю и они уходят. Повисает немая пауза, в которой Накахара долго смотрит на него, то открывая, то закрывая рот. Прозвучало настолько уверенно и обыденно, что юноша подозревает, что это вполне может оказаться правдой. — Товарищ следователь, — тяжело вздыхает Мори, когда молчание затягивается, — вы дурак? Я не могу Вам сказать: вот это маньяк, это маньяк, это маньяк и Вы маньяк. Вы вообще понимаете, кто такой маньяк? Этот вопрос вгоняет Чую в ступор, но он не подаёт вида. — Да, конечно. — Ну вот. Чтобы определить его, мне нужно с ним хотя бы поговорить, а по-хорошему — провести определённое тестирование. Если Вы говорите о моих пациентах, то у меня никто никаких маниакальных и садистских наклонностей не проявлял. Они, конечно, дурачки, но подобными словами я бы разбрасываться в их сторону не стал. Вот, предположим, — мужчина поднимает взгляд, указывая рукой в сторону двери палаты, мимо которой они проходят, — здесь лежит одна женщина. Она Иисуса видит. Он приходит к ней по воскресеньям, как к Деве Марие. Боится его, по углам ползает — мы ей в конце недели выписываем сильные препараты, чтобы весь день проспала. Помогает не всегда: у неё биологические часы сбиваются и Всевышний является в понедельник. Вот здесь, — рука указывает в другую сторону, — двое близнецов. Удивительно, потому что они думают, что один человек. Дальше скучно. Здесь — пара алкоголиков, вон там — наркоман и девочка с тяжёлой стадией анорексии, а вот здесь… — врач останавливается около двери с номером «тринадцать», тяжело вздохнув, — здесь мужчина убил человек десять. Чуя замирает, подавившись воздухом, и почти спотыкается о собственную ногу, запутавшись в халате. — Шучу, — кинув на чужое перепуганное лицо насмешливый взгляд, улыбается Огай, — Не десять… Кажется, Хигучи очень сильно преуменьшала, когда говорила о Мори как о странной личности. А ещё Накахара не последовал совету: не удивляться не получилось. Признаться честно, он хуеет всё больше и больше с каждым словом, и далеко не факт, что к концу разговора не окажется на свободной койке в одной из таких палат как раз рядом с Иисусом. — Расслабься, — отмахивается мужчина, проводя капитана к лестнице, — у него алкогольный делирий или, если проще, «белочка». Отлёживается третий день, завтра выпущу. Несмотря на странную интонацию, просто невероятные обороты речи и до ужаса усталое лицо, видно, что главврач говорит о своих пациентах с удивительной заботой и без какой-либо насмешки. К тому же, досконально помнит, в какой палате кто лежит и чем страдает. Чуя уверен, что, если бы он спросил, Огай бы назвал каждого поимённо. И это действительно удивляет. Чуть меньше, чем специфичный юмор — хотя каждый справляется со своей работой, как может, — но всё же. Накахара тоже, может, если бы не шутил, давно с ума сошёл. Но пока смеяться не хочется. — Так вот, насчёт маниакальных, — продолжает Мори, плавно поднимаясь по ступеням. — Я не могу сказать, что хоть один человек, который через меня проходил, мог кого-то убить. И, судя по слухам, с особой жестокостью и серийно, раз Вы пришли за маньяком. Бытовые убийства — да. По синьке — да. Но чтобы так… возможно, я Вас огорчу, но у нас таких нет. И да, все пациенты на своих местах. У нас никто не сбегает. Всем почему-то нравится. — Ага… А как вообще маньяк себя проявляет? — А какой у вас тип убийства? — возвращает Огай. — Он резал, расчленял, насиловал, душил? Что из этого? Чуя задумывается на несколько секунд, для уверенности пересчитав на пальцах. — Ну, вот всё, что Вы перечислили. Психиатр останавливается, обернувшись к юноше с нервной улыбкой на лице. Видимо, подобного комплекта не ожидал даже он. — И это всё одновременно?.. — И совершенно разными почерками. — …Ага… — в задумчивости постукивает пальцами по перилам Мори. — И это маньяк? Накахара кивает. — Маньяк. Они снова молчат, просто глядя друг на друга на расстоянии в несколько ступеней. Чуя на другого — с надеждой, Огай на него — с сомнением, будто витая где-то далеко отсюда в своих мыслях и предположениях. — Тогда это умный маньяк, — в конце концов заключает тот, двигаясь дальше по лестнице. Чуе приходится пойти за ним, хотя с каждым шагом запах спирта в носу всё больше и больше вытесняет удушливый трупный аромат, тянущийся за ним, кажется, от самого морга. Голова начинает кружиться. — Это не может быть просто невменяемый человек. Скорее всего, кто-то продуманный, хладнокровный, не имеющий шизотипических расстройств — они обычно имеют более яркое проявление. А какой промежуток между жертвами? Накахара понимает, что с каждым новым вопросом это дело превращается в абсолютно нерешаемую бессмыслицу. Причём ты не осознаёшь этого самостоятельно — для тебя всё ясно и понятно: убили тогда-то, таким-то способом, нашли тогда-то. Всё это время Чуя даже не задумывался о том, насколько это всё абсурдно звучит со стороны. И отвечать с каждым новым вопросом кажется всё стыднее — будто ты принёс родителю задачу по математике за третий класс, и вот вы уже оба сидите над ней до трёх ночи, в конце осознав, что условия неверные и к ответу самостоятельно прийти нельзя. Чуя тяжело вздыхает, протерев лицо пятернёй. — Два месяца назад и позавчера. — Ого, — усмехается Мори. Правда, совсем не весело. — …Тогда могу сказать точно, что на припадок, какой бывает при маниакальной фазе, это не похоже. Значит, и не биполярное расстройство. Не связано и с сезонными обострениями, а значит, человек такой постоянно и на протяжении долгого времени. Если мы убираем тех, кто зависит от сезона, то это отпадает ещё кусок… это плохо. — Так, вроде, сужается же список, — хмурится Накахара. — Не совсем, — уклончиво тянет Огай, когда наконец выводит их в пустынный коридор третьего этажа. Только сейчас Чуя задумывается о том, в чём может быть причина такой молчаливости больных: в хорошем отношении персонала или в точности наоборот. — Было бы намного проще, если бы это был сезонник, у которого на фоне обострения разыгралось одно из его чувств. Так установить диагноз было бы намного проще. Например, по характеру убийства и уровню применяемой жестокости или по сезонности болезни. Шизофреников, к примеру, не донимают мысли о преступлениях до весны. Весной часто убивают, это да. Но так как первая жертва была убита два месяца назад, то есть, в глубоком декабре, ни о каком сезоне и речи идти не может. Этот человек должен быть продуманным, — на секунду мужчина замолкает, заправив за ухо выбившуюся из сомнительной конструкции чёрную прядь, и задумчиво глядит в пол. — Очевидно, с расстройством, так как абсолютно здоровый не пойдёт расчленять людей оффензивно. Но установить личность без диагноза и без какого-либо портрета — это будет практически невозможно на данный момент. А с чего Вы вообще решили, что это серия, если, как Вы говорите, почерки совершенно разные? — Да так… — Чуя откашливается, предпочитая не смотреть во всезнающие колючие глаза напротив. — Он помечает жертв. — Помечает? — вновь хмыкает Мори. — Что ж… Вам не повезло. — Да я уже и сам понял. — Это делает его ещё более вменяемым, чем он казался мне секунду назад. А значит, на глаз его будет достаточно сложно определить. — Метка — далеко не точный показатель того, что это серийник, — всё же сдаётся капитан, — потому что пока это наша единственная улика. Больше ничего схожего в характерах убийств нет. Первая была изнасилована и посмертно расчленена до неузнаваемости, а потом скинута в реку, и из-за этого мы не можем даже определить, в каком месте её скинули, не говоря уже о том, где её убили и откуда она родом. А вторая задушена и оставлена посреди леса, где её бы нашли за считанные часы. Я впервые сталкиваюсь с подобным и рационально склоняюсь к тому, что эти убийства совершены разными людьми. Но я не могу не взять в расчёт вероятность, что это мог быть один человек. Как Вы считаете, может ли разность в почерках быть обусловлена каким-либо из психических расстройств? — Не может, — качает головой Мори. — Люди с психозом и маньяки, которые не страдают яркими расстройствами, зачастую повторяются. Не всегда, безусловно, но общие черты будут. Думаю, Вы слышали, что, к примеру, у того же Чикатило были разные подходы к насилию мальчиков и девочек. Но исход всегда один. Или, наоборот, человек невменяемый, у него галлюцинации, и ему кажется, что у него вместо рук — ножи, условно. И он всех режет — на этом всё. Разность же в характерах преступлений — тоже довольно распространённое явление. Но обычно это вызвано какими-то личностными дилеммами. Либо же что-то пошло не так и он не смог довести дело до конца. Скорее всего, вторая жертва должна была выглядеть как первая, если у нас простой случай. А если нет, то тогда у нас проблема. Чуя молчит долгую минуту, за которую они успевают прошагать к самому концу коридора и остановиться у двери со скромной табличкой «главврач Мори Огай». Сам владелец кабинета присаживается на подоконник у окна, сложив руки на груди, и ожидающе смотрит на следователя. Но ни в коем случае не торопит — ждёт, когда огромный клубок мыслей, намотанных друг на друга, ослабнет, и юноша сможет вытянуть из него что-то конкретное. — То есть, либо всему причина — сторонние факторы, либо это два никак не связанных убийства? — в итоге тихо спрашивает он. Мори мягко улыбается, пожав плечами. — Всё верно. — И как мне понять, в какую из этих сторон думать? Это же два параллельных пути следствия? — Никак. Вам нужно склониться к тому, что Вам ближе, и двигаться в этом направлении. — А что Вы думаете на этот счёт? Как бы Вы поступили на моём месте? Накахара знает, насколько жалко сейчас звучит. Знает, что это выглядит до жути странно: капитан Следственного комитета административного центра просит мнения главврача провинциальной психушки. Ему бы хотелось молча кивнуть, поблагодарить за помощь и покинуть душную больницу с тошнотворным трупным запахом, который, к тому же, исключительно в его собственной голове. Ему бы хотелось быть уверенным в дальнейшем на сотню процентов и точно знать, как поступить. Но Чуя не знает. За все свои шесть лет в блядском Следственном комитете он впервые понятия не имеет, куда деваться. Просить о помощи было всегда ниже его достоинства. Просить помощи — значит не иметь достаточно знаний, силы, опыта и компетенции, чтобы разобраться со своей собственной работой самому. Просить помощи — значит не иметь права быть следователем. Но он в ожидании смотрит в колючие тёмные глаза-дыры, прикрытые пеленой наигранной весёлости и усталости, настолько мудрые, что, кажется, вполне могут читать мысли. Он смотрит в ожидании ответа. Быть может, именно этот ответ поможет ему коснуться дна, чтобы с силой оттолкнуться от опоры. — Как я понял, уверенности в том, что это метка, у Вас нет, — начинает он. — А значит, довод о серии слабоват. Так или иначе, начинать надо, как Вы и сделали, с разработки самого печального варианта. У меня нет опыта и я не знаю совершенно ничего о технологии разработки преступников, но если Вы спросите меня, как специалиста в области психических расстройств… то я могу сказать Вам только то, что эти два убийства потенциально могли быть совершены одним человеком. Правда, при определённых условиях. И если Вы выясните эти условия — сразу станет ясно, с чем мы имеем дело. Пока мы имеем два тела, лично я, как сторонний наблюдатель, могу поставить на то, что наш маньяк не успел довести дело до конца. Как будет третий — приходите. Он улыбается, глянув на наручные часы. — Либо я Вас прокáпаю, либо поработаем. Могу я работать, а может вместе работать. Это уже на Ваше усмотрение, товарищ капитан. Посмотрим, что будет с третьей и в каком состоянии она к Вам дойдёт. Из ординаторской в другом конце коридора выглядывает медсестра, мотнув головой в разные стороны — видимо, проверяет, настало ли время обхода. А время обхода действительно настало. Минутная и часовая стрелки встретились в своей самой высшей точке на циферблате, уведомляя Чую, что ему пора. — Спасибо за консультацию, — кое-как выдавливает он севшим голосом, стянув с плеч халат, и кидает взгляд на дверь кабинета, в который они так и не зашли, — Только хочу напомнить… — О конфиденциальности я осведомлён, — понимающе кивает Огай. — Ничего из нашего диалога не выйдет за пределы этих стен. А всё, что я услышал о деле, останется только со мной. Но, если хотите, я могу подписать всё необходимое. — Не стоит. Это лишнее. — Тогда удачи, товарищ капитан, — сухая рука на ощупь всё такая же холодная, словно Накахара касается трупа. — Я к Вашим услугам. Здесь вам всегда будут рады. Эту шутку, как и все другие, Чуя не оценил. Поэтому молча кивает, на деревянных ногах возвращаясь к лестнице — скорее по инерции, так как по пути слишком много думал и совершено не следил за дорогой. Но главврач не выглядит как тот, кто обижается на немногословность. Сейчас он выглядит как тот, кому определённо стоило бы поспать. Чуя смотрит исключительно в пол, пока шагает по тёмным пустынным коридорам будто с ватой в ушах. Он не хочет видеть ни разноцветных бабочек, ни желтолицее улыбающееся солнце, ни загадочно усмехнувшуюся ему вслед Алису. Трупный запах задурманил голову, не позволяя сосредоточиться ни на чём, кроме желания быстрее покинуть это здание. Подальше от колючих глаз, собственных жалостливых откровений и психов-убийц. Двигатель тихо урчит, расслабляя зудящие виски. Яркое мартовское солнце слепит через лобовое стекло, заставляя опустить козырёк и зажмуриться, дабы убрать красновато-белые пятна в глазах. Взгляд скользит по сероватым улицам и домам, пока он на автомате выезжает на Магистральную. В нескольких сотнях метров отсюда в одной из канав два месяца пролежало тело девушки. И никто даже не заметил. Резко разболелась голова. Вата выпала из ушей, поселив на своём месте неприятный писк. Чуя сжимает руки на руле, стараясь удержать в них себя, а не управление машиной. Наверное, суеверия сбываются. Потому что по-другому объяснить этот кошмар не выходит. Получается, накаркал. Вот, что получается. То есть, как сказал Мори, наш преступник определённо псих — если мы всё же оставляем версию с маньяком. И второе убийство он совершил для того, чтобы совершить с телом девушки то же самое, что и с первой жертвой. Это правда похоже на истину: неопознанная тоже была убита относительно гуманным и быстрым способом относительно того, что с ней сделали после смерти. Получается, почерк становится более-менее ясен: сначала смерть, а уже после неё — самое неприятное. Тогда в чём причина того, что ему пришлось оставить Лилову в лесу? Убийство совершено неадекватным человеком. Вменяемым, но далеко не адекватным. Получается, на то у него могли быть и свои причины, не обязательно сторонние. Вряд ли убийцу, расправляющегося со второй девушкой подряд, какая-нибудь слишком громко гаркнувшая кукушка могла напугать настолько, чтобы он ни с того ни с сего передумал и решил не доводить дело до конца. А судя по всему, именно последующая часть имеет для него особо важное значение. Не успел довести дело до конца, но успел оставить метку. Значит, сделал её в момент, когда тащил тело через лес. Значит, нёс на руках труп задушенной студентки и параллельно покуривал сигарету. Больной ублюдок, блять. Только сейчас Накахара чувствует во рту знакомую сухость и тянется к карману, вытягивая оттуда пачку сигарет. Горло сводит судорогой от одной ассоциации, но лёгкие зудят от жажды, а мозг отказывается работать без привычной отравы. Сентиментальным Чуя никогда не был. Но всё равно откладывает эту идею вместе с пачкой в бардачок. Не сейчас. Он делает это явно не в первый раз и явно не во второй, раз настолько легко относится к смерти. Даже с какой-то насмешкой, что ли, прижигая остывшую кожу окурком. А может, его безразличие к смерти — не только следствие болезни? Может, преступник был на тот момент не трезв? Это вполне может походить на правду. Но тогда не совсем ясно, как Лилова ничего не заподозрила, уходя к лесу с мужчиной в состоянии алкогольного опьянения. А может, не алкогольного? Это походит на правду чуть больше. Если преступник находился в лёгком наркотическом тумане, девушка могла не сразу это определить. Да, она совсем не глупая, но и не совсем трезвая была на тот момент. Наркотики визуально проявляются по-разному, в зависимости от переносимости организма и самой дури. Это могла быть банальная трава для смелости. Но больше походит на героин, если судить по характеру оставленных повреждений. И если мы действительно имеем дело с наркоманом, то тогда становится ясно, почему его могло так легко переклинить. Тогда становится яснее диагноз — Мори говорил, что человек такой на протяжении долгого времени. А значит, вполне может употреблять и в состоянии опьянения совершать преступления. Кажется логичным. В Партизанске — как и в любом небольшом промышленном городке, где экономика держится на местных заводах и наркоторговле — достать нужные препараты не так уж и сложно. Подобное распространено, к сожалению, практически повсеместно, сколько ты ни накрывай мелкие группировки и сажай неудачливых дилеров. Сейчас и школьники травой барыжат, и часто именно она попадает не в те руки. Но будто что-то здесь не так. Почему-то кажется абсурдным. Почему — вопрос хороший. Но других вариантов всё равно сейчас нет. А значит, стоит поговорить с Куникидой насчёт местного подпольного бизнеса. Возможно, и это ни к чему не приведёт, но попытаться стоит. Лучше начать делать хоть что-то и двигаться хоть куда-то, — пусть даже в неправильном направлении — чем сидеть и жалеть себя несчастного за то, что впервые дали по-настоящему серьёзное дело. По-настоящему серьёзное потому, что всё следствие придётся держать в абсолютной секретности ровно до момента, пока они не найдут виновного, либо пока не пойдут по пути поиска двух разных виновных. Говорить открыто на весь город о том, что уже два месяца здесь орудует маньяк, убивающий и насилующий молодых девчонок, равняется самоубийству. Слухи и так — спасибо очевидцам — расползлись по всей округе. Значит, нужно законсервировать их в этом агрегатном состоянии и не давать вырваться наружу: пока они только на языках, а не на бумаге, можно не переживать. Но если хоть одна живая душа узнает, что Следственный комитет ищет маньяка, так ещё и не может поймать его два месяца… Слухи про маньяков — веселье и сплетни для жителей ровно до тех пор, пока им не дадут официальное подтверждение. Им нравится обсуждать это как что-то актуальное, захватывающее, устрашающее и помогающее поддержать диалог за рюмкой самогона. Это весело до тех пор, пока оно где-то далеко, не прямо здесь и сейчас, не правда и вообще это рассказала Любка из соседнего подъезда, а ей — её сын, а сыну — сестра девушки, а сестре девушки — её парень Вадим с четвёртого этажа, а парню Вадиму с четвёртого этажа —одноклассник, а однокласснику —старший брат, который стоял у ворот участка в момент, когда какой-то сержант говорил об этом другому сержанту. Но как только оно вскроется, словно незажившая мозоль, которую забинтовали и, понадеявшись на успех, продолжили с ней ходить в неудобных ботинках — оно взорвётся с противной вонью и сильным жжением, забрызгав всё вокруг тёмно-коричневой жижей. И заденет всех. В начале своего милицейского пути Чую очень возмущало, что от людей скрывают такие важные подробности, как наличие маньяка в городе. Сколько бы смертей можно было избежать, если только предупредить людей о примитивнейших правилах безопасности. Только в двадцать один, когда стал рядовым следователем, Чуя понял, насколько это опасно. Потому что люди, особенно сбившиеся вместе под гнётом страха — самый страшный природный катаклизм. И если всеобщей паники можно было бы избежать в каком-нибудь Хабаровске или в том же Владивостоке, где побольше населения и общество не так сплочено, то в Партизанске начнётся настоящий ад, в котором не то что работать — жить невозможно будет. И Накахара, как старший следователь, обязан этого не допустить. Особенно сейчас, когда теория с маньяком не подтверждена ещё ничем, кроме призрачных предположений, нельзя дать ни намёка. Чтобы не сдетонировало ложно. Дать возможность вспыхнуть — легко, а вот затушить — та ещё проблема. Воды не напасёшься. Сейчас главное — разобраться с наркоманами. Может, имеет смысл поговорить с Дубковским, если Куникида не сможет сказать ничего конкретного — подобной сферой, насколько Чуе известно, занимается отдел милиции. Следователи по особо важным делам накрывают только по-настоящему крупные сети. Надо только выяснить, насколько плотна паутина местной наркоторговли, а уже потом… Мысль обрывается, вспыхнув в голове предупреждающей вспышкой. Сначала Накахара даже не понял, что могло его так неосознанно насторожить, но уже в следующую секунду в лобовом мелькает оранжевым край детской куртки, и прямо под колёса с тротуара спрыгивает маленькая тень. — Блять! Чуя поздно вспоминает, что единственная неисправность «москвича» — тормозные колодки. Доходит только тогда, когда тормозной путь кажется подозрительно длинным, хотя на самом деле прошло не больше полсекунды. Мальчик в красной шапке, прыгнувший на проезжую часть, оборачивается на скрип шин об асфальт и так и замирает с открытым ртом, не двигаясь с места. Хотя, безусловно, один его шаг влево — и Чуя мог бы избежать пятилетнего срока за ДТП со смертельным исходом. Но Накахара водит с шестнадцати, а работает в органах с восемнадцати — рефлексы за это время выработались такие, что хоть мух голыми руками лови. Поэтому реагирует быстрее, чем мог бы любой другой водитель, и резко выкручивают руль вправо. Колесо ударяется о бордюр, толкнув машину с такой силой, что Чуе кажется, будто хрустнули шейные позвонки — хотя спасибо, что хватило ума пристегнуться, иначе хрустнул бы череп о панель. Но «сороковушка» всё же останавливается, взвизгнув подшипниками от негодования жёсткой остановкой. Накахара абсолютно солидарен с ней в этих чувствах: пульс стучит в висках, словно дятел по старой ели, а дыхание сбилось с ритма. Чуя ехал не больше, чем сорок километров в час — столько, сколько указывал знак ограничения скорости в жилых кварталах. Десять единиц в большую сторону — и трюк с бордюром бы не прокатил: капитан бы просто влетел в фонарный столб. Ещё и эти блядские тормоза, которые, хоть и не были в край измотаны, но вполне могли сыграть с ним в ящик, если бы он не вспомнил об этой проблеме. В голове фейерверком пролетают все газетные вырезки с громким заголовком: приезжий следователь сбил ребёнка насмерть на второй день пребывания в городе. Уголовный срок у сотрудника правоохранительных органов — это, очевидно, конец всему. И карьере, и репутации, что в случае Накахары практически значит конец жизни. Что бы сказал отец, узнай об этом? Но это всё — всего лишь капля в море по сравнению с тем, что бы чувствовал Чуя от самого факта того, что от его рук пострадал человек, тем более — ребёнок. И пусть не по его вине, но всё ещё от его рук. Он не сразу осознаёт, что все эти цветные картинки с печальным исходом — лишь плод его воображения, не способные на осуществление из-за отточенной реакции. Требуется ещё секунд пятнадцать, чтобы просто успокоить свернувшийся в животе комок тошноты, заставить себя выдохнуть и понять: хуй там. Он никого, блять, не сбил. Чтобы он ещё хоть раз задумался за рулём, сука. И на место ужасу, по всем законам человеческой природы, приходит злость. Он же реально, блять, мог загреметь в тюрьму только потому, что какой-то малолетний придурок выскочил прямо под колёса. Все раскрытые убийства, все пойманные преступники и все заслуги перед родиной, которой он так отчаянно служил, были бы псу под хвост. Тот самый мальчик в красной шапке-ушанке набекрень и оранжево-синей куртке продолжает стоять посреди полосы, хлопая глазами и отчаянно шмыгая носом, чтобы не заплакать навзрыд. Порванные коричневые ботинки с развязанными шнурками шкрябают по асфальту, когда он нервно переминается с ноги на ногу и, точно олень в свете фар, во все глаза пялит на водителя его возможного катафалка. На вид ему не больше девяти. На тротуаре столпилось ещё семеро таких же ребятишек, что, видимо, кинулись остановить своего боевого товарища, но не успели. С другой стороны дороги катится виновник всего этого концерта — большой футбольный мяч с двумя заплатками. Да что за… — Что ты замер? — гаркает Накахара из окна в сторону мальчишки. Как бы ни старался скрыть, а вспыхнувшее раздражение и нервозность чувствуются в каждом слове. — Уйди с дороги ты наконец! Малец не реагирует. Нижняя губа начинает мелко дрожать, когда он, ещё пять секунд посмотрев на Накахару, упрямо идёт на встречную полосу подбирать свой трофей. Друзья кричат ему в спину что-то вроде «ты тупой совсем?» и другие высказывания, с которыми Чуя про себя соглашается, когда вылетает из машины и, в два шага настигнув потерпевшего, хватает за капюшон куртки и тянет на себя. Мальчик вырваться не старается, просто повиснув на сильной руке и волоча ноги по влажному асфальту, пока его утаскивают с проезжей части. Ещё, блять, не хватало, чтобы его сбили во второй раз. Мальчишки расступаются, с интересом глядя, как незнакомец ставит подрастающего бандита ровно на ноги и присаживается на корточки перед ним, сам поправив чужую куртку. Никто из них не замечает, как на скрип тормозов и галдёж детей из окон хрущёвок повысовывались заинтересованные лица, перебрались поближе к месту происшествия качающие головами старушки и чуть притормозили удивлённые сценой прохожие. — Тебе родители не рассказывали, что нужно аккуратно вести себя у дороги? — как можно более спокойно произносит Накахара. — Я мог тебе навредить. Если бы за рулём был менее опытный водитель, всё закончилось бы более плачевно. Это не весело и не смешно, слышишь? Рисковать своей жизнью ради какого-то мяча. Нельзя играть возле дороги, ты меня понял? Представь, как бы переживали твои родители, если бы что-то случилось. Давай ты в будущем не будешь так подставлять себя и других людей: своих друзей и тех, кто мог оказаться на моём месте. Но главное — твоя жизнь и здоровье, к которым не стоит так наплевательски относиться. Ребята вокруг опускают взгляды в асфальт, неловко потирая руками — видно, тоже стало стыдно. Бледные щёки захватывает неловкий румянец. Парниша в красной шапке всхлипывает ещё, а затем ещё раз, а после… А после плотину детских слёз прорывает, и он отчаянно зарывается носом в шарф, прикрыв лицо ладонями. — Простите… — доносится сдавленное из-за баррикады одежды. Одно хриплое жалостливое слово — и вся злость, что бурлила в груди капитана, растворяется в резко нахлынувшей жалости. С детьми Накахара пересекался редко: исключительно на допросах и в гостях у друзей, которые уже обзавелись семьями. Но почему-то всегда умел находить с ними контакт, даже когда не пытался приложить для этого усилий. Может, он выглядел в их глазах авторитетно, а может и наоборот — не важно на данный момент. Главное, чтобы и в этот раз подобная магия сработала и такой эмоциональный диалог произвёл на мальца хоть маломальский эффект. Ведь это же не дело — под машины кидаться, ну правда. — Ладно, не хнычь, — мягко трогает его за плечо Чуя с улыбкой. — Передо мной извиняться не надо. Просто в следующий раз подумай перед тем, как совершать такую дурость. И потом… — Эй ты! В момент, когда Накахара уже поднимается на ноги, решив, что профилактическая беседа прошла успешно, из двора дома, в котором, судя по всему, и решили погонять мяч мальчишки, с криком вылетает женщина. В длинной зелёной юбке, в лысеющем полушубке, накинутом наспех поверх домашней рубашки, с потрёпанными волосами и совершенно яростным выражением лица. Толпа вокруг них расступается, хором ахнув, а мальчик перед юношей наспех вытирает лицо ладошками, и по одному этому движению Чуя понимает, что вот теперь всё — приплыли. — Какого хера ты орёшь на моего ребёнка?! — гаркает потерпевшая, в миг влетая в центр круга и обеими руками ухватившись за плечи сына, прижав его к своим ногам. Обозлённые глаза, полные ненависти, вонзаются в лицо капитана, словно лезвия. Понятно. Дикая волчица прибежала защищать своё дитятко. И как только успела выскочить? Заинтересованных лиц в окнах становится только больше, а некоторые так вообще нагло пооткрывали створки, чтобы лучше слышать начинающиеся разборки — кажется, настал новый виток в разрастающейся из ничего драме. — Я ни на кого не кричал, — выпрямляет спину Чуя, стараясь говорить как можно спокойнее. Только очередной ссоры с местными на больную голову ему не хватало. И так за сутки успел переругаться с половиной города, и это он ещё очень хорошо держался. А вот если бы начал открывать рот — тогда можно было бы сразу уматывать на другой конец страны, чтобы отделаться от херовой репутации. Такое ему ни к чему. Так что сейчас Накахара старается подражать интонации Мори — может, тут со всеми нужно так разговаривать, потому что сам Партизанск — одна большая психушка. — Я просто выполняю вашу работу. — Не надо меня учить, как детей воспитывать, щенок! — Да упаси боже, будто мне это нужно. Это же не мой сын под колёса бросается. Хотя с такой мамашей я бы на его месте тоже попытался. — Что ты там вякаешь, хамло малолетнее?! — ух, женщина разошлась прям не на шутку — аж слюна изо рта брызжет, а ногти впиваются сильнее в оранжево-синюю куртку, когда она буквально выплёвывает каждое слово в лицо собеседника. — Скорлупа ебучая. Молоко ещё на губах не обсохло, чтобы со мной так разговаривать! Своих воспитай и потом дави на своей колымаге! — Мам, не надо, — совсем тихо всхлипывает мальчишка, пытаясь вырваться из-под материнской юбки. — Да, тёть Галь, — аккуратно подаёт голос самый высокий пацан из толпы — видно, старший. — Вовчик сам виноват, под колёса прямо прыгнул. Хорошо, что дядя свернуть успел. Не доглядел я за ним… — Рот закрой, не с тобой говорю сейчас! — огрызается в его сторону женщина. — Тон сбавьте, гражданочка, — вскипает Накахара, делая шаг вперёд. — Хотите дебош средь бела дня из ничего устроить? Вопрос решён, ребёнок цел и невредим, я его и пальцем не тронул. Теперь разбирайтесь со своим сыном сами. Я могу ехать? — Куда собрался? — тоже выступает вперёд она. — Да я тебя засажу за такое, уголовник малолетний! Будешь побелку в камере грызть и матрас кусать, пока на тебе семеро сидеть будут! — А сейчас послушала меня внимательно и прикрыла варежку. Кажется, настолько серьёзной и злой фразы она не ожидала. Потому что вдруг замолкла, уставившись на него глазами по пять копеек — почти как её сынок на летящую на него машину минутами ранее. Мальчишки неосознанно делают шаг назад, а самый старший испуганно хмурится и, кажется, даже не дышит. — Только за свои эмоциональные высказывания ты уже наговорила на несколько статей, а с учётом того, что, не подумав, оскорбила капитана Следственного комитета при исполнении, — обеспечила себе штраф размером со всю твою квартиру. По-хорошему, за мелкое хулиганство я прямо сейчас должен тебя скрутить и отвезти в участок, а за невыполнение своих родительских обязательств — обеспечение безопасности ребёнка — могу назначить проверку и по её итогам завести на тебя дело и лишить родительских прав. Но пока я этого делать не буду — я всё ещё при исполнении, и у меня есть более важные дела, чем цапаться с тобой. И мальца мне жаль. Вряд ли ваш местный детский дом — приятное место проведения своего детства. Надеюсь, эта ситуация вас обоих чему-то научит: твоего пацана — не играть в мяч у дороги, а тебя — сначала думать перед тем, как на кого-то открывать пасть. В твоём мальце я не сомневаюсь, он смышлёный, и до него, я уверен, уже дошло. А вот с тобой остаются сомнения. Веди себя хорошо и попробуй не заставлять меня жалеть о том, что оставил с тобой ребёнка. Женщина давится слюной, громко глотнув воздуха через нос. Ещё секунда напряжённого зрительного контакта с серьёзными голубыми глазами напротив, в которых нет и доли шутки, — и она принимает своё поражение, зло перехватив сына за плечо и развернувшись обратно к дому. Чуя выдыхает, несколько секунд глядя ей вслед, а после сам отходит к своей машине, больше не оборачиваясь. По пути он подцепляет носком туфли потерянный несчастный мяч, одним пасом отправляя его ровно в руки самого старшего мальчишки. Гудит двигатель, уносится в сторону Ленинградской коричневый «москвич», хлопает дверь подъезда, когда мама и сын скрываются внутри. Люди в окнах ждут минуты три, чтобы удостовериться, что на этом представление окончено, и теряются вглуби своих квартир, чтобы обсудить увиденное и услышанное с домочадцами. Переговариваются прохожие, наконец вернувшие обычную скорость шагу, переглядываются старушки на лавках с фразами что-то вроде: «Слышали? Галька из третьего подъезда с каким-то капитаном поругалась? У нас был такой? Не местный, что ль?». Семеро ребят, словно постаменты, толпятся у дороги ещё некоторое время, пока старший из них крутит в руках мяч с двумя заплатками, о чём-то размышляя. Но ещё мгновение — и одной быстрой переглядки хватает для того, чтобы водоворот из синих, зелёных и чёрных курток сорвался с места, быстрее попутного ветра летя в сторону родного двора. Уже завтра об этом будут знать все. Подобную новость ни в коем случае нельзя упустить.

***

— Куникида! Парень дёргается от неожиданного оклика прямо над ухом и роняет из рук ручку, которой ещё секунду назад что-то упорно вычёркивал в своих бумажках. Ему не нужно оборачиваться, чтобы узнать обладателя такого резкого тембра: за сутки уже наслушался столько, что самые страшные кошмары ещё годы будут озвучиваться именно этим голосом. Но всё же оборачивается, правда, только для того, чтобы наградить оперевшегося на его стол капитана суровым взглядом. — Да, товарищ старший следователь? — тяжело вздыхает он, вернувшись к своему занятию. Чуя молчит пару секунд, тоже склонившись над листом в руках подчинённого — тому это не нравится, но высказывать вслух он, конечно, не будет. — Ну, и что там у нас по виктимности? Допёр, что это такое? — Допёр, — наигранно сосредоточенно бурчит Доппо, лишь бы всем видом показать, что очень занят, а присутствие Накахары в радиусе трёх метров его очень отвлекает. Хотя, если говорить начистоту, присутствие Накахары отвлекает его в радиусе черты города. — Низкая у Лиловой виктимность. Она громкая была, но очень скромная. У неё отец военный, в семье с дисциплиной всё строго было. — Это который на Ярошенко бочку катил? — Ага. Судя по всему, поэтому и катил. К дочке относился с любовью, но как в армии. И жена, и дочь по струнке выхаживали. Алина доверяла только знакомым и близким друзьям, с левым кем-нибудь никогда не ходила. Вызывающим поведением не отличалась. Накахара кивает сам себе, бесцеремонно присев на край чужого стола. Это Куникиде тоже не понравилось. Но это он тоже, пожалуй, не будет комментировать. — Это хорошо. Тогда надо ещё раз по-новой проверить весь её круг общения. — Это ещё зачем? — хмурится Доппо. — И так целый день всех допрашиваем. — Вы допрашиваете близких друзей и семью, — на пальцах разъясняет Чуя, — а я сказал весь круг общения. Раз виктимность низкая, так ещё и семья военного, значит, она с кем-то незнакомым в лес не пошла бы. — Она была пьяна. — Правильно, на это тоже сделаем ремарку. Но всё же безопасней перестраховаться на всякий случай. Уточняй у всех алиби и проверяй, если засомневаешься. Или боишься такой объёмной работы? — Вообще-то да, боюсь, — откидывается на спинку кресла Куникида, сложив руки на груди и глядя на капитанов поверх тонких линз. — Хорошо хоть стажёр на смену со следующей недели заступает — мы здесь вдвоём с Йосано загибаемся столько людей допрашивать, пока наш обожаемый старший следователь катается где попало. — Не где попало, мой дорогой провинциальный друг, а по рабочим вопросам, — нагло усмехается Накахара. — К тебе у меня, кстати, тоже один есть. Как у вас в Партизанске с наркоманами? Дорогой провинциальный друг, кажется, такого резкого вопроса не ожидал. Светлые брови сходятся у переносицы, зелёные глаза проходятся по юноше снизу вверх с чистым недоверием во взгляде, а руки по инерции поправляют ворот рубашки под колючим свитером. — Отлично всё. — Мг, пизди больше. Отлично — это всех берёте? — Да, всех берём. — Берёте — это у них берёте, или их берёте? Маленький город, если даже во Владивостоке у нас с перехватами труба, то у вас на наркоманах держится Дом Культуры. Куникида тяжело вздыхает, проигрывая в напряжённые гляделки, и задумчиво почёсывает затылок. — Я не работаю с наркоманами уже два года, как стал следователем по особо важным делам. Там снизу дежурка, к ним и сходите. А можете сразу в главдурь, если что-то срочное. — Не ёрничай, — осаждает Чуя, поднимаясь с места. — А по какому вопросу интересуетесь, можно узнать? Сначала Накахара ничего не отвечает, лукаво покосившись на чужую пачку сигарет, оставленную на краю стола, но уже через секунду передёргивает плечами. Сука, когда же уже отпустит? — У меня есть подозрения, что наш злодей может быть наркоманом, — в итоге произносит он, — так что решил проверить на всякий случай. По лицу старшего лейтенанта видно — данная затея ему вообще не откликается. Но, скорее ради приличия, он всё же спрашивает: — А к этому есть предпосылки? — Пока минимальные: только мои предположения, основанные на словах эксперта. — Тогда надеюсь, что они оправдаются, — внезапно заявляет Доппо, потупившись в документ. — Уже нет сил торчать над одним и тем же без всяких надежд на успех. Я думал насчёт той метки… Мне тоже кажется, что это серия. Йосано настроена более скептично, но у неё есть на это причины. Я знаю, что Вам плевать на моё мнение, так что это скорее Вам так, для сведения. Накахара долго смотрит в его затылок, сложив руки в карманы брюк. Вот же сука. Умеет, блять, надавить на совесть. Кажется, это именно те слова, которые были ему нужны: чтобы понимать, что не он один мается такой рисковой дрянью, а если всё же и сошёл с ума — то хотя бы вдвоём с кем-то. К сожалению, Куникида прав. Его мнение действительно не значит много. Но после такой фразы от этого становится даже совестно, потому что мнение Куникиды в данном вопросе совпадает с его собственным. У него так крыша скоро поедет, честное слово. Нужно срочно покурить. Хотя… а, точно. — А где подружку потерял? — быстро меняет тему Чуя, надеясь, что его заминка не была замечена — ещё не хватало, чтобы Доппо зазнался от того, что смог вывести начальника на эмоции. — Она сейчас в пыточной, мы меняемся каждые три человека. А что, с ней тоже хотите обсудить этот вопрос? — Да боже упаси. Внизу Дубковский на глаза сразу не попадается: действительно, даже интересно, почему, учитывая, что встретились они в прошлый раз в гараже. На посту ему говорят, что побеседовать можно со старшим лейтенантом, но ни как он выглядит, ни как его зовут, никто не говорит. Поэтому Накахара просто бездумно проходит вдоль коридора, мимо множества дверей и камер. У одного из проходов толпятся подростки — судя по всему, именно здесь находится допросная, и это бывшие друзья Лиловой ждут своей очереди на разговор. Лица девушек заплаканы, со стёршейся на веках тушью, лица парней — все до одного хмурые, серьёзные. Они берут друг друга за руки, шёпотом переговариваются, хлопают по плечам и просто молчат, прижавшись спинами к серой стене и застыв практически все в одинаковых позах. Два дня назад они потеряли подругу. Вчера их заставили поверить, что они потеряли её по вине своего друга. Ярошенко, к слову, в коридоре нет — либо с ним уже закончили, либо сегодня не трогали. Чуя спешит пройти дальше. К горлу подкатывает инородная тошнота, которую не должен чувствовать опытный следователь. — Кто старший? — задаёт он вопрос в пустоту, остановившись в самом конце коридора там, где за столом сидит отвечающий за порядок, а вокруг него столпились ещё парочка козырьков. Их не представляли. Времени не было, да и Чуя сам отказался от предложения. Следовательно, в лицо приезжего капитана на второй день узнавать ещё не должны. Но стоит ему подойти ближе, и все четверо выпрямляются по струнке смирно, отдав честь. Накахара лишь вскидывает брови, строго оглядывая каждого — кто бы из них больше мог походить на старшего лейтенанта? Может, вот этот: широкоплечий, высокий, на вид лет тридцати. А может, вот этот: среднего роста, зато с почти военной выправкой и видно, что совсем недавно переломанным носом. И только было он собирается опустить взгляд на погоны, как вдруг… — Я, — выступает вперёд самый младший, на которого Чуя даже взглянуть толком не успел. И только сейчас до него доходит. Точно, блять. — Рюноске Акутагава? — Так точно, товарищ капитан. Что ж, сходство действительно поразительное. Если утром у юноши ещё оставались сомнения насчёт того, не однофамильцы ли завелись в партизанском участке, то теперь всё более чем прозрачно: более похожих друг на друга брата и сестры он ещё не встречал. Они точно не близнецы: Гин только университет окончила, а Рюноске должен служить здесь достаточно долго, чтобы получить такое звание. И Чуя больше склоняется к тому, что их биография похожа — парень тоже заступил на службу не позже восемнадцати, поэтому сейчас они должны быть ровесниками. Как ни странно, но на свои двадцать четыре лейтенант не выглядит. Накахара ему бы вообще больше двадцати не дал. Коротко остриженные, такие же, как и у сестры, волосы цвета вороньего крыла. Правда, не такие блестящие и чуть выгоревшие на солнце у корней, хотя где Рюноске нашёл такое солнце посреди уходящей зимы — загадка. Чуть растопыренные уши, наверное, из-за частого ношения фуражки, тонкие поджатые губы, острый прямой нос и поразительно смышлённые серые глаза. Да, кажется, именно глазами они и похожи по большей части. И даже взглядами — одинаково выразительными и словно сканирующими. Выглядит старший лейтенант ответственно. Ну, или очень старается произвести такое впечатление, пока точно сказать нельзя. Спину держит ровно, в коллективе, судя по лицам товарищей, уважаем, форма на нём сидит отменно — хотя казалось бы, кому вообще может идти этот кошмар синего цвета? Правда, ростом не вышел, но Накахаре бы сидеть и молчать в тряпочку — малец его выше ровно на полголовы. Ну, ничего страшного. Зато Чуя живёт не в Партизанске и, до кучи, не мент. — Что ж, приятно познакомиться, — ждёт первой протянутую руку капитан, чтобы её пожать. — Думаю, обойдёмся без представлений. У меня к тебе сходу есть вопрос. — Да, конечно, — чересчур серьёзно кивает Акутагава, пропуская старшего дальше по коридору, чтобы пойти следом. Парни за их спинами весело переглядываются, пожав плечами, но не начинают говорить до тех пор, пока две тени не скроются за поворотом. Камеры в местном обезьяннике практически все пустые, что удивительно на самом деле. Пока Чуя заметил только пару синяков, но на этом всё. Все сидят тихо-мирно, никто не галдит и не устраивает песенных фестивалей для единственных зрителей в виде милицейских — правда, пока шел, он заметил парочку ссадин на головах несостоявшихся певцов, и вопрос с дисциплиной тут же отпал. Но от этого к старшему лейтенанту появляется только больше уважения: держать подобных героев в узде непросто, а сам Чуя ничего против профилактических свиданий с Татьянкой не имел. — Так что за вопрос? — спрашивает Рюноске, когда они отходят достаточно далеко от столпотворений и останавливаются у одной из пустых камер, оперевшись плечами на металлические прутья. — Он немного специфичный, — уклончиво говорит Накахара, сложив руки на груди. — Но как у вас здесь с наркоманами? Тонкие тёмные брови поднимаются выше. Что ж они все так странно реагируют на такой примитивный род преступной деятельности? — Всё нормально, вроде. — Да ладно, ты-то мне уже не гони, я за день от всех подобной пурги наслушался. Не надо пытаться обелиться — я не с проверкой и никуда выше о ваших неудачах докладывать не стану. Мне это для дела важно. Так что говори, как есть. Парень пару секунд мнётся на месте — видно, не до конца поверил в то, что любая правда ему спокойно сойдёт с рук, но потом всё же аккуратно спрашивает: — А что именно Вас интересует? Накахара задумывается, уведя взгляд в пыльный потрескавшийся потолок — удивительно, как с такого не сыпется побелка, когда кто-то из следователей не совсем аккуратно отодвигает стулья от стола. А может, и сыпется, просто Куникида сейчас наверху сидит не рыпается и со слезами на глазах дописывает очередной протокол. — Ну, предположим, начнём с того, всех ли вы ловите? — Всех не ловим, — качает головой лейтенант, — только по вызовам. Буянит, предположим, какой-нибудь заряженный — на него соседи наряд вызывают. Или сидит колется прям в подъезде, детей, вернувшихся со школы, пугает. Мы каждого забираем и уже по ситуации оформляем, если есть, за что, конечно. Кому-то мелкое хулиганство выписываем, кому-то другую статью, а кого-то сразу в клинику, чтобы в себя пришёл для начала. И такие случаи бывали, когда от героина башка, как воздушный шарик, — разговаривать невозможно. Но с его дозой мы не разбираемся. И так же понятно, от кого это всё притащено. — Ты о чём? — хмурится Чуя. Акутагава тоже складывает руки на груди, смотря на другого уж больно недоверчиво и даже с каким-то скептицизмом. Что-то вроде: «Вы сейчас прикалываетесь? Как можно такого не знать?». — Слушайте, я в такое не посвящён особо. — Ты старший лейтенант. — В этом и суть. Есть те, кто меня повыше. Минимум на один этаж. Крупными сетями раньше занимался Следственный, но потом они стихли и нам отдали команду не отсвечивать. Я и не отсвечиваю — оно мне нахер не сдалось. — Да что у вас здесь за заговор-то такой? — постепенно вскипает Чуя. — Ты можешь мне нормально сказать, кто в городе главный дилер? Акутагава молчит. Закусывает губу, звякает наручниками на кобуре, оглядывается по сторонам, хотя на коридор они одни единственные. С каждой потраченной впустую секундой Накахара надумывает себе всё больше и страшнее: мэр города, что ли? Или сам полковник Фукудзава под столом меф помешивает? — Они очень крупная организация, — вполтона начинает Рюноске, когда удостоверяется, что их никто не подслушивает. — Одна из самых крупных в Партизанске. Оборот денег у них побольше, чем у пивзавода на Свердлова. Плюс они снабжают главный рынок — другим товаром, конечно, но сам факт. Экономика очень подкосится, если их накроют. Да и накрыть полностью их будет практически нереально: у них свои связи и с Находкой, и с Николаевкой, и ещё с десятком городков. Но обосновались они здесь. Так что мы здесь так, сидим тише воды, ниже травы. Мы о них знаем, и они знают, что мы знаем. Но лучше об этом не распространяться: сами понимаете. Чуя не понял вообще нихуя. Ни что это за корпорация такая огромная, ни что за сказочные «они», к которым только на «вы» и шёпотом, будто они ебучий парламент, а не наркобароны. Но удивляться здесь особо нечему — Накахара что-то примерно такое и предвидел. Правда, не настолько масштабное. Узнай хоть кто-то из высших должностных лиц в административке, что в Партизанске милиция практически сотрудничает с дилерами — а по большому счёту это так и есть, потому что заведомое умолчание даже в уголовном кодексе равняется соучастию, — и всё, пиши пропало. Хотя одно высшее должностное лицо всё же узнало. И высшее должностное лицо на данный момент в полном ахуе. Да их же всех пересажают к чертям собачьим, если хоть кто-то пискнет. — Ещё раз, почему их всех не накроют? Чуя был одним из тех, кто распутывал нити одной самых серьёзных ОПГ на Дальнем Востоке — ОПГ братьев Ларионовых. И вот как раз там можно было сказать: не лезьте, вас нахер размажут. Нити были затянуты так туго, что резали руки, стоит только дотронуться. Вот там можно было сказать: экономика рухнет, стоит их убрать. Там был оборот в несколько миллионов долларов, там были десятки предприятий, сотни пешек и в органах, и в госструктурах, и за границей. Там была разведка и лёгший, словно карточный домик, шестиэтажный жилой дом. Чуя пересажал каждого. Вернее, не он один, но ещё тридцать таких же опытных оперативников — настолько масштабной опергруппы во Владивостоке ещё не было, и находится в её рядах — высшая степень одобрения. Чуя помнит, как они передавали дело в суд. Как продавали сотни участков и национализировали десятки заводов. Как на неделю рухнула вся зарплата города. Каким было лицо Сергея Ларионова в допросной, когда он осознал, что его сдали все. «Вход рубль, выход — два», чтоб его. Поэтому сказать после такого Накахаре, что распутывать подобные дела не нужно, — то же самое, что сказать хирургу, что со сломанным позвоночником можно не оперировать, так как пациент всё равно умрёт. — Я в это не лезу, — вскидывает руки ладонями вверх Акутагава, будто защищаясь. — Дело оставили как глухарь.И вёл его далеко не я. Кажется, лейтенант Йосано занималась этим два года назад. Думаю, вам стоит поговорить на этот счёт с ней. Она уж точно расскажет больше, чем я. — Акико? — прыскает Чуя, недоверчиво вскинув бровь. — Ты сам случайно не заряженный? В одиночку дело о наркоторговле? — Вы, кажется, могли заметить, что с сотрудниками Следственного комитета у нас в городе не очень. Я помню, что она тогда только заступила на службу, и тогда ещё не было известно, насколько там всё плачевно. Так что да — лейтенант Йосано занималась этим в одиночку. А Чуя уже было подумал, что Куникида его нагло наебал — сам сказал, что два года уже не при делах, а в итоге оказалось, что это дело висело на комитете. Но теперь всё встаёт на свои места: Акико только заступила на должность два года назад, и два же года назад Доппо назначили следователем по особо важным делам. Но поверить в это всё ещё страшно: Йосано и наркоторговля? Серьёзно? Ну, зато теперь ясно, почему дело — глухарь. — Ладно, спасибо за информацию, — в итоге вздыхает Чуя, отрываясь от своего места. Кажется, в последний раз он сидел только за рулём. И то недолго. Ну, можно сказать, с небольшим перерывом. — Обращайтесь, товарищ капитан, — по привычке отдаёт честь Рюноске. — Всегда рад помочь. Надо же. И почему весь отдел милиции на первом — адекватные, а Следственный комитет на втором — полные уроды? И почему именно со вторыми Накахара обязан пересекаться чаще? Брат и сестра Акутагавы, кажется, действительно неплохие люди. По крайней мере, так ему показалось на первый взгляд. Обычно он подобное чувствует сразу: если человек херовый, то и отношение к нему будет подобающее. Такая интуиция всегда очень помогала в работе — достаточно было взгляда на преступника, чтобы лампочка в голове щёлкнула. Может, передалось с кровью. Но Чуя предпочитает думать, что это исключительно его черта, накопленная опытом и зачитыванием книжек с психологическими разборами подозреваемых. Главное, чтобы однажды лампочка не дала сбой. Когда он проходит мимо двери в допросную, у прохода стоит на три человека меньше — смена. Значит, Йосано сейчас должна отдыхать в кабинете, пока её напарник мучает очередного потенциального свидетеля. Опыту Акико в допросах он не доверял и даже сомневался, что она знает, какие вопросы следует задавать и как в целом построить диалог. Куникида казался даже более авторитетным в этом вопросе. Да, не предел мечтаний, но он хотя бы может одной своей душной аурой заставить человека заговорить от отчаяния. Он находит её, как и ожидалось, в кабинете, тихо курящей в приоткрытое окно. Волосы заложены за уши, задумчивый взгляд бегает по скудному пейзажу, а колени в чёрных капроновых колготках подобраны к себе. Сейчас она даже не кажется такой стервой, как обычно, — просто уставшая девушка, у которой даже несколько минут передохнуть не выходит, так как голова забита всякой дурью. Портило эту картину только знание — это всё ещё Йосано Акико, с которой у них уже даже не прикрытая вражда. И надо же было выпасть карте так, чтобы из всего Партизанска только она смогла дать ему ответ на интересующий вопрос. — Акико, — как можно более слащаво окликивает он, когда присаживается на стул рядом. Девушка раздражённо вздыхает, вместе с этим выпустив в скудно насыщенный кислородом воздух кабинета струю отравляющего дыма. Чуя жадно вдыхает его, прикрыв глаза. Пассивное курение — тоже курение. А он пока полноценно взять сигарету в руки не может. — Да, товарищ капитан? — игриво улыбается Йосано, положив голову на сгиб локтя. Ох, ещё и глазки состроила. Если бы Чуя не знал, что это всё наигранно, то даже повёлся бы. Теперь понятно, почему даже женатый Куникида запал. — Я знаю, что ты употребляешь наркотики. И заигрывающую улыбку как ветром сдуло. Как бы Акико ни играла, он всё равно играет лучше. — Чего, блять? — Да, мне всё рассказали, — беспечно пожимает плечами Накахара. — Я знаю, что ты знаешь главного дилера города. К сожалению, мне придётся повязать и его, и тебя. Можешь уже становится лицом к стене и поднимать руки, чтобы я тебя как следует осмотрел на предмет запрещённых веществ. Хотя, может, если ты удружишь и отвезёшь меня к главарю вашей шайки-лейки, мы обойдёмся и без этой очень пошлой и, безусловно, унизительной процедуры. Акико смотрит на него не меньше минуты, крутя в руках недокуренную сигарету, и бездумно стряхивает пепел в урну. А затем склоняется ниже, тихо шепнув: — Ты долбоёб? Ого, даже на «ты» резко перескочили. Значит, нужный эффект достигнут и даже с перебором, учитывая такое грязное оскорбление. — Тебе твою рыжую макушку солнцем напекло? — даже как-то озабоченно спрашивает Йосано, прищурившись. — Потому что я всерьёз беспокоюсь о твоём психологическом здоровье. Слишком долго в психушке пробыл и заразился какой-то дрянью? Тогда отойди подальше, а то, я не знаю, вдруг это воздушно-капельным передаётся. — Ну вот что ты за человек? — закатывает глаза Накахара. — Не пошутить с тобой. Вот как с тобой мужчины знакомятся? Пытаешься флиртовать, а ничего не выходит. — …Ты флиртовал? — Сплюнь, дура. Девушка облегчённо выдыхает, наконец прижав кончик сигареты к стеклянному дну пепельницы, и в ожидании объяснений смотрит на капитана. Что ж, ладно. Это же одноразовая акция? — Я знаю, что тебе не очень нравится идея о том, что мы связываем эти два убийства в серию, но, хочешь не хочешь, а на данный момент мы разрабатываем именно эту версию. И мне кажется, что наш убийца может быть наркоманом, или употреблять и на фоне этого поощрять своё психическое расстройство. А, как оказалось, у вас здесь все берут дозы от одного дилера. Вот я и хочу поговорить с ним, чтобы узнать, был ли у них в последние два месяца кто-то особо буйный или странный. — Блять, Накахара, это наркоманы — они все немножко буйные и немножко странные. Мало кто там чакру открывает. — Ты чересчур остроумная, дорогая, для своего-то положения. Акутагава сказал мне, что дело с этими наркоторговцами было твоим, а потом вдруг кануло в небытие за неимением доказательств. А сейчас мы имеем крупный преступный синдикат, который безболезненно уже не уберёшь. Не боишься, что кто-то может поднять этот висяк и вкрадчиво узнать, какого хера? Не боишься, что это сделает один левый «папочкин сынок» из Владивостока? Йосано не испугалась. Даже бровью не повела, если быть точным. Лишь сглотнула вязкую слюну, насадив оппонента на штыри острых карих глаз. — Ты пытаешься мне угрожать? — Ни в коем случае. Всего лишь спрашиваю, что ты на этот счёт думаешь. А ещё непрозрачно намекаю, насколько для меня важно узнать подробнее про эту историю и встретиться с главным дилером, — спокойно отвечает Чуя. — Если тебе наркота для себя нужна — ты так и скажи. Никто тебя за это не осудит. — Знаешь, я очень не люблю остроумных девушек. — Это очень хорошо. Не дай бог мне связаться с таким, как ты, — она откидывается спиной на оконную раму, несколько секунд пожевав губу и съев с неё всю помаду, но потом, видимо, взвесив все «за» и «против», в очередной раз тяжело вздыхает, чтобы с явным нежеланием начать: — Я только академию закончила. У меня опыта не было совершенно. Вы, конечно, сейчас скажете, что ничего не изменилось, но на вашу «объективную» оценку моих умений мне глубоко плевать. И мне сходу вручили эту «Войну и мир» в несколько томов, подставив под руководство нынешнего полковника, но на тот момент майора. Мы очень долго с ними трахались — перехватить закладчиков было очень трудно, так как они все люди опытные, да и все закладчики для их империи — не больше, чем пешки. До самого высшего слоя хер докарабкаешься. Но благодаря Ранпо спустя несколько месяцев я стояла перед их главным. Как раз тогда, когда он уже выкупил половину электростанции. А она, между прочим, кормит половину Партизанска, не говоря уже о том, что снабжает весь город и все предприятия электричеством, и это если мы ещё молчим о шахтах, на которых стоит вся экономика. Конечно, мы могли их повязать, и дело с концом. Но это Владивосток, крупный портовый город, смог оправиться после этих блядских Ларионовых за несколько месяцев. Для Партизанска бы ушли годы. А я, как бы ни ненавидела этот конченый климат, вечную разруху и серость, готова отдать честь своей малой родине и закрыть на подобное глаза ради неё. Хотя юношеский максимализм и чувство справедливости потерпели крах. В этом мире не может быть всё по закону, как мне казалось в академии. И Ранпо поговорил с их главарём и закрыл дело за неимением доказательств. Так что не стоит меня пугать тем, что Вы куда-то о чём-то доложите. Мне ни капли не стыдно. Их организация никак не мешает городу, они даже приструнивают новеньких на своих территориях и действуют по договорённости, плюсом это связи в самом центре преступности, которыми даже Вы сейчас не грешите воспользоваться. И вообще я, как следователь, специализируюсь на экономических преступлениях. Я училась по этому профилю. В вашей следственной группе я только за неимением людей. Приходится разгребать и убийства. Или уезжать. Она замолкает, отвернувшись к окну. На лице нет ни нервозности, ни тревоги, как было бы у других после подобных исповедей. Но Акико плевать. Акико и вправду всё равно. Потому что она знает — если Чуя что-то и сделает с этой информацией и её сместят, то оперативную группу расформируют. А если так, то это ляжет тёмным клеймом и на самого Чую. А следствие приостановят, что может повлечь за собой ещё больший вред обществу, который капитан бы не смог себе простить. Что ж. Йосано действительно его удивила. Теперь он более-менее понимает, чем обусловлено сотрудничество с преступной организацией, и теперь это кажется логичным. Но точно не правильным. Накахара даже рад, что как раз у него абсолютное чувство справедливости за столько лет не поубавилось. Но для себя он решает: лезть в это действительно не стоит. Во-первых, это не его проблемы, во-вторых, он сюда приехал не все нужды города закрывать, а расследовать порученные убийства. Интересно, конечно, как он за сутки успел разузнать про самую подноготную города, но не столь важно. Партизанск — поистине отравленное место. Значит, у Йосано совершенно другой профиль? Значит, она изначально не должна была заниматься особо важными делами, и её нахождение здесь — не больше, чем подарок судьбы? Это объясняет, почему у неё были настолько идиотские предположения относительно дела Лиловой, которые любой другой опытный следователь не стал бы даже развивать — у Акико просто нет опыта в подобном. Она просто пытается сделать хоть что-то, чтобы не оставлять это дело ни с чем. Да, немного по-ублюдски, да, совсем не качественно, но как может. А Накахара здесь для того, чтобы направить её в нужное русло. А ещё нашлась причина, почему Йосано так близка с Эдогавой, несмотря на разность в их положениях. Общее дело объединяет получше любых кровных уз — это он по себе знает. А общий страшный секрет — настолько сильно, что уже не развяжетесь. — Ладно, поехали, — в итоге тихо произносит он, шмыгнув носом. Комментировать рассказ он не видит смысла, да и Йосано, судя по всему, это не особо нужно. — Накрывать никого не будем, но поговорить нужно в любом случае. Представишь меня этому ублюдку, раз вы знакомы. — А это по желанию? — ухмыляется девушка. — Только что было по желанию, но теперь приказ начальства. Давай, иди обрадуй Куникиду, что я тебя у него краду на часик. День сегодня дрянь. Прям капитальная причём. Потому что стоит Акико свернуть на первом в сторону допросной, а Накахаре подойти к дежурке, чтобы расписаться за их общее отсутствие на рабочем месте, как сержант с трубкой у уха с надеждой поднимает взгляд. И по одному взгляду и размотанному проводу телефона Чуя понимает — настал апогей пиздеца за сегодня. И он даже предсказывает следующую фразу, слетающую с уст дежурного: — О, товарищ капитан! Как раз с Вами соединить просят. Вот же сука. И как только так быстро вынюхал? — Скажи, что нет меня, — уже на автомате бурчит юноша, подбирая к себе ближе журнал посещения. — Уехал по делам. Улыбка мгновенно меркнет на наивном молодом лице, и, к сущему ужасу следователя, сержант тихо шепчет: — Он, кажется, услышал, как я к Вам обратился. Прошу прощения… Вот же ж, блять. Что за пиздец. Наверное, Чуя случайно выдал взглядом всё своё отношение к этой ситуации, когда резко протянул руку к телефону, потому что паренёк уж больно аккуратно и испуганно передаёт в неё трубку, тут же уткнувшись в свои бумажки. Просто пиздец. — Да? — тяжело вздыхает он. — Какого чёрта ты прикидываешься мёртвым уже две недели? Тебе провод домашний перерезали? Мать ходит волнуется, а его, видите ли, нет, он уехал. Почему ты не предупредил меня о переводе? Я всё должен сам у Хироцу выяснять? Кеничи Накахара. Генерал-майор и руководитель Следственного управления Приморского края в отставке. И, к самому большому сожалению Чуи, его отец. Юноша потирает переносицу, чтобы успокоиться и удержать себя в руках — срываться на новом месте прямо посреди холла было бы верхом идиотизма. Это во Владивостоке уже все привыкли — там до отставки Кеничи сцены наблюдались и похуже. Не у всех на виду, правда, но стены кабинета руководителя иногда ходили ходуном, а обладатели соседних помещений узнавали такие семейные подробности, о которых стоило бы не упоминать вслух. Но вообще на работе они оба держались уверенно, и срывы случались только в виде исключения из правил. Обычно они доносили все свои разборки до стен дома. Но теперь Накахара-старший гордо восседает верхом на пенсии, так что может орать в трубку хоть целые сутки. Иногда Накахара думал о том, что яблоко не смогло далеко откатиться от яблони — людей с более херовыми и несовместимыми характерами он ещё не встречал. — Я был занят последние две недели. Ждал приговора по моему последнему делу. Дома практически не был, — как можно тише говорит Чуя. — Передай маме мои глубочайшие извинения. А о переводе я сам узнал позавчера и думал, что Хироцу уже тебя уведомил. — Я звонил и в комитет, так что можешь не рассказывать, что не было ни секунды поговорить, — вечно строгий ледяной голос звучит до ужаса оскорблённо, и Чуя с трудом удерживается от того, чтобы закатить глаза. — Хотя ладно, у тебя вечные проблемы с нормированием своего времени, распоряжайся им как хочешь. Значит, ты в Партизанске теперь? На сколько? — Начерта спрашивать, если ты уже всё выяснил? — Не разговаривай так со мной. Я спрошу ещё раз: на сколько ты в Партизанске? — Я понятия не имею, — сквозь зубы шипит Чуя, и дежурный ещё увлечённей разглядывает грязные разводы на окне — чтобы не дай бог не попасть под горячую руку или показаться подслушивающим. — До конца следствия. Закрою и вернусь. — Не понимаю, какого чёрта ты вообще согласился на это. Ещё и в Партизанске, — насмешливо фыркает мужчина на том конце провода. На заднем фоне слышится знакомый бубнёж старенького телевизора, на котором всегда работал исключительно новостной канал. Голос диктора Накахара знал почти так же точно, как голос отца. — Не мог позвонить и сказать, чтобы я разобрался? — Не мог. Мне твои подачки не нужны. Назначили — значит назначили. Разберусь самостоятельно. Что-то в марте ты не сильно горел желанием мне помогать. Да и все двадцать четыре года до этого. — Перестань, пожалуйста. И это Чуя ещё должен перестать? Ахуеть, твою мать. — Как успехи в расследовании? — Нормально. — У тебя уже есть какие-то мысли? — Какие-то есть. Он старается отвечать как можно кратко, что бы не сорваться. Хотя эта игра в хорошего отца и примерного сына уже порядком подзаебала. Ещё не хватало, чтобы Кеничи ему начал благородно раздавать советы с высоты своего многотонного опыта. — Ты нормально обустроился? Как твои дела в целом? — Пап, я спешу. Сейчас очень занят. Всё у меня нормально, мама может не переживать. В трубке повисает тяжёлое молчание. Накахара слышит, как отец с трудом вздыхает, и даже почти может видеть, как нервно крутит свои усы — он всегда так делал, когда хотел что-то сказать, но то ли гордость, то ли строгая начальская привычка не позволяли. Чуя уже не надеется, что он сможет что-то выдать. Поэтому просто ждёт положенное время, чтобы дать другому поразмышлять о вечном. — Ладно, беги. Перезвони матери, когда не будешь занят. И удачи в работе. — Мг. Разрешите откланяться. — Разрешаю. И короткие гудки. И больше ни слова. Никаких мерзких «люблю тебя», «хорошего дня» и «питайся нормально». Всё так же, как если бы ему позвонил Рюро. Хотя даже с Хироцу получился бы намного более приятный разговор. Чуя передаёт телефон обратно побледневшему сержанту, который, наверное, в полном ахуе от того, как новый капитан общается с настолько весомым в органах лицом. Чуя привык. Поэтому просто чёркает свою подпись за себя и за Йосано, наконец отходя к главному входу. Накахара не ненавидел отца. Просто у них были очень сложные отношения. С самых малых лет. Юноша уже и не помнит, был ли за всю его жизнь период, когда они могли спокойно общаться. Просто спокойно. Не обязательно как отец и сын. Мать любила говорить после очередной громкой ссоры на кухне, когда уже хлопнула дверь кабинета, а юный Накахара-младший сидел на корточках, собирая с паркета осколки ещё оставшегося после последней разборки дорогого сервиза, что до школы он был настоящим сыном своего отца. Ездил с ним на работу, сидел за тяжёлым дубовым столом на кресле-троне, по-детски командовал шутливыми полковниками за отца и строил всех по струнке, подначиваемый доброй улыбкой из-под тёмных усов. Чуя ей не верил. Ему хотелось думать, что он выбрал свою профессию не из-за него. Да и, к тому же, после мартовского инцидента… В общем, Йосано ошиблась, когда назвала его «папенькиным сынком». Ошиблась в корне. И этим заработала к себе такую неприязнь. Наконец Акико выворачивает из-за угла, завернувшись в своё чёрное пальто, и подходит к нему. Слава богу, к этому моменту все эмоции уже отступили, а красное от негодования лицо снова стало бледным и строгим. — Кто поведёт? — спрашивает девушка, с сомнением изогнув бровь. — Я не сяду к тебе на пассажирское, — прыскает Чуя. — Это может быть опасно для жизни. — А Вы пристегнитесь и доверьтесь умным рукам женщины. Ну, или можем лишние пару часов поплутать между амбаров, потому что нужный я, глупая, с пассажирского не узнаю. — …Ну ты и стерва.

***

Нужное место оказалось на возвышенности. Отсюда открывался прекрасный обзор на весь город: на однотипные старые дома, неухоженные участки и небольшие магазинчики со столпившимися у входа алкашами. Главный рынок с такого расстояния и на такой высоте казался крошечной песочницей с сотней бесцельно слоняющихся туда-сюда людей-муравьёв. Отсюда Партизанск казался даже привлекательным в какой-то степени, когда не видишь всех плачевных подробностей. Но главное — горы. Высокие, могучие, задевающие верхушками косые облака. С поросшей на них жухлой травой, малюсенькими домиками и бескрайними тёмными лесами. Лес здесь действительно пугал своей вездесущностью: он казался огромным чёрным океаном с рябящими от ветра волнами-елями. Оказывается, наркоманы тоже эстеты по своей природе. Потому что иначе Чуя не видит смысла устраивать своё пристанище на столь открытой местности. Торчали сбоку трубы электростанции, а за ней, словно осколки тени огромного предприятия, стояли в ряд амбары. Кажется, они уже давно не функционируют: поотлетали металлические листы крыш, поотламывались двери, сгнили контейнеры. Скрипит петлями качающийся на ветру бесполезный старый шлагбаум. Чуе кажется, что Йосано привезла его сюда только для того, чтобы тайком убить и где-нибудь тут сразу и закопать. Да даже закапывать не надо — вокруг ни души. И если девушке действительно взбредёт подобное в голову, то его никто никогда не найдёт. Водила Акико, кстати, на удивление неплохо. Но ей об этом знать не обязательно. — Почему здесь? — спрашивает Накахара, когда они оба выходят из машины, тут же встретившись со сбивающим с ног холодным ветром. — Я думал, у такой крупной организации должны быть деньги на собственный особняк или что-то в этом роде. Акико прыскает, посильнее закутавшись в пальто и убрав волосы с лица, пока ведёт капитана в один из множества амбаров. — Здесь они всё производят, поэтому и зависают здесь же, — объясняет она. — Очевидно, у них много точек по области. Но главный в основном проводит досуг здесь. Не знаю, почему. Он вообще очень специфичный — чёрт знает, что там у него в голове. С ним хер поговоришь нормально. Но Вы попытайтесь, конечно, раз надо. Ободрила так ободрила, ничего не скажешь. Ещё один псих на его голову сегодня. Как и всегда, перед тем, как зайти в какое-нибудь помещение, Чуя представляет, что примерно ожидает там увидеть. Предположим, притон с валяющимися на полу шприцами, приветливо разложенными дорожками, сумками с оружием или ещё чем-то подобным. Куча пушек, алкоголя, сигаретного и не совсем дыма, сушащуюся прямо на чьей-нибудь кожаной куртке траву, скачущую на мужике обдолбанную проститутку и кучу женщин в разной степени раздетости. Ах да, ещё лужи рвоты, мочи и спермы. Но, как и с остальными местами в этом ебучем Партизанске, он ничего не угадывает. Прям вообще ничего. Ну, наверное, кроме шприцов и дорожек. Внутри такого же, как ещё десятки других проржавевших амбаров, удивительно чисто. Бетонный пол укрыт десятками старых выброшенных на свалку ковров совершенно разных цветов и узоров, отчего начинает сразу рябить в глазах. Всё огромное пространство погружено в спокойный полумрак и освещается разве что несколькими мощными прожекторами, установленными у стен, и большим окном в самой крыше. Стоят диваны, на которых действительно сидит множество людей разных возрастов: от пятнадцати до пятидесяти и так далее. Мужчины, женщины, девушки — все примерно одинаково прилично одеты, никого полуголого Чуя не застал. Они сидят, переговариваются, покуривают самокрутки и почти не реагируют на двух внезапно вошедших личностей. Некоторые разве что головы повернули, осмотрели новичков с ног до головы и вернулись к своему культурному досугу. Есть, правда, парочка в отключке, но они цивильненько лежали каждый на своём диване, а другие не пытаются трогать товарищей, пересаживаясь подальше или вежливо переступая через чужие ноги. Прям ебучая библиотека, а не притон, ей-богу. Чуя недоверчиво смотрит на Йосано, но та лишь пожимает плечами, кивая в противоположную сторону. Наверное, указывает, где следует искать главного наркоторговца. Что ж. Накахара откашливается, покосившись на девушку, что беззаботно запивает очередное колесо бутылкой пива, и аккуратно ступает в нужном направлении. Из-за ковров шаги почти неслышимы — наверное, на это и расчёт. Йосано сказала, что именно здесь они мешают всё то, что продают. Но пока никакой подпольной лаборатории он не заметил. И тогда доходит и другой функционал разноцветных ковров: прикрывать люки. Обычно в таких амбарах делают подземные хранилища для зёрен или не терпящих влагу круп. И подобное место кажется идеальным для того, чтобы поместить туда свои инструменты или теплицы. Ковры прикрывают люки, а разный цвет ковров помогает понять, под каким именно находится нужный проход. Умно, ничего не скажешь. Кажется, их главный — действительно смышлёный мужик. Но в самом уединённом углу амбара, возле которого останавливается Акико, никакого смышлёного мужика он не видит. Видит такие же старые диваны, пепельницы и несколько столов. Видит ребёнка лет десяти, что пересчитывает расфасованные по маленьким пакетикам таблетки. Вот на нём Накахара неплохо так подзавис — кто вообще притащит ребёнка в эту дыру? Видит несколько парней, что, не обращая на него внимания, о чём-то вяло спорят: языки заплетаются у обоих, а руки слишком раскованно двигаются при жестикуляции. И видит юношу, что покуривает сигаретку, подобрав ноги к себе, и следит за действиями мальчишки. Класс. И кто из них главный самого крупного бизнеса области? — Ой, кто же это пожаловал? — слащаво улыбается белобрысый, выдохнув пару колец дыма. — Это же менты, вроде, да? О нет. Ребята, сворачиваемся, прячемся… — он на секунду запинается, чтобы принять у соседа бутылку, сделать короткий глоток и громко зевнуть на последнем слове: — Шухер, короче. Никто даже бровью не повёл. Как сидели на своих местах, так и остались сидеть. Единственный, кто хоть как-то отреагировал на заботливое предупреждение об опасности тюремного заключения — молодой парень, сидящий у самой двери, что резко дёрнулся и подорвался с места. В общем, отреагировал так, как сделал бы любой адекватный человек в подобной ситуации. Но тем самым парень лишь вызвал волну тихих смешков. И больше ничего. — То есть, настолько всё плохо? — вскидывает брови Чуя, обернувшись к Йосано. Но та лишь невинно плечами пожимает, сложив руки на груди. Ладно, предположим. Абсолютно возмутительное чувство безнаказанности, как видно, данной шайке-лейке не чуждо. И самое обидное, что оно действительно обосновано — Накахара и вправду не может с ними сделать ничего. По крайней мере, прямо сейчас. — Кто здесь главный? — в лоб спрашивает Чуя, поочередно глядя на каждого. На ребёнка в последнюю очередь, хоть он и поднял глаза первым, строго нахмурившись. — Нет главного, — протягивает тот самый светловолосый, сладко потягиваясь на диване. — Дома главный. Не приехал. — Хорошо, и с кем говорить? Конечно, Накахара уже всё понял. Но это, правда, ничего не объясняет, а только усложняет в несколько раз. Парень в чёрной куртке, что сладко потягивается на диване рядом с пугающе застывшим в одной позе маленьким мальчиком, приоткрывает один здоровый глаз, чтобы оглядеть собеседника сверху вниз. Второй, пересечённый тонким красноватыми шрамом вертикально, он оставляет закрытым, загадочно прищурившись. На губах — всё та же блаженная улыбка, когда он почёсывает белые, словно кокаин, короткие волосы, уложив голову на подлокотник дивана. Длинные конечности он протягивает через мальца, так как уместиться на чрезмерно коротком для него диване по-другому не получается, и что-то тихо мурчит себе под нос, задумавшись. Теперь понятно, где Алиса потеряла своего Чеширского кота. Он сейчас прямо перед ним. Такими темпами можно и всю сказку собрать. Осталось найти кролика с часами наперевес. Хотя в этой дыре может и такой кадр найдётся. — Товарищ милицейский, — ласково произносит он, растекаясь по подлокотнику без какого-либо стеснения. — А что-то я Вас раньше здесь не видел. — Значит, всё-таки не дома? — догадывается Накахара. — Кому что дом, товарищ загадочный милицейский. Мы же здесь моей большой-большой дружной семьёй и отдыхаем. Опять не соврала. Крайне специфичен. Такое ощущение, что тоже сейчас под чем-то. Но по совершенно здоровым зрачкам можно понять, что подобное поведение — всего лишь часть какой-то особой магии, окружившей главаря. Его особый шарм, что для него вполне нормален и без всяких наркотиков. Чуя понял, что он главный, как только тот сказал про ментов. Они оба в гражданском, так что обычный левый парень узнать Акико бы не смог, как и определить род их деятельности. А этот понял сразу. И Йосано уверенно вела его именно к нему, так что сомнений не осталось. И сколько, мать его, ему лет? — Йосаночка, подруга дней моих суровых, — обращается наркобарон в сторону хмурой девушки, что отставила одну ногу с таким видом, будто от одного взгляда на него её сейчас вырвет. — Не хочешь нас представить? А то как-то неудобно получается. Я люблю знать своих гостей в лицо. — Товарищ капитан, познакомьтесь, — будто только в виде одолжения закатывает глаза Акико, хотя Накахара догадался: они в хороших отношениях. И если не в дружеских, то хотя бы в приятельских. Интересные, конечно, у Йосано приятели, — Николай Васильевич Гоголь. Знакомься, Коленька — Чуя Накахара, старший следователь и мой непосредственный начальник до конца следствия. — Что-то я Вас не узнаю, товарищ начальник, — улыбается Гоголь, наконец усевшись на диване ровно. Ну, как ровно… по крайней мере, ногами вниз. — Куникиду знаю, мою любимую Йосано знаю, этого злодея Ранпо знаю, Рембо знаю, Акутагаву знаю. А Вас словно в первый раз вижу. Откуда ж Вы такой нарядный, модный, ну просто загляденье! Жуткий десятилетка, до этого вернувшийся к своему занятию, — игре в песочнице из соли — вновь поднимает на юношу заинтересованный взгляд, изучающе осматривая его внешний вид. Надо бы проверить, остались ли ещё на руке часы. А то хер их знает. Уж больно лукаво смотрит. — С Владивостока он, — произносит Акико, скучающе разглядывая свои ногти, — По твою душу приехал. — По мою? — наиграно ахает Коля. — А что ж тогда не с Москвы? — С Москвы не доедут, — всё же вклинивается в эту милую беседу Чуя. Времени сегодня уже не так много осталось, а голова и так скоро опухнет от количества новых знакомых и ебанутой информации. Лучше уж сразу к делу. — Мы можем как-нибудь… не знаю, более формально пообщаться? Гоголь долго смотрит на него, продолжая нахально улыбаться, и наконец открывает второй глаз. Там, по соседству с абсолютно нормальной зелёной, обнаруживается практически белая потускневшая радужка вокруг чёрного блестящего зрачка. Чуя впервые видит подобную мутацию. Это у него после ножевого так? Нихера себе, блять, имидж. По сравнению с таким даже ненавистные всеми волосы Накахары кажутся детским лепетом. — С ордером, конечно, можем, — играючи мурчит он, склонившись ниже. — Выпишешь? Вот же гад. Теперь ясно, почему он так раздражает Йосано. Чувство собственной безнаказанности просто зашкаливает. — Давай без ордера, — тяжело вздыхает юноша. — Тогда как общаемся, так и общаемся, — непреклонно качает головой Гоголь. — Ну, ты можешь людей хоть чуть-чуть разогнать? — красноречиво оглядывается по сторонам Накахара. — Или же я выпишу ордер. Предположим, о мелком хулиганстве. Хочешь пятнадцать суток в камере посидеть? Интересно, как это твой пресловутый бизнес без тебя работать будет. — А что, что-то серьёзное случилось? — лишь шире улыбается дилер, будто ему только льстит, что его поведение выводит следователя из себя. — Раз прибегаете к угрозе для такой милой просьбы. — Да, случилось. Именно поэтому советую тебе просто поговорить со мной, пока я не выбил тебе твой красивенький глаз своим очень тяжёлым кулаком. Гоголь отшатывается назад, обиженно нахмурившись, — настоящий клоун — и оглядывается на Йосано: — Нервный он у вас какой-то, — тихо бурчит он, а потом во весь голос говорит: — Ребята! Чуть-чуть сворачиваемся, давайте. В подвальчик, или, я не знаю… ну, растасуйтесь как-нибудь, здесь дело государственной важности. Просто не верится, что именно он развернул настолько плотную наркоторговую паутину и держит в своих руках половину экономики Партизанска. Уму непостижимо. Либо он прикидывается таким идиотом, либо у него точно есть кто-то под рукой, кто помогает ему в подобных схемах. Так или иначе, авторитетом Гоголь обладает солидным. Потому что одной фразы хватает, чтобы даже те, кто был до этой секунды не в состоянии передвигаться, поднимаются со своих мест, медленно двигаясь в сторону выхода. Двое парней, сидящих рядом с Колей, грустно вздыхают, прихватив с собой ещё парочку самокруток, и, спотыкаясь, тоже улепётывают к подвалам. Когда на весь амбар остаются только они и ещё один пацан, явно видящий тридцать шестой сон с парящими над облаками единорогами, Чуя многозначительно смотрит на мальчика, что даже с места не сдвинулся. — Он мой подручный, — спокойно заявляет Гоголь, закинув руку на детское плечо. — Мне его один мужик года два назад в залог за дозу оставил, да так и не вернулся за пацанёнком. Вот, теперь вместе дела ведём. Он парень неразговорчивый, как вы могли заметить, но смышлёный. — У него вообще язык есть, или ты постарался? — спрашивает Акико, падая в насиженное кресло — Чуя так и остаётся стоять. — Есть, наверное, — как-то вопросительно отвечает Коля, смыв с себя, словно грим, своё клоунское амплуа. — Я не проверял. Но со мной разговаривает, когда настроение есть, так что, я предполагаю, всё у него на месте. Он обводит рукой пустынное пространство, вновь подняв взгляд на капитана. — Всё, считайте допросная. Можете всё, что хотите, спрашивать. В пределах разумного, очевидно. На интимные вопросики я не отвечаю. — Кому ты нужен, — закатывает глаза Чуя, прочистив горло. — В общем… вы же весь город снабжаете товаром? — Мг. — И пригород? — Мг, — серьёзно кивает юноша. — А ты вообще со многими клиентами знаком лично? — Ну, поимённо не назову, — уклончиво качает головой Коля, — но в лицо, так-то, примерно всех знаю, кто кому что передаёт. Не зря же я здесь начальник. У нас, как и в милиции, знать каждого надо. А то разбегутся, товарищ следователь, кто какой дурью замается. Следить приходится. Ну, так, исподтишка подглядывать. А что такое? Кто-то из моих начудил? — Это ещё не факт, — потирает переносицу Накахара. — Но, может, и начудил. У вас здесь особо буйных нет? Пацан вскидывает брови, криво усмехнувшись. Гоголь реагирует почти так же. — А, так Вы про то, что девочку убили? — вспыхивает огонь понимания в полупрозрачном зрачке. — Ярошенко у меня ничего не брал. И друзья его у меня ничего не брали. — А откуда ты про Ярошенко знаешь? — Как же тут не знать, когда такое на слуху. Стыдно было бы даже. — В любом случае, у него в крови ничего наркотического и не найдено, так что мы к тебе не поэтому, — расслабленно подаёт голос Акико. — Так, если не Ярошенко, то кто её ещё убить мог, и причём здесь моя наркота? Гоголь почти кокетливо переводит взгляд с одного следователя на другого, пока ждёт хоть от кого-нибудь ответа. Чуя в это время смотрит в пол, глубоко задумавшись. Сдать сейчас с потрохами дилеру их идею о маньяке было бы чересчур тупо: парень уж чрезмерно говорливый, да и общается много с кем из города. Такому подобные вещи доверять нельзя — они очень быстро выйдут в свет, причём не в самом лучшем их облике. Такой и приврать сверху может исключительно ради шутки и одному ему понятного веселья. Поэтому о серии ему знать не обязательно. А если сказать, что они ищут убийцу Лиловой, и на этом всё? Про второй труп ещё никто пока не заикнулся, так что можно остановиться об этом. В целом, это даже не посчитаешь за враньё: они и впрямь ищут убийцу Лиловой. Правда, одновременно с этим — убийцу ещё одной девушки, но об этом можно и умолчать. — Кто-то другой стоит за этим. Ярошенко невиновен, — в итоге отвечает Накахара. — Но кто, если не он, мы пока не знаем. Поэтому и просим сориентировать. Есть ли кто у тебя в клиентах буйный или особо странный из тех, кто покупал товар примерно в пятнадцатых числах декабря и в первых числах марта? Мальчик с короткими чёрными волосами щурится, выискивая что-то на лице капитана. Йосано уводит взгляд в стену, кажется, поняв намерения начальника. Но если Гоголь что-то и заподозрил, то не подал вида. Потому что показательно замычал, как бы задумавшись, и откинулся затылком на спинку дивана. — Буйных я не замечал. Все обычно меланхоличные, я так бы сказал. Лежат, отдыхают, хорошо проводят время. Но чтобы поубивать — таким тяжёлым не торгуем. Для начала нужно понять, что бы я мог продать вашему потенциальному преступнику. Самый большой и не особо отслеживаемый оборот у нас, конечно, «оксика», так как его пока не запретили, но подобного эффекта от него не добьёшься. Пугают, конечно, что людям может срывать крышу, но на моей памяти такого не было. Потом идёт эфедрон и «витаминки», с ними то же самое. Особенно с последними. Такие могут толкнуть, изнасиловать, но никак не задушить без последствий. Травка, сами понимаете, дело лёгкое, спайсами малолетки балуются, за «снегом» мы особо пристально следим, соли только на руки под присмотром выдаём. Героином и «крокодилом» не торгую из принципа. Но мои люди следят за оборотом, нам лишние смерти и проблемы не нужны — самим выгоднее, чтобы человек прожил как можно дольше и, следовательно, дольше был нашим клиентом. Так что, товарищ следователь, порадовать мне Вас нечем — ни драк, ни поножовщин у нас здесь никто не устраивал. Мы, всё же, культурное заведение. — То есть, ты думаешь, что это не наркоман? — чуть помолчав, спрашивает Накахара. — Нет, может, и наркоман. У кого как что в голове сыграет. Вещества — это, считайте, целая наука. Правда, пока не сильно изученная из этических соображений. На каждого та или иная дурь работает по-разному. Кто-то и от травки отлетает, а кто-то и «крокодила» объевшись будет себе тихенько стонать, пока гангрена ножки забирает. — А ты вообще Лилову знал? — Знал, конечно, — ухмыляется Коля. — Я практически весь город знаю. А теперь и капельку Владивостока — расширяю зону влияния. Девочка симпатичная, в техникуме училась. Моим клиентом не была, если Вам это чем-то поможет. Мальчики за ней ухлёстывали, и не только мальчики, но и хорошие дядечки. Но профурсеткой её назвать нельзя — настоящая скромняга. Правда, мужским вниманием не была обделена. Даже не знаю, почему она с этим Ярошенко таскалась, при таких-то кандидатах. Но, как говориться, любовь зла. А такая чистая, нежная, светлая — самая болючая. Уж Вы мне поверьте, товарищ капитан. Чуя переводит взгляд на Йосано, что возложила подбородок на руку, так же серьёзно глядя на него в ответ. Кажется, в этот момент они оба услышали, с каким хрустом оборвалась их последняя надежда на какой-либо успех. Гоголь по-кошачьи улыбается, демонстрируя аккуратные острые клыки. Малец под его рукой досчитывает пакетики, складывая их все в увесистый металлический чемоданчик. Последующие три дня Чуя помнит мало. Помнит горький дым на языке от бесчисленных выкуренных в окно сигарет. Помнит первые весенние дожди, захлестнувшие Партизанск с головой. Помнит грязный мат Акико и громогласный рёв Доппо, когда они из-за чего-то поцапались все втроём и разошлись по разным углам кабинета до конца рабочего дня. Помнит бесконечные копии результатов экспертиз и наизусть выученные бесполезные показания свидетелей. Помнит жуткую боль в спине от неудобного дивана и глубокие синяки под глазами от недостатка сна и отдыха — у него так и не получилось снять жильё, поэтому он остался ночевать в кабинете. Помнит бубнящего по радио Цоя и песню «Последний герой», строчки из которой так сильно впечатались в память: «Ночь коротка, цель далека Ночью так часто хочется пить Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька Ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить». Слухи о прибывшем в город капитане, которого назначили расследовать последние прогремевшие убийства, разлетелись по всей округе. Чуя не понимал одного: как, блять, так быстро? Слухи были противоречивы: кто-то говорил, что новый следователь — зажравшийся ублюдок, сбежавший из лучшей гостиницы посреди ночи, потому что там, видите ли, он ночевать не может; кто-то говорил, что он слишком молод и некомпетентен, так как зачем-то поехал консультироваться в психушку к самомý доктору Мори; кто-то говорил, что юноша — последнее хамло, чуть не сбившее ребёнка, а кто-то, наоборот, заявлял, что он практически ценой собственной безопасности предотвратил смерть мальчика и остроумно приструнил истеричку. Люди не знали, как относится к последним громким новостям. Но главное — его имя было на слуху. О нём знали. Его обсуждали. Чуя засыпает в ночь на восьмое марта, — главный женский день — после того, как назвал Акико утром идиоткой, с мыслью о том, что, кажется, что-то делает не так. Что-то идёт не так. И даже не что-то — всё, сука, идёт не так. Он в Партизанске уже четыре дня, и с этого момента следствие не сдвинулось ни на миллиметр. Ему крупно прилетит, если он не сделает с этим что-то в ближайшее время. Но что, если всё, мать его, идёт не так, а надежды на то, что они смогут отрыть хоть что-то новое в заученных наизусть текстах, уже не остаётся? Чуя засыпает, укрывшись своим пальто и уткнувшись носом в мягкую обивку. Как раз в этот момент за прикрытым на ночь окном по всей Ленинградской разносится высокий женский крик.