Мною прочитано, с моих слов записано верно

Чуя был уверен, что за свою карьеру следователя насмотрелся такой жести, что удивить его на данный момент практически нереально. И это была чистая правда: его не впечатляли ни выпотрошенные органы, ни вспоротые глотки, ни изнасилования с такими извращениями, что либидо упадёт на месяца два. Он давно привык относиться к своей работе так, как если бы был механиком, разбирающимся в том, почему не работает двигатель у трактора и тот заглох громоздкой тушей посреди поля. Правда, он работал уже с теми тракторами, починить которые не выйдет. Можно только посмотреть, разобраться в проблеме устройства и модернизировать механизм, чтобы и другие тракторы из партии не глохли в посевочный сезон. Для него не было чем-то трудным выезжать на место преступления в совершенно любое время суток и лицезреть любые последствия этих самых преступлений в их первозданном виде — это его непосредственная обязанность. Если бы он возмущался, как делали другие, это было бы подобно тому, как учитель отменяет первый урок, потому что ему лень вставать к восьми. Если бы он отказывался работать с мёртвыми телами, это было бы подобно тому, как флорист отказывается собирать вам букет, потому что боится уколоться о слишком острые шипы роз. Если бы он не переносил жесть, кровь, мерзость, это было бы подобно тому, как врач отворачивается от пациента, когда тот достаёт из гипса сломанную ногу. Чуя ко всему относился спокойно. Он знал, на что подписывается, и выбирал свою работу настолько осознанно, как не выбирает ни механик, ни учитель, ни флорист, ни врач. Его было трудно удивить. Но, как оказалось, далеко не невозможно. Потому что сейчас Накахара стоит на месте, уперев руки в боки, и последние минуты три просто смотрит перед собой, задрав голову. Он просто пытается понять: это вообще, блять, как? Как это вообще, мать его, возможно? Так вообще бывает? Он бездумно щипает себя в третий раз. Как и прошлые две попытки, эта тоже не помогает открыть глаза, уставившись в потрескавшийся потолок участка. Не помогает почувствовать себя лежащим на жёстком диване в кабинете с понимаем, что это всё просто дурной сон. Что, видимо, на фоне стресса у него окончательно потекла крыша, и мозг начал выдумывать такую бессмыслицу. Хер там, блять. Доброе утро. Вокруг продолжают галдеть люди. Плакать, кричать, охать, ахать, причитать, материться, возмущаться. Все на разный лад, давя на уши противным назойливым жужжанием. Вокруг площади выставили весь дежурный пост участка, и теперь сержанты, лейтенанты, прапорщики и даже зелёные курсанты встали в плотное кольцо, предотвращая просачивание волнующейся толпы на огороженную территорию. Дубковский широко машет руками, пытаясь донести какой-то особе, которая, видимо, ещё не посмотрела в центр круга, что центральная площадь перекрыта и ей стоит выбрать другой маршрут на работу. Рюноске шагает по пустому пространству, ловя внимательным взглядом всех нарушителей, и громким властным голосом руководит подчинёнными. Ещё несколько человек регулируют дорожное движение, советуя всем автомобилистам поехать другим путём, избегая Ленинградской. Так или иначе, как бы плотно ни перекрывали милицейские мирным жителям вид на Дом культуры своими широкими спинами, люди всё равно всё видели: высовывались из окон домов, снимали происходящее на старые фотоаппараты, таранили сержантов, чтобы то ли одним глазком посмотреть на настоящее место преступления, то ли просто чтобы показать всё своё возмущение сложившейся ситуацией. Партизанск выл, галдел, кричал. Обычное утро субботы превратилось в настоящий ад. Йосано стоит рядом с Чуей, тоже высоко задрав голову и приставив руку козырьком ко лбу, чтобы защитить глаза от палящего высоко в небе солнца. Спустя три дня проливных дождей весна решила порадовать жительниц города ясной погодой в честь праздника Восьмого марта. Теперь, правда, это звучало как издевательство. К ним медленно подходит Куникида, что последние несколько минут коротал время в тени сосен, и по характерным звукам было ясно, что желудок старшего лейтенанта не был готов к такому… такому. Завтрак Доппо остался на траве, а бледное лицо стало почти зелёным, когда юноша брезгливо утирает рот носовым платком и теперь, не желая повторять своих ошибок, смотрит исключительно в серый асфальт под ногами. Так они и стоят. Три следователя из опергруппы, плечом к плечу, прямо посреди центральной городской площади. Даже ругаться уже не так уж и хочется. А как это вообще?.. Человеческий организм так умеет? Через толпу прорывается невысокий силуэт, мягко расталкивая локтями переговаривающихся мужчин и разбрасываясь вежливыми извинениями в сторону качающих головами старушек. По пути его пытается остановить один особо ответственный гражданин, мол, все стоят, и ты тут стой, малышня наглая. Но юноша резко разворачивается, вырвав свою куртку из крепкой хватки, — на пререкание времени не тратит, целенаправленно продолжив путь к центру. Следующее его препятствие — заметивший нарушителя старший лейтенант Акутагава, что, нахмурившись, движется в его сторону с твёрдым намерением заломить руки и вышвырнуть его отсюда за шиворот. Что, блять, непонятного в выражении «огороженная территория»? Что ж сюда все, как мухи на говно, слетаются? Но стоит неизвестному юноше поднять голову, виновато улыбнувшись строгому командиру, и Рюноске будто что-то вспоминает, закатив глаза. Уже в следующую секунду он действительно хватает мальчишку за шкирку — правда, только для того, чтобы самостоятельно протолкнуть его через толпу и впустить на площадь. Он не обращает внимания ни на возмущённые крики людей о том, какого хера его можно, а нас нельзя, ни на благодарное «спасибо», которое выдыхает юноша, когда замечает три замершие в центре фигуры и вприпрыжку уносится к ним. Акутагава только цокает языком, надвинув фуражку на лоб, и вновь гаркает на уж больно разговорчивого мужчину: он, видите ли, в Городской Администрации работает, а его не пускают непосредственно к зданию. Наконец, достигнув точки назначения, к которой с таким упорством добирался, парень упирается руками в колени, тяжело дыша. Короткие светлые волосы растрепались, с виска скатывается одинокая капля пота, а официальная рубашка съехала набок. Но стоит ему поднять взгляд, чтобы поздороваться со следователями, как его скручивает с новой силой, а и так прыгающий от бега желудок в конце концов находит освобождение. Его рвёт прямо посреди площади, и юноша хрипло кашляет, пытаясь прийти в чувство. Только сейчас, кажется, Чуя выходит из прострации и скептически проходится взглядом по сгорбившейся фигуре рядом с собой. — А это ещё кто? — вскидывает он бровь в сторону Йосано, что так и не оторвала взгляда от будоражащей картины. — Знакомьтесь, товарищ капитан, — сухо говорит она. — Наш следователь-стажёр, Накаджима Ацуши. Похоже, прямиком из академии примчался. — Вовремя ты, конечно, — прыскает Накахара, хотя на обычную ухмылку это не похоже — больше на нервный паралич лица или инсульт. — А, Акико, с праздником. Девушка складывает руки на груди, уставившись на него как на полного идиота. — Спасибо, товарищ капитан. А чего ж только меня? — А кого ещё? Йосано демонстративно оборачивается обратно к Дому культуры, томно вздохнув, и только сейчас до Накахары доходит. Ах, блять, точно. Прямо напротив их участка, в котором днём тряслись стены от очередного скандала в молодой опергруппе, а по ночам в котором коротал часы отбоя старший следователь этой самой опергруппы, располагался Дом культуры и Администрация округа. Все три заведения образовывали своеобразный «партизанский треугольник» — что-то вроде бермудского, но не совсем. Три главных для города здания располагались рядом на главной улице города, и потому ходить мимо них было немного опасно, если вы не законопослушный член партии. Прямо в центре «партизанского треугольника» находилась центральная площадь, хотя её так называли только за глаза. На самом деле она представляла собой большой кусок потрескавшегося асфальта. У громоздкого Дома культуры порос маленький сквер имени Ленина, по факту — несколько десятков посаженных вплотную друг к другу елей. И спиной к Дому культуры, указывая медной тяжёлой рукой на Администрацию и устремив невидящий зоркий взгляд на участок, громоздился памятник «первому» — Владимиру Ильичу. Он здесь был настоящей достопримечательностью: метров пять в высоту, не меньше, гордо стоящий на гранитном постаменте в своём бессменном костюме. Уже позеленела от времени искусная работа мастера, но сам памятник от этого хуже выглядеть не стал. Всё такой же уверенный, мудрый, красивый, как вся идеология Маркса. Но, кажется, на него у безымянного художника нашлись свои планы. Как уже сказано, памятник был высоким. Настолько, что, стоя у гранитной таблички, приходилось откидывать голову назад, чтобы посмотреть на пышные усы Председателя СНК. То есть, его можно было увидеть практически с любой точки Ленинградской, если вид не перекрывали ели сквера. Он был виден из всех окон ближайших домов и великой тройки зданий городской власти. И, самое главное, на него был лучший обзор из окна кабинета молодой оперативной группы. Но забраться на него было невозможно — скользкий, мокрый после недавних дождей, объёмный и гладкий. Да и кто в здравом уме осквернит память несущего святую Октябрьскую революцию карабканьем по постаменту? Как у кого-то может хватить совести для такого? Хватило. И не только совести. И не только для того, чтобы на него залезть. Там, на высоте не меньше пяти метров над землёй, через огромное плечо Вождя перекинуто тело. Свисают с локтя тонкие смуглые ноги в порванных чулках, высоко поднята обнажённая из-за порванной блузы грудь, а голова свисает с медной складки пиджака. Голова держится на добром слове и хлипких шейных позвонках, потому что горло перерезано зверски: торчит из раны хрящ и болтается трахея. Вся эта конструкция выглядит до того неуверенно, будто один сильный порыв ветра — и череп расколется от падения с такой высоты. Но нет. Каким-то магическим образом это всё держится. И даже тело девушки не соскальзывает с пологого плеча. Тут же уместилось несколько чёрных ворон, кровожадно зыркая в сторону аппетитного обеда. Их громкими криками сгоняют ассистенты. Красивое лицо перемазано кровью, тёмные глаза широко распахнуты и смотрят прямо на Чую сверху вниз с неподдельным ужасом, будто это всё его рук дело. Будто это он виноват в том, что с ней произошло. Качается на ветру длинная чёрная коса, развеваются полы фатиновой юбки до колена с кружевными оборками. И самое неприятное: блузка разрезана, а под ней точно так же аккуратно вспорот впалый живот. Толстая кишка чуть заметно топорщится из раны, а вот тонкая… Тонкая кишка для пущей зрелищности перекинута через голову памятника и свисает красноватой гирляндой с медной руки прямо к земле. Матка полностью удалена и лежит у ног Ленина. И, если приглядеться, можно понять, что умершая девушка была беременна, потому что в надутом синеватом пузыре еле заметно фиолетовое тельце ребёнка. Чуя, когда проснулся из-за звонка с дежурки и первым делом выглянул в окно, замер с отодвинутой в сторону занавеской в руке на добрые пять минут. Он просто не мог поверить своим глазам. Он правда сомневался, что подобное возможно. Что это не плод его больного воображения. Но теперь всё было как на ладони. Труп девушки висел на памятнике центральной площади города словно главное украшение на зелёной величественной ёлке. А по пиджаку, словно новогодний дождик, стекали дорожками красные капли бурой крови. Это даже не похоже на убийство. Это напоминает настоящее представление, зрителями которого невольно стали все жители города, так как снять это произведение искусства с его музейного места пока не предоставляется возможным. И теперь сюда сбежались все: и обычные зеваки, услышавшие громкие слухи и желающие посмотреть на такое событие, и обычные прохожие, что правда спокойно шли утром по своим делам и случайно стали свидетелями этой картины. Тошнило практически всех. И первых, и вторых. Поэтому уже спустя полчаса на площади стояла невообразимая вонь. И если в планах безымянного художника было восстановить режим сна всех горожан, то у него это получилось — в семь утра субботы в главный весенний праздник не спал никто. Ещё и символизм такой. В Восьмое марта так показательно убить представительницу прекрасного пола. Звучит словно провокация. — Прости, утром не было времени покупать тебе букет, — тяжело вздыхает Чуя. — Ничего, переживу, — отмахивается Акико так, будто такая неприятность во вселенском масштабе не значит ничего. Хотя, по правде говоря, так и есть. Хотя бы по сравнению с тем, какую неприятность они сейчас оба лицезреют. — Зато тебе вон какую розочку поставили. — С чего вдруг мне? — Ты же у нас теперь личность знаменитая. — С каких пор? — Со второго дня пребывания в городе, товарищ капитан. Тебя наш маньяк, походу, тоже за женщину принял. Эвоно как на свидание зовёт. Он хмурится, передёрнув плечами, и быстрым шагом направляется ближе к памятнику, оставив и Йосано, и её противные намёки за спиной. Он не хочет об этом думать. Точно не сейчас. У подножья постамента толпятся санитары лаборатории с полароидными фотоаппаратами, а между них, задрав голову почти в такой же позе, как Накахара несколько секунд назад, замерла Хигучи в своём бессменном халате. Девушка как заворожённая смотрит на всю эту конструкцию, чуть приоткрыв рот и одними губами шепча себе под нос немые проклятия. Именно к ней и направляется старший следователь, сложив руки на груди. — Что скажешь, дорогая? — Слов много, цензурных — ни одного, — качает головой Ичиё. — Мои всё отфоткали и задокументировали, так что, в принципе, мы наконец-то можем её отсюда снимать… — Ну так пусть снимают скорее. Её нельзя здесь оставлять надолго. Люди и так сейчас бунт поднимут. — Мг, снимайте, как же. Я пожарку вызвала, сейчас подъедут со своей лестницей — и снимем. Там уже осмотрю и смогу что-то сказать. Пока… пока я в ахуе, товарищ капитан. Ребёнка сейчас упакуем и отнесём Рембо. Пусть он с ним развлекается, а мне ещё рожать когда-нибудь. Эту снимут, и я с ней поговорю. А Вы пока территорией займитесь. Мне нужно время. И на работу, и чтобы в себя прийти. — Ага, — тяжело вздыхает Накахара, коротко кивнув. — С праздником, кстати. — Хватит измываться. Иди осматривай. Ну, он и пошёл. Правда, насчёт поздравления он ни капли не измывался. Поздравил бы в любом случае. Просто сложилось всё так… по-уродски. Вернувшись к трём следователям, застывшим не хуже любого памятника, Чуя упирает руки в боки, чуть помолчав. По правде сказать, действовать сейчас хладнокровно и по протоколу даётся сложно. Все вокруг бродят словно в прострации, работая больше по инерции. На всю команду участка навалилась тяжёлая тень шока. Никому не верилось, что это всё происходит взаправду. Во-первых, что у кого-то действительно нашлось столько фантазии, чтобы так по-вандальски измываться над несчастной девушкой, а во-вторых, что кто-то смог совершить столь зверское преступление прямо напротив милицейского участка, в самом центре «партизанского треугольника». Накахара ни грамма не сомневается, что теперь авторитет милиции в глазах горожан будет почти фатально подорван. А ещё в том, что теперь утаить их гипотезу о действующем маньяке будет невозможно. Люди уже связали это убийство с двумя другими, судя по перешёптываниям за спинами. И теперь Чуя сомневается, что слухи так уж далеки от истины. — Что у нас со свидетелями? — спрашивает он у всех, одновременно обращаясь ни к кому. — Есть хоть кто-нибудь? — Свидетели — вон, целая площадь, — обводит пальцем Куникида всю облепившую их по кругу живую стену из тел. — Можете любого выцепить и допрашивать, они Вам много чего интересного расскажут. — Нет, столько мне не нужно. Важно сейчас найти первых, кто застал эту живопись во всей красе. И ещё стоит обойти все дома вокруг и допросить дежурных сегодняшней ночи. Я ни за что не поверю, что никто ничего не видел. — Вообще-то наш главный свидетель сейчас стоит перед нами, — складывает руки на груди Акико, с вызовом вскинув бровь на чужой непонимающий взгляд. — Вы же у нас, товарищ капитан, прямо напротив места преступления обосновались. И как, видели что-нибудь? Очевидно, девушка намекает на то, что сам Накахара ночует в участке, — она никогда не упускала возможности поиздеваться над ним за это, но ожидаемой бурной реакции на свои подколы так и не получала. Но здесь она права. Сам Чуя провёл сегодняшнюю ночь ровно напротив окна, что выходит непосредственно на памятник. И видел ли он что-нибудь? Да ничерта. Он не помнит, во сколько уснул. Не помнит даже то, во сколько примерно улёгся спать. Помнит только то, что долго думал, глядя в трещины на чёрной коже обивки дивана. Помнит скрип качающейся из-за сквозняка двери и тихое раздражающее тиканье часов прямо на ухо. Но он абсолютно ничего не слышал и, как назло, именно в эту ночь не поднялся ни разу, чтобы выкурить очередную сигарету в распахнутую оконную створку. Компрометирующе, Чуя спорить не будет. Но и стыдиться такого расклада тоже не собирается. Поэтому смело сталкивается взглядом с двумя острыми штырями, вскинув подбородок. — Начинаем осмотр всей территории, — громко объявляет он, заставив уткнувших глаза в асфальт милицейских поднять головы и навострить уши, чтобы дословно услышать наставления руководителя. — Двигаемся от периферии к центру. Дежурному отделу разделиться: пятнадцать сотрудников остаются на охране местности и допросе очевидцев, остальных задействовать непосредственно в осмотре. Организуйте мне коридор, через который сможет проехать пожарная машина, чтобы наконец снять тело. Ассистенты снимают каждый миллиметр, а не экономят плёнку, а эксперты занимаются трупом. Задачи поставлены, к выполнению приступить. За красной лентой начинается волнение, словно море зашумело от резко дунувшего ветра. Загалдели громче всегда знающие и видящие больше всех старушки, как только услышали, что их наконец-то выслушают какие-нибудь молоденькие сержантики. Наоборот, заспешили по делам случайные зеваки, не желающие пересекаться со служителями правопорядка. Столпились у серьёзного Акутагавы козырьки, чтобы распределиться по ролям. — Ты, — Накахара указывает пальцем на ухмыльнувшуюся Йосано, — идёшь за мной на осмотр, а вы… Он ещё раз проходится взглядом по парню, сделавшему шаг в сторону от собственной лужи с не до конца переваренным завтраком. Младший лейтенант Ацуши оказался почти подростком — старше Чуя увидеть и не надеялся, но уж больно детские черты лица тоже не вселяли особых надежд. С причёской у парня было плохо: то ли ветер, то ли парикмахеры хорошо так поиздевались над несчастным мальцом, и теперь светлая копна волос стояла на голове колом. Подмышкой зажаты планшетки и папки — сорвался с академии, причём с пары так первой. Знакомый учебник по уголовному праву за третий курс целомудренно прижат к груди, словно конституция. Но спину расправил, подбородок задрал, блаженно глядя на старшего. Синие большие глаза полны уверенности и желания проявить себя, чтобы понравиться новому начальству и наконец показать свои умения во всей красе. Мда. По одёжке не судят, конечно… но кадр тот ещё. У Чуи и так проблем и в голове, и на голове хватает, а тут ещё один персонаж, усевшийся на шею и свесивший с неё ножки. Хотя после висящего на плече Ленина трупа это даже не похоже на метафору. — А вы оба идёте с людьми разбираться, — заканчивает Чуя, устало выдохнув. — Послушайте, что они там себе думают. И найдите мне свидетелей. Хоть каких-нибудь, мать его. — Есть, товарищ капитан! — звонко чеканит Накаджима, немного придурковато, но мило улыбнувшись, и Куникида берёт его за локоть, отворачивая в нужном направлении. — Ага, вперёд и с песней. Акико на прощание награждает старшего лейтенанта дружеским прикосновением к плечу, растянув губы в сострадающей улыбке, — работу на них Чуя навесил грязную, хотя это, конечно, как посмотреть. Накахара прослеживает это движение взглядом, тихо хмыкнув себе под нос. И почему эти двое при нём ведут себя настолько отстранённо, будто Доппо не самый частый гость в апартаментах девушки в послесменный час? Или боятся, что он узнает об их маленьком секрете и всё растреплет благоверной Куникиды? Жаль, конечно, их разочаровывать, но Чуя ещё с первой встречи всё понял. Да и лезть в чужие служебные романы он ни за что не собирался: рабочему процессу это не мешает? Никак нет. А то, кто с кем спит, — уже не его забота. Правда, даже странно, что сейчас ни Куникида, ни Йосано не повозмущались возложенным на них задачам. Ладно этот Ацуши, ему здесь вообще, похоже, больше всех надо. Но с этими двумя Чуя конкретно так вчера поругался. А сегодняшнее спокойствие Акико для него вообще было загадкой: вчера они не повыцарапывали друг другу глаза только потому, что Доппо встал между ними, широко растопырив руки, и ещё почти получил от обоих сверху. Накахара ожидал, что и сегодня они будут вести себя так же максимально отстранённо и холодно, как и всегда. Но, видимо, навалившийся траур прижал собственное достоинство и гордость, заставив установить небольшой штиль. — Признайтесь, товарищ капитан, что просто хотите провести со мной больше времени, поэтому уводите с собой, — нахально ухмыляется девушка, перекинув волосы на другую сторону. — Нет, просто этих двух рвёт от одного вида, а ты, я смотрю, в детстве помогала бабушке куриные головы отрубать. Поэтому придётся с тобой по локоть в крови копаться. Шуруй за перчатками к Хигучи, чтобы под твоим красным маникюром не набралось чего-нибудь более противного красного. Чуя мало понимает, как работать с такой огромной командой. Он на руководящей должности всего полгода, и потому ещё не до конца разобрался с управлением в этой огромной вседавящей машине капитанства. Не то чтобы его это сильно смущало, но каким образом привести в чувство более полусотни человек, находящихся в конкретной подавленности, и заставить их шевелиться — для него такой же вопрос, как и для всех остальных вокруг. Поэтому он выбирает самый простой и эффективный: начать с себя и на своём примере показать, насколько сейчас важна холодность рассудка. Когда на тебя равняется столько людей, показать свои собственные бурлящие внутри эмоции просто непозволительно. А ещё не стоит забывать, что по сей день его оценивает абсолютно каждый человек, узнающий в нём обсуждаемого следователя. Поэтому юноша игнорирует припекающее где-то в височной доле чувство от одного взгляда на злосчастный памятник и первым натягивает медицинские перчатки поверх кожаных, двинувшись к собственному сектору. Акико остаётся только отряхнуть полы юбки и двинуться следом. Первые двадцать минут уходят на координацию телодвижений в пространстве и общий осмотр асфальта. Ассистенты снимают каждое пятнышко, хоть отдалённо походящее на каплю крови, сержанты почти ползают по ступеням, осматривая каждый сантиметр выделенного участка, но пока не находят ничего стоящего. Но это только пока они на периферии — Накахара уверен, что чем ближе к центру, тем херовей виды. Даже Акико пыхтит, заколов волосы в пучок и настойчиво выискивая любые следы. Вскоре подъезжает пожарная машина, останавливаясь в выделенном коридоре. Людей вокруг становится больше: все же хотят увидеть, как они собираются снимать этот шедевр оттуда? Водитель глядит на экспозицию из лобового с неприкрытым ртом и таким же неприкрытым шоком, видимо, сражаясь с желанием повторить судьбу Накаджимы. Осуждать его за это никто не будет — проще пересчитать тех, кого не рвало, чем тех, кого наоборот. Дежурный пожарный, вызванный по обычному вызову, долго чесал репу, выслушивая километровые речи Хигучи о том, как снять тело так, чтобы всё оставить в первозданном виде. И если кто-то уронит… что ж, тогда на несколько трупов станет больше. И в этой угрозе криминалистки никто даже не думал сомневаться. На подмогу вызвались пара юношей, держащих лестницу, и ещё трое милицейских, помогающих с транспортировкой. Ичиё командовала всем процессом снизу, широко жестикулируя руками и иногда не очень цензурно намекая, что почти отрубленную голову надо придерживать, блять, чтобы не укатилась. Сопровождалось всё это действо высунутыми из окон лицами, охами и ахами хватающихся за сердце старух и отборным матом со стороны пожарного. И спустя пятнадцать минут борьбы тело юной особы наконец оказалось на земле в крепких объятиях Хигучи. С органами так не церемонились — просто поскидывали вниз, и те с противным хлюпаньем ударились об асфальт. Ещё парочку самых стойких зевак вывернуло от одного только звука. Но теперь памятник стоял почти как новенький. Конечно, если не считать кроваво-красные липкие дорожки на зеленоватой меди, — уборкой займутся позже, так как неплохо было бы осмотреть сам монумент на предмет отпечатков пальцев. Пожарный чертыхнулся себе под нос, выбрасывая теперь бесполезные перчатки, и сплюнул под ноги, запрыгнув на ступеньку. Машина укатилась вдаль только после вежливого напоминания, что через часа два нужно будет подъехать снова. Пока Хигучи творила магию с телом, Йосано и Чуя стояли под одной из елей, уперевшись одинаковыми задумчивыми взглядами в большой забрызганный кровью круг на траве. Блестящие гранатовые капли повисли на ещё по-весеннему жухлых стеблях, а остальная жидкость впиталась в землю, не оставив и шанса на исследование. — Очень похоже на место совершения преступления, — бормочет Накахара, оглядываясь по сторонам: закуток, в котором они стоят, находится совсем рядом с главным входом в Дом культуры и хорошо осматривается из окон первого этажа. Зато со стороны участка и Администрации неплохо прикрыт стволами и другой растительностью. С этого места Чуя не видит окон их кабинета — значит и из окон кабинета это место было не видно. — Вы думаете, он убил её прямо здесь? — недоверчиво вскидывает брови Йосано. — Вы же в курсе, что расчленения практически всегда происходят в помещениях и только потом доставляются злоумышленниками на место обнаружения? — Да, — кивает Чуя. — Но здесь он не пилил кости. То, что мы видим на жертве, вполне можно было сделать и тут. К тому же, слишком много крови. Тело истекало ей прямо здесь. Он закидывал на памятник ещё совсем свежий труп — отсюда и кровавые дорожки на нём. Если бы убийство было совершено в другом месте, а сюда доставлено, то кровь бы вытекла как минимум в дороге. А здесь ему нужен был эффект зрелищности, для которого и потребовалась такая кровавая расправа. — Но это же уму непостижимо, не находите? Как бы он мог убить её прямо здесь? Тут же всё как на ладони. Это огромная опасность для него, даже пусть и ночью. Думаете, он специально привёл сюда девушку? Почему она тогда не сопротивлялась? — Не знаю, — цедит сквозь зубы Накахара, поднявшись с корточек. — Но факт есть факт: этот изворотливый ублюдок сделал это прямо здесь. Пока девушка придирчиво оглядывает площадь ещё раз, что-то прикидывая в голове, — Чуе кажется, что примерное количество крови — по плечу старшего следователя три раза аккуратно стучат. Тот дёргается, от неожиданности чуть не заехав подкравшемуся сзади уроду по лицу локтем, и резко оборачивается, коротко выдохнув от облегчения. — Товарищ капитан, — словно пионер на поднятии знамени, произносит Ацуши, нервно улыбнувшись. И как он только здесь материализовался? Как нашёл? Накахаре даже жалко его на мгновение становится. Такой уже исполнительный, ответственный и уважительный, что аж смешно. Но не по-злому, конечно. По-доброму и тепло. — Чего тебе, маленький? — Я всех опросил, — гордо вскидывает подбородок студент на удивление в голубых глазах напротив и беззвучный смешок со стороны Акико. — Прям всех? — Ну, я пробежал, спросил… Ох ты ж. Надо попросить его место на груди освободить, чтобы орден за оперативность повесить. — И что сказали? — Пиздец… ой, — парниша быстро смыкает губы, помотав головой в разные стороны, — то есть, я имел в виду… они обескуражены. — Ого, — всё же не остаётся в стороне Йосано, — прям все? — По большей части да. Но зато я выяснил, кто самый первый увидел происшествие. — И это всё пока я… — Да, — для себя увидев в чужой реакции одобрение, улыбается во все тридцать два Ацуши, выровнявшись по струночке. — Стараюсь. Ух ты. Ну обнять и плакать, укладывать с собой в постель, добавлять в чай вместо сахара и по головке гладить. Такой уже нежнейший. Придурковатый, правда, но кто не без греха. У Акико, к примеру, вообще одни грехи в характеристике — и ничего, терпим как-то. — И кто же первый? — Одна пожилая женщина, жительница дома напротив. Она рано утром свою собаку выгуливает, около пяти. И вот, увидела и сразу в участок ринулась. Но пока ничего более конкретного не нарыл. Думаю, первых десять очевидцев стоит отвезти в участок, правильно? Можно я этим займусь? Горящие синие глаза смотрят с неподдельной мольбой. Ей-богу, будто в академии настолько скучно, что мальцу просто некуда вымещать свой бесконечный запал. Так и прёт молодым духом и желанием, несвойственным ни одному оперативнику со стажем больше года. Но про «отвезти» это, конечно, сильно сказано. Чуя кидает многозначительный взгляд на участок, расположившийся буквально в сотне метров, и прочищает горло. — Иди бабушек через дорогу переведи к точке назначения, а то придётся минивэн организовывать. А что, не дойдут твои очевидицы? Расположи их в допросной и попробуй поболтать под протокол. С протоколом ты, надеюсь… — Конечно, всё будет в лучшем виде! Можете на меня положиться! Еле сдержавшись, чтобы не кинуться опешившему Накахаре на шею, радостно восклицает Ацуши, шарахнув веткой ели по белобрысой макушке и не обратив на это никакого внимания. Чуе остаётся только проводить его поражённым взглядом, почесав затылок. У него там пропеллер где-то, что ли? Как он вообще функционируют рядом со вдумчивым и медлительным Доппо? — Он у вас контуженный, что ли? — оборачивается через плечо юноша, опустив руки в карманы пальто. — Да нет, просто дружелюбный и до невыносимого трудолюбивый, — отмахивается Акико. — Очень хочет быть следователем. Да и в городе его много кто знает. — У вас такой город, что уже даже меня много кто здесь знает. — Но он-то у всех на хорошем счету, в отличие от некоторых. Помогает старшим, раньше детям уроки домашние давал, подрабатывал. Короче, человек с настолько чистой характеристикой, что аж не верится. Мне иногда кажется, что его американцы к нам в тыл подкинули, чтобы следить. Или инопланетяне. Хотя, считайте, одно и то же. — На одном желании быть следователем далеко не уедешь, — отряхивает руки Накахара. — Да, Йосано? — Идите к ассистентам, товарищ капитан. Чтобы лужу эту отфотографировали. Ещё спустя пятнадцать минут, когда толпа старушек во главе с одухотворённым Накаджимой проследовала к участку, а толпа вокруг площади ещё немного разошлась, голос подал один старшина из дежурного отдела. Он гордо встряхнул в руке находку — кожаную перчатку, перемазанную кровью. В ту же секунду вокруг него образовалось небольшое кольцо из хлопающих глазами козырьков. Как оказалось, единственную на данный момент улику парень нашёл под одной из сосен, непримечательно валяющейся в грязи. Подождав, пока находку отснимут и поместят в прозрачный пакет, Чуя хлопнул по плечу лыбящегося милиционера и потащил её прямиком к Хигучи, что всё ещё сидела на площади над кровавым месивом перед собой. — Ого! — аккуратно прихватив пакет двумя пальцами, чтобы не измазать тот кровью на своих ладонях, девушка с удивлением рассматривает его содержимое и поднимает взгляд на следователя. — Это ж улика. Я такого не видела уже месяца два. Уж не знаю, кто из нас родился под счастливой звездой, но это определённо подарок судьбы. Гин от счастья приступ словит — у неё наконец-то есть работа. — Судьба тут не при чём, — осаждает Накахара. — Очевидно, такой подарок нам оставил сам преступник. Причём намеренно. Не знаю, с какой целью, но полностью брать его в расчёт нельзя. — Почему сразу намеренно? — хмурится Йосано. На самом деле, Чуя иногда даже благодарен её скептицизму по отношению к каждому его предположению. Так, пока будешь всё разъяснять на пальцах скандальной дамочке, сам поразмышляешь более широко. Вот, к примеру, как сейчас. — Он всегда действует очень аккуратно. Что с прошлыми двумя жертвами, что с этой. По поводу первого убийства говорить точно трудно, но насчёт двух последних его схема более-менее разборчива. Он всегда действует провокационно, открыто, но в рамках приличия. То есть, не прям средь бела дня, но в любом случае так, словно ходит по лезвию ножа — на грани срыва, положившись на простую удачу. Он вёл Лилову вдоль улицы прямо мимо выходящих на неё окон в не самый поздний час. Даже простой курильщик, вышедший перед сном на балкон выкурить пару-тройку сигарет, мог стать потенциальным свидетелем. Тем не менее, каким-то образом этого не произошло. И сейчас, несмотря на то, что преступление было совершено в самой просматриваемой точке города, на данный момент мы не имеем ни одного свидетеля. Я очень верю, что опрос очевидцев и обход квартир хоть как-то изменит ситуацию. Но пока верится с трудом. Он играет с огнём, но одновременно не оставляет следов. Всё, что мы имеем на данный момент, — след от ботинка и эта перчатка. Такой человек не стал бы настолько наплевательски относиться к подобному вещдоку. А значит, он оставил её либо намеренно, чтобы сбить следствие с толку, либо из наплевательского отношения к самой улике, и в таком случае он уверен, что эта перчатка нам ничем не поможет, а значит, он вполне может себе позволить её здесь кинуть. — Притормозим, — выставляет руки вперёд девушка. — А какого чёрта мы уже рассматриваем это убийство в связи с прошлыми? Мы можем говорить об этом между собой, но пока у нас нет доказательств, привязывающих это дело к двум другим. — Ну, вообще-то… — откашливается Хигучи, привлекая внимание обоих, и аккуратно убирает чёрные волосы с шеи трупа, открыв вид на затылок. Акико склоняется ниже, прищурившись и будто не веря, а Накахара лишь упирается взглядом в маленькое красное пятно на смуглой коже девушки. Обугленная ткань с рваными краями разошлась в стороны, образовав ровный круг, и в его центре чёрными вкраплениями прослеживаются маленькие крупицы пепла. Метка. Третья метка подряд. — Это… — Стопроцентно утверждать не могу, конечно, — тут же отзывается Ичиё на сдавленный сип Йосано. — Не забываем, девочки, что я выезжающий эксперт, работающий без какой-либо аппаратуры и за краткий промежуток времени, так что все мои слова можно смело делить на два — если не доверяете моему опыту, конечно. Но я вижу здесь явный ожог от сигареты. Совсем новый, судя по тому, что даже не успела образоваться корка. Чуя смотрит себе под ноги, шаркнув носком ботинка по асфальту. На самом деле, всё было очень даже прозрачно. Даже он сам, размышляя об этой ситуации, будто подсознательно соотносил образ их маньяка и этой жертвы. По-другому картинка не складывалась, словно никто другой бы не смог совершить подобное. Но одно дело — думать об этом сам себе, а другое дело — видеть явное подтверждение своим предположениям. В любом другом случае это было бы приятно, ведь он оказался прав. Но в этом случае он больше жизни хотел, чтобы в этот раз он конкретно проебался. Теперь никаких сомнений быть не может. Мы имеем дело с одним маньяком. Причём очень циничным, расчётливым, самоуверенным и продуманным маньяком. Который прекрасно знает, что его ищут. И который делает всё, чтобы показать, что у них это ни за что не выйдет. — В общем, теперь косвенная улика стала вполне конкретным почерком, — заключает Ичиё. — Конкретно об этом уже будем говорить с Рембо, но пока прогноз таков. Можно смело сводить эти три убийства в одно дело. Теперь у вас одна проблема вместо трёх — разве это не хорошо? — Ага, просто ахуительно, — совсем без энтузиазма бурчит себе под нос Йосано, чиркнув перед сигаретой во рту спичкой. Уже через секунду её бесцеремонно ворует Накахара, тут же получив ощутимый удар по рёбрам — ела бы побольше, а то уж слишком острые у неё локти. — Ладно, а по перчатке что можешь сказать? — долго затягивается Чуя. Горло сводит знакомой судорогой от одной ассоциации, но он это максимально игнорирует. Без никотина его совсем скоро вырвет. — По перчатке всё просто. Она явно женская. — С чего такая уверенность? — А вот с чего, — блондинка гордо приподнимает безвольную левую кисть трупа, продемонстрировав поражённым глазам следователей точно такую же перчатку на жертве. И тут же улыбнулась — видно, она обожает видеть на чужих лицах удивление. Для неё это своего рода восхищение самой собой. — Перчатка правая, на девушке левая, визуально они идентичны, и дурак поймёт, что это одна пара. Преступник стянул её с трупа и надел сам, наверное, чтобы не оставить отпечатков и не замарать руки. Это ещё больше подтверждает теорию со связью этих убийств: убийца Лиловой тоже правша. Да, большая часть населения правши, но это всё равно хороший довод. Зато, раз перчатка женская, мы можем с лёгкостью определить телосложение нашего искомого. Жирный амбал с пальцами-сардельками не смог бы такую натянуть на свои грабли. Кожа не тянется так, как трикотажные перчатки. Руки у него аккуратные. — Ты смотри, товарищ капитан, — ухмыляется Йосано. — Прям как у тебя. Не хочешь померить? Вдруг подойдёт. Так ты ещё и прям напротив места преступления живёшь и ничего не видел, не слышал. Алиби-то у тебя есть? Вдруг маньяк ближе, чем мы думаем? — Спал я, блять, говорю же, — огрызается Чуя. — Всю ночь просто спал? Ну и скучная же у тебя личная жизнь, товарищ капитан. — Ладно, давайте без этого, — массирует виски Ичиё, капризно сведя светлые брови к переносице. — У меня праздник сегодня, а вы мне настроение портите. И не засоряйте мне мой трудящийся не покладая рук мозг, иначе загнётся ваше следствие за считанные сутки. Давайте я вам выкладываю всё, что пока выяснила, а вы дальше сами с этим разбирайтесь. И с личной жизнью, и с перчатками. Так вот. Жертве что-то около двадцати пяти, может быть младше. Судя по цвету кожи и характерным особенностям внешности, я склоняюсь к тому, что не русская. Из видимых на данный момент повреждений я вижу продольный разрез брюшной полости. Погружение лезвия около четырёх сантиметров. Повреждён мочевой пузырь, задет аппендикс и толстая кишка. Тонкая изъята из тела насильственным путём. Из-за того, что девушка была беременна, пусть и на ранних сроках, матка была расширена и тоже попала под лезвие. Насильственно удалена и изъята. Глубокий порез на шее, повреждена сонная артерия, трахея и пищевод. На этом из внешних повреждений всё. Я могу предположить, что умерла она от потери крови вследствие повреждения сонной артерии, как это было с первой неопознанной жертвой. А всё остальное с ней сотворили уже после смерти. Умерла она примерно семь часов назад. То есть, около двенадцати ночи. Может, чуть раньше, но вряд ли позже, так как появились бы первичные трупные пятна, а эта совсем новенькая, хоть сейчас на выставку. А такую надо бы на выставку народного хозяйства. — А что насчёт следов изнасилования? — спрашивает Накахара. — Ну нет, нет, вряд ли, — качает головой Ичиё. — Её даже не трогали. Нет, то есть, её много где трогали, но там не трогали. Опять же, Рембо посмотрит всё получше, но лично я версию с изнасилованием отвергаю. — Какой у нас избирательный джентельмен, — совсем не весело усмехается Акико, прислонившись плечом к гранитному постаменту. — Эта ему нравится, а эта не нравится. Во рту всё равно надо всё проверить на наличие остатков спермы. Мало ли, насколько больной этот ублюдок. — Ах да, насчёт больных, — поднимается на ноги Хигучи, отряхнув полы белого халата и наконец стянув с рук окровавленные перчатки. — Если вы спросите меня о мотиве, то я вам отвечу довольно односложно: демонстрация. Причём неприкрытая. Уж не знаю, к кому именно она обращена: ко всем горожанам, по типу «ходите бойтесь меня, завтра такое случится с вашей дочерью», или к нам, что-то вроде «гори ваше следствие в огне октября великой революции». Но мне кажется, здесь всё более прозрачно. Она многозначительно смотрит на старшего следователя, показательно вскинув бровь. Абсолютно так же с другой стороны на него смотрит Йосано, к тому же провокационно ухмыльнувшись уголком губы. Чуя игнорирует оба этих взгляда, рассматривая изувеченное тело у своих ног. И почему женщины все как одна такие коварные? И это в честь них отмечают такой прекрасный праздник весны? Противное чувство в височной доле засвербило с новой силой. Голова трещит так, что приходится крепко сжать руки в кулаки, чтобы не выдать этого мимикой. Он тушит сигарету об асфальт, оставив окурок в кармане пальто, и протирает лицо рукой, стараясь не поднимать взгляд. Он не хочет допускать такой мысли. Он не хочет даже думать в эту сторону. Жаль, что все вокруг не настолько тупые, чтобы не прийти к такому же выводу, что и он. Но кажется, стоит озвучить этот вывод вслух — и что-то разобьётся с громким треском хрусталя, хрустнут оборванные электрические провода. Осколки вопьются в кожу, содрав её и оставив юношу обнажённым без своей оболочки, а электричество ударит разрядом молнии, подкоптив голую плоть. И Хигучи, и Йосано, и Чуя, и, кажется, даже изувеченная девушка с замыленными безжизненными глазами знают, кому посвящена эта экспозиция. Новому приезжему следователю, что успел за четыре дня прославиться на весь Партизанск. Капитану с практически идеальной характеристикой без единого глухаря в личном деле, что приехал найти маньяка, орудующего в городе уже два месяца. И маньяк не смог не усмехнуться его жалким попыткам, наглядно показав, кто на самом деле хозяин этого города. Чуя бы пожалел несчастного оперативника, не успевшего толком сделать ничего плохого. Если бы сам не был тем самым приезжим следователем из Владивостока, так показательно опущенным лицом в грязь. — И почему именно в восьмое марта? — практически беззвучно выдыхает себе под нос он. — Так может реально с женщиной спутал? — разводит руками Йосано. — Вы смотрите, я могу посоветовать очень хорошую парикмахерскую, Вы зря отказываетесь. — Ту, где тебе этот пиздец на голове сделали? Нет, спасибо, обойдусь. Я очень рад, что у тебя в честь праздника такое хорошее настроение, сарказм аж в рот не помещается — всё время вылетает. Но ты такими темпами безработной останешься, юмористка. — Товарищ капитан, — подходит вдруг Акутагава, кинув короткий взгляд на тело на земле и тут же отвернувшись. — Накаджима просил передать, что убитую опознали. — Кто? — удивляется Чуя. — Её муж. Первая очевидица рассказала, что видела, как он тоже пришёл на крики, увидел её и сразу узнал. На самом деле девушку опознал много кто из толпы, но самым достоверным будет считаться голос мужа. В общем, по показаниям, её зовут Вишнякова Эльза, двадцать пять лет. Её муж Ворончак Данко. — Цыгане походу, — закатывает глаза Акико. — А сам муж её сейчас где? — обрывает её одним движением руки Накахара. — Хер его знает. Говорят, он увидел, зарыдал и куда-то ушёл. Куда именно — никто сказать не может. Да уж, муж так муж, объелся груш. — Найди мне адрес этой Эльзы, — вдруг резко становится серьёзным Чуя, — или пусть Накаджима попробует выяснить его у очевидцев, если они осведомлены о таком. И обойдите с дежурным ещё раз всю территорию, только теперь от центра к периферии. Охрану не снимайте до вечера. Там скоро должна подойти Гин, а после неё приедет пожарка, чтобы это всё убрать. Услышав имя сестры, Рюноске только сильнее расправляет плечи, вскинув руку козырьком ко лбу. — Будет сделано, товарищ капитан. Разрешите удалиться. — Разрешаю. Так, — потакая медленно раскручивающимся в голове шестерёнкам, Накахара оборачивается обратно к девушкам, стараясь сделать всё как можно быстрее и наконец покинуть этот круг ада, огороженный красной лентой. — Хигучи, спасибо за консультацию и работу. Распорядись, чтобы тело доставили к Рембо и позови сюда Акутагаву, чтобы она разобралась с памятником. Когда примерно будет готово заключение? — К завтрашнему утру, если Вам очень нужна оперативность, — вновь опускается на корточки девушка, поправив растрёпанную ветром аккуратную причёску. — Свои анализы я соберу уже в лаборатории и подготовлю к вечеру, а насчёт остальных отвечать не могу, у них работы раз в десять больше. Но я передам, чтобы не тянули кота за хвост. — Прекрасно, спасибо. Йосано? — Чё? — Через плечо, — каламбур вышел, конечно, неосознанно, но прекрасно описал сложившуюся ситуацию. — На тебя возлагаю ответственную задачу: проконтролировать работу дежурного на территории и составить следовую картину по окончании. Хотя бы минимальную, потом оцифруют снимки и я сам это всё укомплектую и прикреплю к делу. Поговори потом с Акутагавой, чтобы не медлил с распределением и отправил своих по домам в округе, и посмотри, что там у Куникиды с Накаджимой. Разработку маршрута Лиловой можем пока отложить, все силы должны быть брошены на расследование последнего убийства. И это касается не только оперативного отдела. — А Вы что? — хмурится лейтенант, пройдясь по нему взглядом снизу вверх. — А я отчаливаю. — Ох, чтоб ты хоть раз посидел, как человек. Вот когда надо работать — Вам лишь бы на машинке покататься, посмотреть красоты партизанские. Ещё не устали развлекаться? — Смешно и неудобно, товарищ Йосано. Они медленным шагом движутся в сторону улицы, оба опустив руки в карманы пальто. Вечно холодный ветер пробирает до дрожи, а удивительно жаркое солнце припекает макушку, создавая неприятный контраст. Что-то вроде того, когда погружаешься в холодную воду во время невыносимой жары: первые секунды тело чувствует облегчение от долгожданной прохлады, но уже в следующее мгновение становится хреново от резкого перепада температур. С приходом марта светать стало рано, и к девяти утра солнце уже беспощадно давило только было повисшие ночью сосульки, выжимая по капле из хрупких льдинок. Орут усевшиеся на елях галки. Одна уместилась прямо на плечо памятника и склонила голову набок, контролируя слоняющихся по округе милицейских. Те ответственно уткнули носы в землю, высматривая каждый криво лежащий камушек. Щёлкают затворы фотоаппаратов в закутке у Администрации, шуршат пакеты, в которые совсем скоро упакуют безжизненное тело. Толпа за пределами территории разошлась, когда представление кончилось, и только парочка подростков скромно топтались у самого края, изворачивая шеи, лишь бы увидеть за спиной тёти в белом халате хоть краешек окровавленной юбки. Люди, словно сплетни, разлетелись по городу, чтобы срочно оповестить всех о случившемся раньше, чем это сделает городская газета. И теперь центральная площадь выглядела до неудобного мёртвой — такой, какой была всегда, когда ничего не происходило. Даже уселась на бордюр чуть поодаль чья-то бабушка, на глазах у милиции торгуя букетами тюльпанов без какой-либо лицензии. Чуя ни разу не обернулся к постаменту. Он лишь надеется, что, когда в следующий раз подъедет к участку, памятник будет уже убран. А иначе окровавленный зеленоватый силуэт Вождя ещё долго будет преследовать его в кошмарах. — Я еду поговорить с семьёй. С мужем, если удастся застать его живым, в сознании и, при лучшем раскладе, трезвым. Такое потрясение человек пережил. — Надеюсь, в цыганском таборе Вас примут, как родного. — Несмотря на праздник, я всё ещё не отказываюсь от своих слов. Ты всё ещё большая идиотка. Он перекидывает через голову красную ленту, для себя сделав вывод, что терпеть не может красный.

***

Чуя всё ещё очень плохо ориентируется в этом городе. Казалось бы — Партизанск по размерам не больше пары районов во Владивостоке. Есть центральная улица, от которой берут начало все дороги — даже в Рим, наверное, есть одна. Но бесконечные узкие переулки, ничем не отличающиеся друг от друга хрущёвки, одинаковые серые фасады и такие же одинаковые серые люди не давали никаких ориентиров. На машине — ещё полбеды. Но пешком без карты существовать здесь просто невозможно. Предположим, дорогу от участка к ближайшему магазину он выучил наизусть. А теперь и дорогу к рынку. Дубковский забрал утром его машину, сказав, что в гараж завезли подходящие тормозные колодки. Теперь можно будет не переживать за сохранность всяких детей на проезжей части. Отказываться от подобной заботы Накахара не стал: не в его положении вертеть носом из нежелания один день погулять на своих двоих. Поэтому сейчас юноша с содроганием обходит гостиницу «Сучан», больше всего на свете желая не встретить никого из старых знакомых, и выходит к главному входу на местный рынок, грустно оглядывая открывшуюся перед ним обширную территорию. Здесь до этого дня он никогда не был. И если Чуя херово ориентируется в Партизанске, то в его центральном рынке — раз в десять херовей. Семья Вишняковых и семья Ворончак, как оказалось, проживали по одному адресу. Накахару, наверное, это не должно было удивить, но, остановившись в подъезде типовой двухэтажки и уже оттуда услышав рёв десятков голосов, он правда испугался, что в однокомнатной квартире поселился целый табор. Уже у двери стало возможно различить несколько детских, два громогласных мужских, выясняющих что-то между собой, и минимум три женских, тонюсеньких, тихо плачущих в носовые платки. Значит, новости до них уже дошли. Чуя не знает, есть ли среди находящихся дома Данко и был ли кто-то из действительно присутствующих на площади, но если нет, он будет правда поражён скорости распространяющейся информации. А скорость эта явно выше прогулочного шага Накахары. Он успокаивал себя мыслью о том, что чем больше людей, тем больше свидетелей, когда зажал пальцем кнопку звонка и слушал перебившую разговоры за дверью громкую трель. Стоило свищанию то ли соловья, то ли какой-то другой птицы прерваться, и за стеной образовалась кромешная тишина. Какое-то время следователь ждал, когда хоть кто-то придёт в себя и выйдет в коридор, чтобы узнать личность внезапного гостя, поэтому сразу достал удостоверение в красной обложке. Но этого не произошло. За дверью стояла гробовая тишина. Будто все люди, что были в квартире, резко испарились. Он позвонил ещё раз. А затем ещё. Спустя пять минут отсутствия какой-либо реакции он уже бесцеремонно стучал кулаком по деревянному косяку, для достоверности стукнув ногой по мягкой обивке двери. — Открывайте, это милиция. — Жя по гой. Ну охренеть. Чуя, конечно, не знает ни слова по-цыгански, но по интонации и количеству яда в грудном мужском голосе, прозвучавшем прямо за дверью, стало ясно, что его отправили в ещё одно долгое пешее. — Я сотрудник Следственного комитета при исполнении, — уже более настойчиво и грубо произнёс Накахара. — Мне нужно поговорить с вами насчёт Эльзы. Откройте дверь, или же я вызову подкрепление. — Калёс, щенок. И звук удаляющихся шагов. А затем возобновились и остальные голоса, причём намного громче, чем раньше. Просто замечательно. К настолько больной несговорчивости он просто не был готов. Да, нередко люди во время обходов квартир были против сотрудничества со следствием. Даже многие свидетели отказывались говорить только из неприязни к самим органам, а иногда и потому, что боялись по ошибке сказать что-то, за что им после может прилететь, даже если прилететь там не за что — да, вот такое доверие сейчас к милиции после лихих девяностых. Но обычно Чуя решал это спокойным разговором или, если таковой уже бесполезен и собеседник ни в какую не идёт на контакт, какой-нибудь угрозой. Здесь ничего из этого не сработает хотя бы потому, что ему так и не открыли блядскую дверь. И теперь стучи не стучи, а толку никакого. Накахара бы понял, если бы это был дежурный обход квартир в ходе поиска очевидцев. Он бы не удивился подобному, если бы цыганские семьи не знали о случившемся с их дочерью, сестрой, племянницей. Но они, сука, знали, судя по непрекращающимся рыданиям и выяснениям, кто же был всё-таки виноват. И всё равно отказывались даже поговорить с оперативником, ещё и в такой грубой форме. Неужели из-за своих идиотских принципов плюнут на следствие? Неужели не понимают, что это в их интересах предоставить поддержку следователям для последующего нахождения убийцы их дочери? Или им просто есть, что скрывать? В момент, когда он уже собирался развернуться и пройти обратно к участку за Акутагавой и его бригадой, чтобы хоть они вправили мозги этим черножопым, Чуя услышал тихий скрип с другой стороны лестничной площадки. Быстро обернувшись через плечо, он наткнулся на неестественно широко распахнутые старые глаза и тоненькую руку, придерживающую соседнюю дверь. Какая-то старушка с седыми волосами и в синем халате смотрела на него с другой стороны, причём уже довольно долго, пристально изучая. Накахаре в миг стало очень дискомфортно. Вышла на звуки? А до этого ей было всё равно, что у неё соседи — полоумное галдящее стадо? — Вы по поводу Эльзы? — скрипуче протянула она, опасливо ступив в подъезд. Чуя нахмурился, спрятав удостоверение во внутренний карман пальто. Почему-то она сразу показалась ему странной. Будто восковой фигурой, которой вкрутили в грудную клетку голосовой имитатор и в придачу, будто издеваясь, сделали такие огромные вечно испуганные глаза. — Да. А как Вы… — А я всё слышу, у нас стены тонкие, — тут же начинает тараторить она, только дождавшись зелёного сигнала на светофоре. Да так быстро и сбивчиво, словно куда-то опаздывает. Накахаре даже приходится подойти поближе, чтобы различить её скороговорки на фоне орущей квартиры Вишняковых, — а у меня слух хороший. Я всё всегда слышу. Нет, не подслушиваю, но невольно слушаю, Вы не подумайте. Знаете, а я Вас только из окна увидела, и сразу поняла, сразу поняла, что Вы товарищ милицейский, да. Вы же из-за Эльзы к ним пришли, да? Которую на Ленина повесили? Какой кошмар, какой кошмар, — старушка жалостливо качнула головой, опустив уголки дряхлых губ. Но не слишком натурально — так, скорее ради приличия, потому что в выпученных глазах не проскользнуло ни капли жалости. — Ужас, зверство, настоящий беспредел. Помню, в сорок третьем подобное видела, когда война ещё была. А Вы с родителями из-за этого хотите поговорить? Нет, нет, Вам родители не откроют, ни за что не откроют. У них же деда зарезал мент. — Ого… — впечатлённо протянул Чуя, — Давно? Может, могу помочь чем-то? — Та не, — быстро отмахнулась соседка. — Но там Земфира работает. Земфира у них на рынке работает. Земфира на рынке. И она вменяемая, она с Вами поговорит, она тётка добрая-добрая, и помидоры у неё хорошие, и засолы нормальные продаёт, я всегда у неё брала, если не успевала сама сделать. И она вообще самая приятная из этих, — кривой палец обвёл дверь за спиной Чуи с явным презрением, — после той девочки. А девочка та — да, жалко её сильно-сильно. А Земфира Вам всё расскажет, она против милиции никогда ничего не имела. У неё же муж мент. Был. Ну, точнее остался. Или был. В общем, умер. Он же их деда и зарезал. Ну дела. Глубже вдаваться в чужие семейные драмы он не стал — кажется, и так услышал больше, чем хотел бы. Быстро поблагодарив пугающую старушку и выслушав ещё с десяток «к Земфире, да, торопитесь, да» в спину, Накахара наконец покинул мрачный подъезд. Ладно, чёрт с ним, отправит завтра пару сержантов с дежурного к этим придуркам. Главное, чтобы припёрлись в гражданке и сильно удостоверениями не светили: может, хоть так удастся выкорчевать из родителей каплю информации о жертве. А для достоверности можно во главу этой процессии Накаджиму поставить — он и с фонарным столбом общий язык найдёт, если очень постарается и мило улыбнётся. А Чуе здесь ловить больше нечего. Надо идти на рынок и искать Земфиру, пока она тоже куда-то не сбежала или не пошла по стопам мужа. И теперь Накахара смотрит на огромную толпу людей, заполнившую рынок, и очень сомневается, что он хоть кого-то сможет здесь найти. У самого входа разложили на куртках и покрывалах свой товар старушки, чуть дальше громоздится с десяток палаток с совершенно разным содержимым — от перекрученных кассет до арбузов, хер пойми откуда взявшихся в начале марта. Весь рынок наполнил удушливый аромат цветов: утром Восьмого марта каждый, кто имел доступ хотя бы к клумбе под подъездом, безжалостно рвал первые тюльпаны и с широкой лыбой нёс своей пассии. Чего уж говорить о торговцах — даже те, кто обычно рыбой занимается, восьмого марта резко переквалифицируются во флориста, как зимой в лесорубов перед Новым Годом. Деньги здесь крутятся большие. Это видно хотя бы по тому, как облепили подобных продавцов мужчины, в панике хватающие первые попавшиеся букеты — лишь бы успеть отхватить побольше и не отхватить им потом по роже. Стоит невероятный галдёж: торгуются вечно жалующиеся на пенсии бабки, кричат друг на друга продавцы, сгоняет со свежей говядины кровожадных птиц молоденькая девушка. И все очень много говорят. Постоянно. Обо всём. Даже сейчас Чуя видит, как какой-то мальчик тринадцати лет шепчет что-то на ухо своему дружку, кротко указывая пальцем в сторону Накахары. Блять, только узнаваемости не хватало, что б его. Конечно, Чуя знал, что его очень много обсуждают. Полноценно прочувствовать он смог это тогда, когда, стоя в магазине, услышал за спиной тихое «это же этот, который ребёнка сбил!». Развернуться и объяснить, что никого он, сука, не сбивал, Накахара просто не успел — подошла его очередь. Но, уходя, кинул в говорливую женщину с большой сумкой полный отвращения взгляд. Вчера к нему подошёл Куникида и прямо спросил: «Вы правда употребляете?». Чуя не мог найти слов минуты две, долго глядя в серьёзные зелёные глаза, и понять, шутит он, или же нет. Как оказалось, слух про его грязную историю с веществами пустил кто-то из знакомых Алисы из психушки: мол, она рассказала кому-то о том, что новый следователь пришёл советоваться к главврачу, а те уже додумали, что советоваться он пришёл насчёт своей зависимости. Объясняться перед Доппо пришлось долго, и почему-то Чуе казалось, что даже после длинной речи на повышенных тонах старший лейтенант всё равно до конца не поверил. Пытаясь уйти из-под впечатлённых взглядов малышни, Накахара резко разворачивается на пятках, направившись к самой первой палатке в ряду. Похоже, найти Земфиру самостоятельно у него не выйдет. Единственное, что он знает, — женщина торгует охренительными помидорами и имеет, скорее всего, характерную цыганскую внешность. Но, как оказалось, Партизанск вообще интернациональный город, в котором на предмет внешности можешь к каждому второму подходить с вопросом: «не Земфира ли Вы случаем?». А помидорами здесь каждый третий торгует. И огурцами. И перцами. И картошкой. В общем, всем, что можно вырастить у себя в теплицах практически в любое время года или хранить в погребе круглый год. Придётся спрашивать. Первой попавшейся палаткой оказывается совсем не палатка, а крупный относительно остальных ларёк с какой-то сомнительной электроникой. Не то что Чуя прям вглядывался, пока быстро заходил под козырёк, но за стеклянной витриной не различить мотки разноцветных проводков и коробочки со стационарными телефонами довольно трудно. Названия у заведения нет — что странно, так как обычно владельцы подобных ларьков на фантазию не жалуются: от «всё для дома» до «в гостях у Ларисы». Ладно, хер с ним. — Добрый день, — склоняется к небольшому окошку Чуя, закинув локти на выступ для выдачи сдачи. — Не подскажете, где здесь Земфиру найти? Она, вроде, помидорами должна тут где-то торговать. Знаете такую? Но стоит Накахаре действительно заглянуть внутрь будки и пересечься взглядами с удивлёнными глазами напротив, и он сам забывает, что там до этого спрашивал. Важность вопроса о незнакомой цыганке падает, зато на ум сразу приходит другой, в данной ситуации интересующий гораздо больше: — А ты, блять, что здесь делаешь? Через узкое прямоугольное окошко, высоко вскинув брови и отложив на небольшой столик недочитанную газету, на него смотрит никто иной, как тот самый незнакомец с парковки. О да, Чуя сразу его узнаёт по такому же непонимающему лицу, как несколькими днями ранее. Даже их положение нагоняет ностальгии: юноша разве что в окно долбиться не стал сначала, потому что оно сразу было открыто. — Работаю, — с какой-то вопросительной интонацией говорит Дазай, чуть отойдя от неожиданности встречи. И тут же ухмыляется уголком губы, поднявшись на ноги и встав напротив, — правда, склониться ему пришлось ниже. Накахара вообще не понимает, как эта шпала с таким ростом уместилась в подобном пространстве. — И тебе добрый день, товарищ капитан. Карие глаза напротив изучают не менее пристально, чем тем самым вечером. Даже, казалось, ещё пристальнее — видимо, поражается контрасту. Сейчас-то Чуя не с мокрой головой в пальто почти на голое тело, а вполне себе в надлежащем виде, даже портупея с табельным на месте. И сейчас подобный взгляд раздражает ещё больше, чем тогда: что ему надо-то? — А у вас все на рынке работают? — ни с того ни с сего вспыхивает Накахара. Хотя, на самом деле, есть с чего — эффект неожиданности ещё никто не отменял. А Чую ещё со стажировки учили: выпрыгивает какой-то хмырь из-за угла — не стесняйся звучно зарядить по ноге, чтобы прыгать ещё два месяца не мог, а если и мог, то только с костылями наперевес. — Или у вас из рабочих мест здесь только рынок, завод и психушка? — Тебе везёт просто, — спокойно пожимает плечами юноша, только шире улыбнувшись. Длинные бледные пальцы настукивают какой-то незнакомый ритм по столешнице. — Ну так что, ты здесь по делу или за помидорами? — Да блять, как же вы все заебали с этими помидорами. Найду… — Убьёшь? — Куплю, — выплёвывает Чуя, тяжело вздохнув. — Разрекламировали хуже некуда. Хоть узнаю, что это за херня такая. Парень в окне прыскает, подставив под подбородок руку. Накахара всё ещё не может оторвать взгляда от этой странной картины: нет, он, конечно, понимает, что город маленький и жителей здесь не так уже и много, но чтобы здесь было настолько тесно, что хоть локтями толкайся — обязательно зарядишь два раза в одного и того же, не ожидал. Хотя, наверное, это не должно его так сильно удивлять: встретились же они впервые как раз возле Сучана, когда Дазай выворачивал с рынка. Он и про закрытие тогда сказал: догадаться было не так уж и трудно, улик было предостаточно. Но Чуя всё равно впал в ступор, как только увидел его снова. Накахара клал на судьбу. Просто странно, что всё так тупо сложилось. Снова. — Ты, кажется, что-то про Земфиру говорил, — мило напоминает Осаму, когда молчание затягивается. Только сейчас Накахара понимает, что опять выглядит по-идиотски, просто разглядывая человека напротив уже добрую минуту. Поэтому поспешно отводит взгляд. Хорошо, что хоть про Земфиру знает. Не придётся, как придурку, тащиться по всем палаткам, вылавливая знающих людей. — Да, мне нужно с ней поговорить. — Может, тебя проводить? — Сам доберусь, — бурчит Чуя. — А, ну, хорошо, — вновь пожимает плечами Дазай, облизав губы, чтобы начать поспешно объяснять: — Тогда тебе налево, потом направо, затем за синим прилавком идёшь снова направо, заворачиваешь у Кирилла, у которого молоко стоит обычно, и увидишь перегородку. Там нужно будет пролезть между джинсами, потом прямо и повернуть налево возле Аревата. У него кроссовки, но иногда рыболовные снасти: что сегодня, я ещё не в курсе. Там проходишь между… — Всё, я понял, — закатывает глаза Накахара, оборвав чужую тираду, — ладно, проводи. Если бы изобрели карту по партизанскому рынку, Чуя стал бы первым, кто её купил. Но, к сожалению, на входе подобных брошюрок не выдают, а значит, хочешь не хочешь, а выбор не то чтобы есть. Дазай другого ответа и не ожидал, судя по тому, как с готовностью выпрямился, подхватив со спинки кресла позади себя пальто. — Как пожелаете, товарищ следователь. — А что, ты свой бизнес так оставишь? — недоверчиво вскидывает бровь Чуя. — Не-а. Нюра! — подавшись вперёд и чуть не стукнувшись лбами с еле успевшим сделать шаг назад Накахарой, громко гаркает тот. Поначалу Чуя даже не понял, что он крикнул: уж слишком был поражён резко сократившейся социальной дистанции. Но спустя пару секунд, заметив отделившуюся от небольшого столпотворения полных продавщиц женщину, соотносит непонятный набор звуков со звучанием женского имени. — Чё тебе? — не совсем ласково, но и не слишком раздражённо кричит в ответ так называемая Нюра, уперев руки в боки. Выглядит Анна, кстати, очень даже добродушно: на вид ей чуть за сорок, на плечи накинут красный платок с пушистыми кисточками и незамысловатым русским орнаментом, короткие тёмные волосы собраны в пучок сзади, а чуть ниже талии болтается дешёвая барсетка — видимо, приобретение у кого-то из коллег тут же. — В смысле «чё»? — раздаётся слишком близко, и Накахара снова шугается, резко обернувшись через плечо: за лицезрением прекрасной Аннушки он даже не заметил, как Дазай вышел из своего убежища, уже накинув тёмное пальто поверх бежевой флиски и встав рядом с Чуей. — Через плечо, дорогая. Юноша не уверен, что, учитывая скорость распространения слухов, — тем более, на рынке — Осаму ещё не знал о случившемся на площади, но если он выдал такую фразу случайно, то Чуя вполне готов поверить в существования судьбы. Учитывая, что он сам сказал то же самое несколькими часами ранее. — Я туда — ты тут, задача простая, — заканчивает Дазай, подкинув ключи, видимо, от ларька, в сторону женщины, и та быстро ловит их одной рукой, нахмурив тонкие нарисованные брови. — Здрасьте приехали. А ты куда намылился, царь батюшка? Нихера себе царь батюшка. Да даже если Нюра его подчинённая, или как это называется на рынке, называть кого-то подобным образом звучит как настоящее издевательство. Тем более, такого, как Дазай — сам Накахара его бы максимум напыщенным уродом назвал. Хотя он, в целом, это и сделал. — Я к Земфире прогуляюсь, — тяжело вздыхает Осаму, ничуть не удивившись — видимо, у них и вправду это обычный диалог, — заодно провожу дорогого гостя. Взгляд мудрых синих глаз наконец находит остолбеневшего на месте Чую, пару раз пройдясь по нему туда-сюда быстро-быстро, словно изучая на предмет того, знаком ли ей этот человек, или нет — а Накахара не сомневается, что такая особа должна знать абсолютно каждого, кто хоть раз появлялся на этом рынке, а это, ни много ни мало, весь город. И проверку он, конечно, не проходит, поэтому чужие брови ещё ближе подползают к переносице. Или же… — Погодь, — вдруг удивлённо протягивает она. — А твой дорогой гость случайно не мент? А, ну конечно. Кому, как не ей, знать о таких слухах. Даже Дазай подозрительно не удивляется осведомлённости своей подружки, но всё же склоняется к уху Накахары, злорадно прошептав: — Смотрите, какое узнаваемое лицо. А я думал, я Ваш единственный поклонник. — Пошли уже, — резко бьёт его по локтю Чуя, хмуро зашагав в нужном направлении — как он там сказал? Сначала налево?.. Нюра поражённо распахивает глаза, глядя двум фигурам вслед ещё какое-то время. Не мешает ей даже мужчина средних лет, подошедший к закрытому прилавку и раздражённо оглядывающийся по сторонам в поиске ушедшего на пятнадцатиминутный перерыв продавца. Не убежит же его кáбель — а у неё здесь такие новости. — Какого хера ты в ларьке на рынке работаешь? — всё же вырывается у Чуи давно осевший на языке вопрос, как только они проходят мимо того самого женского столпотворения — у каждой в руке по вялому тюльпану. — А где мне ещё работать? — усмехается Осаму, широким шагом догнав ушедшего вперёд злого следователя. — В следственном? Опером? Ты, наверное, только такие профессии жалуешь, раз так предвзято к народному хозяйству относишься. — Нормально я к нему отношусь, — огрызается Накахара, проведя рукой по ремню портупеи. — Просто не похож ты на торгаша. Вот и спрашиваю. И это чистая правда. Конечно, Чуя был осведомлён, что владельцы крупных точек получают вполне неплохо. Но не столько же. Юноша ещё в их первую встречу подметил, что незнакомец одет достаточно дорого, не говоря уже о часах и транспортном средстве. Определённо, он не подумал тогда, что перед ним владелец какого-нибудь завода — но и не ларька на местном рынке. Потому что Чуя не может представить, сколько батареек нужно продать, чтобы выглядеть так. — Странные у тебя представления о торгашах, товарищ следователь. Даже стереотипные, я бы сказал, — усмехается Дазай. — Что-то я не заметил, когда мы успели на «ты» перейти. — А ты выбери из перечня, когда именно: когда я тебя, несчастного и грустного, до участка ночью подвозил, или когда согласился помочь с нахождением вашей подозреваемой. Или свидетельницы. Или зачем тебе там её помидоры нужны. Чуя с ответом не находится: просто опускает глаза в землю, стараясь особо не смотреть по сторонам, чтобы не наткнуться на ещё парочку узнающих взглядов. Ему не хотелось быть в долгу перед подобным кретином. На самом деле, вообще ни перед кем в долгу быть не хотелось, а ещё и перед таким тем более. Раз уже начал подкалывать — после прогулки можно будет ждать каких-нибудь требований от дежурного отдела. Но и делать вид, что Дазай ему никак не содействует, было бы тупо. Да, конечно, можно прямо сейчас послать его к чёрту и отправиться по запутанной инструкции самому, а там уже спросить у кого-нибудь другого, если знакомый цыганский говор так и не послышится. Вот только Чуя нихера не запомнил и не хочет коммуницировать ни с кем из местных — обычно это очень хреново заканчивается. А сейчас, когда его, оказывается, каждая собака узнаёт, это было бы ещё более глупо. Глупым Накахара не был, поэтому, слава богу, иногда разум перекрикивал визжащие в голове противоречивые эмоции. Дазай замечает чужое настроение, и Чуя надеется, что ему хватит ума промолчать и в тишине довести его до точки назначения — уж тогда-то они смогут разойтись как в море корабли и больше не пересекаться: теперь юноша будет знать, что лучше новую рацию в Партизанске не приобретать, а сам Дазай и так знает, что без троса в машине ездить не стоит — у них там в ментовке один очень принципиальный опер сидит. И Осаму действительно хватает ума. Правда, не промолчать, а сменить тему — и на том спасибо. — Да выгодно это, — просто пожимает плечами он, свернув налево, и Накахара не сразу понимает, что речь идёт о работе на рынке. — Тем более, я радиотехникой торгую. Мой ларёк единственный на весь район, так что всю клиентскую базу забираю. — И что, вообще конкуренции никогда не было? — невольно удивляется Чуя. — Нет, была, конечно, но я, слава богу, всех устранил. Осаму ждёт, когда Накахара проделает достаточно глубокую дырку в его серьёзном профиле, чтобы после весело усмехнуться: — Да расслабься ты, товарищ милицейский. Нет, нормально всё, как-то не появлялись новые точки особо. У меня она давно, никого не кидаю, люди доверяют, да и зачем ещё один подобный ларёк, если я есть. Не приживались просто, потом всё равно неудавшиеся бизнесмены мне всё оптом сдавали. Чем-то отдалённо его манера походила на специфичный юмор Огая, но дальше развивать эту мысль Чуя не стал — её прервал матерный крик какого-то узбека чуть поодаль, когда мимо пронёсся малец со спрятанным под курткой яблоком. Следователь лишь изумлённо посмотрел ему вслед, сразу прикинув: объём украденного имущества невелик, потянуло бы на мелкое хищение. Правда, пацан спалился, да ещё и ушёл от преследования, что превратило состав преступления в полноценный грабёж. Грабёж — это уже сто шестьдесят первая, что уже уголовка и четыреста с чем-то часов исправительных работ либо срок от двух до четырёх, но мальцу на вид не больше одиннадцати, а до четырнадцати за такое помимо привода, возмещения имущества и штрафа родителям никто ничего не даст. Для профилактики было бы здорово схватить за шиворот и заставить извиниться, чтобы не оставлять мальчика с чувством безнаказанности и чтобы потом не иметь подрастающего уголовника, да только у Накахары нет никаких сил преследовать будущего зэка, да и сам узбек обошёлся лишь нецензурным высказыванием и пошёл дальше свои яблоки продавать, плюнув на это дело. Вот и Чуя решает плюнуть: сейчас совсем не до этого. Он давно понял, что абсолютно законопослушного общества им не добиться никогда. Особенно в России. Может, это даже к лучшему: у Накахары не было бы работы. Но он так думает только про подобные случаи. И только в своей голове. Чуя бы с удовольствием занимался украденными яблоками, если бы это было самым страшным из списка. Но, к сожалению, помимо этого мы имеем переброшенных через плечи памятников трупы. Дазай удивлён такой несостоятельностью слишком строгого лично для него милиционера, но лишь шире ухмыляется, не заострив на этом инциденте должного внимания. — А ты чего с самого утра к нам? — словно прочитав чужие мысли, спрашивает он. — А то ты не знаешь, — закатывает глаза Чуя. — О чём? — будто действительно непонимающе переспрашивает Осаму. Правда, следующей фразой убивает всё доверие к собственной персоне: — На центральной площади, кстати, был уже? Там памятник ничего такой. — Нашёл, над чем шутить. — Ладно, согласен, — под чужим недовольным взглядом тут же принимает капитуляцию он, для показательности даже подняв руки вверх, — это страшно, конечно. К счастью, воочию я эту картину не застал, пришлось довольствоваться довольно сбивчивым, но красочным описанием Нюры. Так её правда прямо на памятнике?.. — Да, — обрывает его Чуя, не дослушав. По мере их передвижения аромат цветов и свежих овощей постепенно сменяется запахом краски и сожжённого пластика, а фруктовые палатки и выставленные из багажников мешки картошки — на закрытые лавки и стенды с журналами, косметикой, вешалки с одеждой и другой всевозможной хозяйственной мутью. Они погружаются всё глубже в запутанные коридоры рынка, и мысленно Чуя готов признать, что без провожающего ни за что бы не нашёл дороги. Как минимум не понял бы, через какие именно джинсы нужно пролезть, — их тут целое хлопковое море. Он ждёт, пока Дазай пожмёт руку какому-то мужчине средних лет у лотков с дешманской бижутерией и поздоровается ещё с тремя знакомыми с разных уголков переулка. На самом деле, ещё у пищевой части рынка было ясно, что владельца первого со входа безымянного ларька знают практически все продавцы, просто, видя, что Осаму гуляет не один, обходятся уважительными кивками головы. Значит, он здесь на хорошем счету? Накахара искренне удивлён — хотя это, конечно, совсем не обоснованно. В юноше действительно есть всё, чтобы завоевать расположение коллег: готовность помочь, приветливость, вполне привлекательная внешность, что далеко не последний аспект хотя бы потому, что женщины-торговщицы улыбаются ему вслед чуть чаще мужчин. Это всё как на ладони — просто Накахара не хочет этого признавать. Почему? Чёрт, блять, его знает. Потому что солнце палит, словно желает лишить его зрения и возможности нормально думать — так усиленно прожигает макушку. — А чуть поподробнее можешь описать? — спрашивает Дазай, вернувшись к своему угрюмому спутнику, но, наткнувшись на непонимание в глазах напротив, спешит объяснить: — Я про ту девушку. А то мне ничего конкретного так и не сказали. Только наглядно продемонстрировали, что там что-то, связанное с плечом. — И тебе серьёзно интересно? — вскидывает бровь Чуя. Он бы лично предпочёл не видеть того, что застал в окне кабинета утром, желательно, никогда. А здесь сам интересуется. — Ну, знаешь, это действительно достаточно интересно, — невесело прыскает Осаму. — У нас редко подобное происходит. Как минимум, на моей памяти — никогда. Накахара тяжело вздыхает, помолчав ровно один поворот и десять пройденных палаток. Но в момент, когда Дазай уже было подумал, что ответа так и не дождётся, совсем тихо говорит: — Её убили там же, на центральной площади, ранней ночью. Перерезали горло сзади. Потом закинули на памятник. Как — одному Богу известно. Но я предполагаю, что у преступника была с собой верёвка, которую он перекинул через шею памятника и использовал как лифт. Либо забрался на ель, что растёт рядом, и уже оттуда переложил тело. В общем, твоя Нюра не соврала: труп действительно был перекинут через плечо. Живот вспорот, тонкая кишка — как гирлянда на ёлке, а у ног Ленина — ребёнок. — …Ещё и ребёнка убили? — Нет. Убийца вскрыл ей брюхо, а она, как оказалось, была беременна. Не знаю, знала ли сама, но преступник, вот, узнал. Достал его и оставил внизу, как подарок под той самой ёлкой. Чуя морщится, проговорив это всё ещё раз вслух. Утренняя картина снова стоит перед глазами, будто он снова находится там — на площади, уперев руки в боки и высоко задрав голову. Он снова видит перед собой мёртвые яростные глаза и качающуюся от ветра длинную тёмную косу на почти отрубленной голове. Он снова видит красное круглое пятно — шрам от затушенной в коже сигареты на чужом затылке. Но об этом Дазаю знать не обязательно. Осаму заметно тухнет, когда дослушивает пересказ до конца. Не кривится, но и не пытается сказать чего-нибудь ужасно глупого, что, в его утопических желаниях, должно было подбодрить старшего следователя. Перманентная полуулыбка на губах пропала, и на красивое лицо упала тень какой-то скорби — что-то похожее Накахара видел сегодня на Йосано. Видимо, он ожидал немного менее живописных образов. Жаль, что Чуя не может предложить ему другого. Имеем то, что имеем. И пытаемся разобраться с этим, а не наматываем сопли на кулак. На хуй это всё. Они молчат какое-то время, пока не подходят к очередной палатке с джинсами в самом конце длинного узкого переулка. Дазай быстро кивает владельцу и отодвигает в сторону одну из вешалок, галантно пропуская Чую первым. Стоит им обоим выбраться в очередной залитый ярким жёлтым солнцем коридор и отряхнуть головы от пыли, — Господи, эти джинсы здесь со сталинских времён висят и служат только порталом в другую часть рынка, что ли? — и юноша спрашивает: — Хочешь плохую шутку? — Не очень, — глухо чихает Накахара, прикрыв рот ладонью. — Но ты же всё равно скажешь? — Не зря ты капитан с такими дедуктивными способностями, — хмыкает Осаму. — Но вообще, если забыть, что это ужасно травмирующее и, безусловно, тяжёлое для восприятия событие, то повезло девушке. Ни на аборт, ни на вешалку тратиться не пришлось. Проходит, наверное, не меньше минуты, как Чуя смотрит на него в упор, быстро хлопая глазами и пытаясь переварить, что только что услышал. — …Я предупреждал. — …Слушай, далеко ещё нам пёхать? А то, чувствую, с таким провожатым меня самого можно будет скоро через плечо перекидывать. — Да ладно тебе. Если будешь вечно всё так близко к сердцу воспринимать, к тридцати сляжешь с инфарктом с такой работой. — У тебя какой-то бзик на смерть. Только о ней и говоришь. — А о чём ещё со следователем говорить? Нет, если хочешь, можем, конечно, обсудить, почему покупатели предпочитают четыреста вторую «электронику» триста двадцать седьмой, но я не думаю, что тебе будет очень смешно. Чуя уходит вперёд первым, показательно закатив глаза. Правда, сделал он это только для того, чтобы молодой Петросян не увидел вырвавшейся улыбки — первой, вообще-то, за весь день — и сильно не обольстился. Шутка, безусловно, абсолютно кретинская и неуместная — Дазай вполне заслужил столь осуждающего взгляда. Вот только знать, что Накахара, кажется, целые сутки ждал именно её, чтобы наконец выдохнуть поселившееся ровно в семь утра напряжение глубоко в лёгких, ему не обязательно. Дазай действительно напрягал его. Но совсем не потому, что был странным или раздражал. Он просто был слишком… спокойным, что ли? За всю неделю, прожитую в Партизанске, Чуя смог поговорить так же расслабленно только один раз: когда ему позвонил Тачихара, на минут десять распиздевшись насчёт брюнетки, которую вчера подцепил на танцах, и о новых сплетнях во Владивостокском Следственном комитете, что накопились в его отсутствие. Ну и, конечно, расспросить о новом коллективе Накахары. Правда, надолго эта тема не затянулась. Тогда Мичизу говорил так, будто они разошлись вчера после работы — будто между ними не существует двухсот с чем-то километров и высоких приморских гор. И Дазай сейчас говорит так же. Не так, будто они видятся второй раз в жизни. И не так, как все остальные в этом городе. Удивительно, что именно подобный кадр стал первым, кто относится к нему без какой-либо язвительности или оценивания. Откровенно, легко и спокойно, не пытаясь что-то из себя состроить. И это странно. Это, мать твою, очень напрягает. Потому что заставляет расслабиться и перестать смотреть на него с настороженностью. А Накахара просто не привык вести себя так. И взгляды у него всё ещё странные. Уж слишком проницательные. Обычно Чуя был тем, кто смотрит подобным образом. Сейчас же всё наоборот. Может, ему что-то надо? Реально собрался втереться в доверие, чтобы потом иметь полезные для своего бизнеса знакомства в местной ментовке? Или в чём здесь подвох? — Ладно, если не хочешь про радио и смерть, давай про город поговорим, — быстро догоняет его Осаму, совершенно не подозревающий, какие неоднозначные мысли на его счёт крутятся в чужой голове. — Как тебе Партизанск? Дорогу от участка до Сучана, смотрю, выучил. Много где успел побывать? А то сколько мы с тобой не виделись. — К сожалению, не считал, грустно сидя у окошка. — Как хорошо, что я взял эту участь на себя. В любом случае, кажется, тебе этого времени хватило сполна, чтобы прославится на всю округу. Мне про тебя уже много рассказали. — Тебе про меня? — вскидывает бровь Чуя. — Кажется, должно быть наоборот. — Ну, и спрашивали, конечно, — непричастно пожимает плечами Дазай, когда указывает рукой в нужную сторону — в сторону на первый взгляд бесконечного переулка, упирающегося в стену. Кажется, с этого дня Накахара возненавидит рынки и безоблачную погоду. — Клянусь, говорил только хорошее. — Да? — Да. — Поверю на слово. А спрашивали что? На самом деле Чуе давно было интересно, что же там за слухи ходили про его загадочную персону. По крайней мере, те обрывки, что доходили до него, были достаточно интересными. А тут, считай, партизан из самых дебрей всех существующих в округе сплетен. Дазай задумывается на секунду, заранее проверив, готов ли морально собеседник к такой компрометирующей информации. — Например, говорят, что ты избил женщину, которая защищала своим телом ребёнка, пока ты специально таранил детскую площадку, чтобы его сбить. Потом подрался со всеми работниками и постояльцами Сучана, после того как разгромил самый лучший номер, а затем скрылся с места преступления. А ещё ты обследуешься у психотерапевта, потому что имеешь нарушения, связанные с разведением личности. Ахуеть, блять. Чуя пытается найти на чужом лице знакомую насмешку или шутку, но не справляется с этой задачей. Дазай говорит вполне серьёзно. И это может значить только одно: теперь Накахара понимает, почему на него так странно оборачиваются на улицах. Просто уму непостижимо. Как люди вообще к этому пришли? — Ну что, сколько пальцев загнул? — Всё про меня. Чистая правда. — Я ещё при первой встрече заметил, что ты такой, — смеётся Осаму, опустив руки в карманы пальто. — Но самое смешное — это, конечно, твоё внешнее описание. Одни говорят, что ты как тростинка и тебя можно перепутать с маленькой девочкой около седьмого класса. А другие заявляют, что ты почти сродни шкафу с размахом плеч что-то около двух метров. Но зато поголовно все отмечают твои прекрасные волосы. А ещё все пришли к тому, что ты очень опасный. Хам, псих и тому подобные прелести жизни. — Просто замечательно, — выдыхает Чуя, проведя рукой по волосам. Характеристика прекрасная — почти такая же, как в личном деле. После описания внешности, правда, не очень ясно, как его узнают на улицах, хотя, возможно, всё дело как раз-таки в причёске. И это всё правда хреново. Даже не потому, что Накахара теперь имеет такую уничижительную репутацию, — что самое смешное, построенную на достоверных фактах, в которых нет ни одного правдивого. Но Чуя бы пережил: к подобному он привык давно. Его характер много кому не нравился ещё с ранних лет, так что он свыкся с испугом и искренней неприязнью в чужих глазах. Ну, походили бы слухи какое-то время, и прошли бы, как с белых яблонь дым. Появилась бы более интересная тема для обсуждений за прилавками, нашлось бы, что обсудить за рюмкой самогона. О нём бы все забыли за считанные дни: слухи на то и слухи, чтобы быть на языках. А языки имеют свойства уставать или менять вектор повествования. Слухи бы утихли. Но теперь в этом нет никакого смысла. Ведь они уже дошли до того, кому нужно было о них знать. Если Дазай не врал и не приукрашивал, то о том, что в Партизанск приехал новый следователь, знает практически весь город. А Дазай не врал — Чуя видел яркое подтверждения его словам и в тихом шёпоте тринадцатилетнего мальчика, и в узнавании в глазах Нюры, и в грязных разговорах за спиной. Нетрудно догадаться, зачем в Партизанске нужен новый следователь и каким именно делом он занимается. Очевидно, до маньяка тоже дошли эти слухи. И если теория Хигучи верна и злоумышленник действительно повесил девушку на памятнике только для того, чтобы красиво «встретить» своего главного противника, то это мог быть вообще кто угодно. Раньше, когда о новоприбывшем капитане знал лишь следственный отдел, главврач Мори и, прости Господи, главный дилер Партизанска, круг был намного уже. Теперь же можно подозревать любого, у кого есть уши. Теперь эта теория ещё больше походит на правду. И теперь Чуе ещё больше хочется сбежать. Но это, мать его, трусость. — Да ладно, говорили же не только плохое, — приняв раздражённость на чужом плече за расстройство из-за неприятных слухов, пытается подбодрить его Дазай. — Некоторые говорили и хорошее. Наверное, те, кто действительно общался с тобой вживую. Я был в их числе. Накахара находит почти приятным такую странную заботу о его чувствах. Но как можно настойчивее отгоняет это ощущение от себя: здесь всё ещё может быть подвох, не так ли? А ещё он старается не выдать предательской улыбки. Но в этом сражении с позором проигрывает. Они наконец доходят до бетонной стены — ограждения рынка, и сворачивают налево. Оказывается, у партизанского базара — Чуе кажется, что это название подходит такому сборищу базарных бабок больше, чем «рынок», — есть ещё вход, помимо главного, и, соответственно, две пищевые стороны. Эта, как оказалось, намного меньше главной, но не менее внушительна. И тут же Накахара безошибочно находит Земфиру ещё до того, как Осаму замедлит шаг, направляясь ровно к полной смуглой женщине почти с таким же платком, как у Нюры — правда, он не накинут на плечи, а повязан вокруг широкой талии, будто шаль у восточных танцовщиц. Женщина сидит рядом с ящиками, доверху наполненными знаменитыми помидорами, — видимо, сегодня с продажами не очень. Оно и ясно: Земфира плачет, утыкаясь носом в плечо мужчины в чёрной куртке. Тот заботливо поглаживает чужие округлые плечи, тихо приговаривая первое, что приходит в голову. Но сам он тоже выглядит разбито: часто поправляет клетчатую кепку, пощипывает густые чёрные усы и не слишком уверенно держит сигарету. Та еле заметно подрагивает в слабой руке и слишком часто подносится к губам, но почти не тратится, будто мужчина даже не затягивается и курит сейчас только для нервного успокоения. Что ж, он пришёл вовремя. Для того, чтобы не тянуть из себя холодные, словно лезвия, болючие слова и причитать бессмысленные «соболезную Вашей утрате». — Вон Земфира, — указывает Дазай рукой в её сторону, запахнув плотнее своё пальто, и оборачивается к помрачневшему Чуе, — Я к ней не пойду, уж извини, никогда не умел успокаивать или правильно проявлять сочувствие. Лучше поговорю с ней об этом завтра. Да и ты, наверное, не очень хочешь, чтобы я слышал все ваши следственные тайны. Я подожду тебя вон у той палатки, — теперь он указывает в другую сторону, на закрытую табачную лавку. — Поболтаю с Вадимычем. Как закончишь — подходи. — Подожди, — хмурится Накахара. — Кажется, ты свою задачу выполнил. Проводил, показал, развлёк беседой. Сейчас я должен сказать: «большое спасибо за содействие следствию, гражданин Дазай». А ты должен мне кивнуть и идти дальше своими батарейками торговать. Тебе, царь батюшка, не шибко сильно от гражданки Анны за слишком долгое отсутствие прилетит? Дазай снисходительно смотрит на него сверху вниз, опять улыбнувшись так же, как тогда вечером: как отец ребёнку, который не понимает, что плюшевому зайцу нельзя отрезать уши, потому что это его любимая игрушка и уже к вечеру он будет из-за этого плакать. Только за эту улыбку хочется разбить ему нижнюю губу. И верхнюю, если правильно поставить удар. — Я никуда не спешу, товарищ капитан, — пожимает плечами он. — Гражданка Анна не развалится, пока будет выполнять свою непосредственную работу, за которую я плачу ей в два раза больше, чем получает здесь любая торговщица. Так что за наши взаимоотношения можете не переживать. В благодарность за содействие приму разрешение пройтись с Вами обратно. Он что, совсем идиот? — Вы, кажется, не поняли, гражданин Дазай, — ещё сильнее раздражается Чуя. — От лица Следственного комитета я очень благодарен Вам за помощь, но на этом всё. С чего ты, блять, взял, что я захочу идти с тобой обратно? — Откуда ж я знаю, — делает шаг назад Осаму, ещё более слащаво улыбнувшись. — В благодарность, наверное. Я всё равно обещал Вадимычу зайти. А Вы, раз такие неблагодарные, вольны поступать так, как хотите, товарищ капитан. Я буду там. Удачи в допросе Вашей… ты так и не сказал, зачем тебе её помидоры. С этими словами он уходит в сторону табакерки, ровно два раза обернувшись через плечо — Чуя знает это, потому что до момента, пока широкая спина в чёрном пальто не скрылась за хлипкой дверью, смотрел ему вслед, пытаясь разжать кулаки и убрать обжигающий красный цвет со своего лица. То ли от сдерживаемой агрессии, то ли от такого же неприятного жёлтого солнца. Оно зависло чуть дальше зенита, ослепляя своей яркостью. Чуя ждал подвоха, и подвох действительно был. Вот только он всё ещё не разобрался до конца, в чём он заключается. Нахера ему нужно провожать его обратно? Чтобы что? Какая же странная херня. И в деле, между прочим, тоже. Говорить с убитой горем женщиной, тем более, не русской, у которой от чувств иногда пролетают целые фразы на неразборчивом для Чуи диалекте, оказалось той ещё задачкой с огромной падающей звездой. Спасал только мужчина, продолжающий поглаживать дрожащие плечи и заботливо подавать платок в совсем тяжёлые моменты. Накахара заметил у его ног действительно красивый букет тюльпанов, оставленный без внимания. Восьмое марта в этом году явно не задалось. Кем эти двое друг другу приходятся, следователь так и не выяснил: мужчина не проронил в его сторону ни слова, посвятив всего себя даме сердца и пяти выкуренным за время разговора сигаретам. Чую учили, как общаться с людьми, находящимися в тяжёлом состоянии после таких трагичных новостей, как смерть родных. А говорить на работе, к сожалению, приходится в основном с такими. И если не найти правильного подхода — получишь в ответ лишь сбивчивые сопливые страдания при каждом вопросе, в котором проскакивает имя жертвы, или вообще доведёшь до нервного срыва, если надавишь слишком сильно. Поэтому Накахара старался говорить как можно аккуратней и деликатней, параллельно на ходу вспоминая все психологические приёмы, которыми его мучила на экзамене принципиальная преподша. Тогда он думал, что ему это не пригодится. Но спасибо принципиальной дуре с кафедры психологии: это дало свои плоды. Земфира действительно оказалась достаточно сговорчивой. По крайней мере, относительно остальной семейки Вишняковых. Или, может, сыграло то, что почивший муж женщины тоже работал в правоохранительных органах, — не важно. Но к Чуе она отнеслась с пониманием и даже не пыталась выхватить удостоверение, чтобы что-то там рассмотреть. Сразу начала говорить, как только он сказал, зачем пришёл. Как оказалось, семья у Эльзы была большая: три бабки, один дед, три тётки (без Земфиры), шесть дядь, родители, пять братьев и одна сестра. И это если не считать семью Ворончак, что теперь тоже считаются их родственниками с браком девушки. А в браке у них было двое детей: оба мальчики. И, как оказалось, поспевал третий. В общем, если брать в расчёт всех, кто проживает напротив чудаковатой бабки на лестничной клетке, то получится внушительная демографическая единица. Сама Земфира Сладких, получившая свою фамилию от мужа, была вдовой и не проживала с семьёй с момента, когда вышла замуж. Общалась только с сестрой, матерью Эльзы, и с самой Эльзой. Той было двадцать пять, когда её постигла такая страшная участь. Тётя описывает её крайне положительным образом: красивая, смышлёная — закончила колледж и работала в отделе кадров на одном из заводов. Улыбчивая, позитивная, яркая. Именно яркая: как выражается Земфира, Эльза была очень темпераментной и, казалось, переняла у своей родословной весь жар цыганских кровей. Ничего не делила пополам: если чувствовать, то так, чтобы сносило крышу, если плакать, то навзрыд, если танцевать, то чтобы ноги отказывали. Полная противоположность дружелюбной, но скромной Лиловой — так Накахара понял для себя. И здесь уже виктимность будет намного выше. Жертва была образцовой женой и матерью, но не отказывала себе во времени для себя. Если говорить прямо — Эсмеральда, написанная Гюго. Но Данко — муж Эльзы — далеко не Феб де Шатопер. Более холодный, спокойный, смиренный. «Тюфяк и скидыш,» — сплюнула Земфира, не подбирая слов. Особой любви у них никогда не было, несмотря на двоих детей. Поженили их, по традициям, рано и почти насильственно, так что это было вполне объяснимо. Эльза рядом с ним тухла и рвалась на волю. Но, конечно, уважала его, как своего мужа. И он чувствовал к ней то же самое. И, наверное, искреннее восхищение и гордость, что такая женщина — его женщина. Но больше ничего. Ничего действительно важного о девушке выяснить не удалось: живёт Земфира отдельно и видит племянницу не чаще раза в неделю, поэтому, конечно, не знает о том, как девушка оказалась в ночь на восьмое марта на центральной площади. Подозрительным поведением в последние недели не отличалась, ничего странного женщина не замечала. О смерти Эльзы узнала от знакомой с рынка, видевшей всё то безобразие ранним утром. Зато без разговоров согласилась прийти завтра в участок, оформить все показания под протокол и официально опознать тело. Разошлись они на том, что Чуе определённо следует побеседовать с Данко. Точнее, Накахара сказал, что ему нужно с ним поговорить, и спросил, где его можно найти. А вот Земфира таким энтузиазмом не блеснула: замолчала, на секунду даже перестав громко сморкаться, и какое-то время разглядывала рисунки на футболке мужчины, в которую уткнулась. — Не поговорит он с тобой, капитан, — шмыгнула носом она и, чтобы занять чем-то руки, принялась судорожно крутить кисточки на платке. Темп поглаживаний на плечах заметно замедлился — безымянный ухажёр тоже вопросительно смотрел на неё сверху вниз. — Он сегодня увидел, как его жену повесили на… готова поспорить, что уже глаза залил и сидит сейчас в своей каморке. Он же тоже здесь, на рынке, какими-то деталями машинными торгует. Никого к себе сейчас не подпустит. Ещё и эта история с дедом… Нет, милицию он сейчас точно слушать не будет. Только обвинять во всём начнёт, елдасмок. А может, по синьке и драться полезет. Ох, бедные их дитяти… — Так, может, Вы с ним поговорите? — с надеждой спрашивает Чуя. — Не подпустит. Я же сбежала тогда с мужем. Не общаюсь я с семьёй, говорю же. Теперь враждуем почти. Я никогда ему не нравилась. Да брось ты эту идею, сынок. Попробуй завтра к родителям податься — авось с горя и скажут чё-нить. — Это ясно. Но, поймите, он единственный, кто был с ней настолько близок. Он точно знает, куда ушла его жена вечером, и первым узнал, когда она пропала. Я не могу оставить это так. Неужели нет никого, кого бы он к себе сейчас подпустил? Есть. — Митяй? — переспрашивает Дазай, вальяжно перешагивая порог табакерки, из которой его буквально клешнями вырвал Накахара. На лице — абсолютное самодовольство и самая широкая улыбка, которую Чуя только видел до этого. Доволен, сука, что всё вышло именно так, как он сказал: юноша сам к нему прибежал. — Не Митяй, а Дмитрий Власов, — закатывает глаза тот, нервно потирая шею. Дерущая горло гордость всё никак не унималась, а бурлящее на языке недовольство вот-вот вырвется изо рта потоком оскорблений. Он не хотел спрашивать об этом Осаму. Хотя бы из принципа, чтобы не выглядеть жалко, когда, врозь своим словам, вернётся к нему. Но другого выхода не было: только переться обратно в участок, чтобы пробивать по имени и фамилии какого-то хмыря с базара. На это ушли бы часы, а время в первые сутки после убийства идёт на минуты: нужно как можно быстрее обработать всю информацию, доступную на данный момент, чтобы не упустить ничего важного в дальнейшем или напасть на след преступника раньше, чем он успеет замести все следы и уйти в небытие. Других знакомых на рынке у Чуи нет. А Земфира спасибо, что имя и фамилию вспомнила, — тоже заладила с этим Митяем. И снова прибегать к его помощи. Ну что, сука, за напасть? — Так ты знаешь такого? — резко выдыхает Накахара, пытаясь как можно меньше смотреть на чужое довольное лицо, — кулаки чешутся. — Митяя знаю, — соглашается Дазай, — есть у нас такой. Промышляет тем, что помогает торговцам товар разгружать-собирать за относительно небольшую плату. Мужик, конечно, интересный. Хотя все алкоголики своеобразные, удивляться нечему. А тебе он зачем такой красивый? Тоже что-то перетащить нужно? — Не ёрничай. Ты же работать не сильно торопишься? Тогда отведи меня к нему. Поговорить нужно. — Как быстро у Вас подозреваемые меняются, товарищ следователь. Под конец дня спросишь, знаю ли я Дазая Осаму, и арестуешь? — Я могу и прямо сейчас, если захочу. Но сейчас мне нужно найти вашего Митяя. Потом с тобой разберусь. — Звучит слишком соблазнительно, товарищ капитан. Что ж, Митяй так Митяй, — ухмыляется Дазай. — Где-нибудь перехватим, он в одном месте обычно не трётся. А за помощь следствию ты мне расскажешь, зачем он тебе нужен? — По-моему, за помощь я с тобой иду. — Это было за Земфиру. Теперь за Митяя. Чуя молчит, опустив руки в карманы пальто и откинув голову назад, чтобы глубоко вдохнуть пропахшего краской и цветочным ароматом свежего воздуха. Он торчит на рынке уже не меньше двух часов, а узкие переулки ни на мгновение не становятся более знакомыми. Как раз сейчас Дазай ведёт его совершенно другим путём вдоль бетонной стены и насвистывает что-то себе под нос. И почему он такой прилипчивый, но такой спокойный и расслабленный рядом с ним? В чём, мать его, подвох? Чуя привык видеть людей насквозь и точно знать, какие намерения кроются в их непрозрачных головах. Но что творится в этой — красивой, обрамлённой копной блестящих на солнце тёмных волос, он не понимает. Осаму кажется простым, как доска, — или пытается таким казаться. Но Накахара не понимает, зачем он за ним увязался, ещё и с таким упорством. Хотя по факту, конечно, это Чуя за ним увязался. Но он опускает этот факт. Помидоры он, кстати, так и не купил. Как-то не до этого было, да и тащить в участок пакет ароматных овощей — напороться на мерзкий хохот Акико и серьёзный вопрос Доппо о том, чем же он там на рынке занимался. Выкладывать работнику рынка то, что Следственный комитет Партизанска ищет маньяка, на счету которого уже три жертвы, он не хочет. Дазай, безусловно, не выглядит как тот, кто стал бы трепать языком о таких вещах — особенно если его об этом попросить, — но предосторожность никогда не будет лишней. Чуя не может пока полностью доверять ему. Хотя, признаться честно, он к этому располагает. Пока обойдёмся полуправдой, которую он заслужил и которая никому не сможет повредить в случае чего. — Митяй, по словам Земфиры, единственный, кого сейчас подпустит к себе Ворончак Данко. Это муж Вишняковой Эльзы, той девушки, которую сегодня убили. Земфира — её тётя и единственная из семьи Вишняковых, кто не послал меня со своими вопросами. Но от неё я не узнал ничего полезного, помимо характера убитой и каких-то внешних характеристик. Поэтому мне нужно поговорить с мужем убитой, чтобы узнать что-то более конкретное и, как минимум, составить примерный распорядок дня Эльзы седьмого марта. Но он, сука, от горя запил и не пустит меня к себе сейчас. Конечно, я по-нормальному допрошу его завтра или тогда, когда он отойдёт. Но сейчас времени терять нельзя. И так полдня ради ничего провозился. Поэтому мне нужен Митяй, чтобы уговорить его узнать хоть что-то у Данко и доложить мне. Пока план таков. Я не знаю, согласится ли он и уж точно не знаю, сможет ли он хоть что-то выманить из Ворончака. Но как есть. — Так ты Митяя как посредника использовать собрался? — вскидывает брови Дазай. — Умно, не спорю. Вот только твой единственный кандидат на такую ответственную роль — не слишком ответственный парень. Его и уговорить таким маяться непросто будет, а шанс того, что он сможет спросить у Данко то, что ты ему надиктуешь, так потом ещё и донести слово в слово полученную информацию — вообще мизерный. — И что ты предлагаешь? — раздражённо разводит руками Чуя. — Наслать на него наряд, оприходовать анальгином и ждать, что он смилуется и всё мне расскажет? Хер у нас после такого адекватный диалог сложится. А если и сложится, то не раньше завтрашнего утра, пока проспится. А мне важны первые двадцать четыре часа. Войти на плечах — единственный нормальный вариант. — Ладно-ладно, я понял, не кипятись, начальник, — ухмыляется Осаму. — Не учу учёного. Только ты больше на эти жаргонизмы не перескакивай: я с трудом понимаю, что ты там про плечи говоришь. Раз нужен Митяй — значит, найдём. Всё для Вас, товарищ капитан. Чуя надеется, что он имел в виду «для следствия». Да, наверное, так и есть. Но находится Митяй не сразу. Приходится ещё раз обойти почти всю площадь по кругу, зайти в пивную и, получив в ответ, что Дмитрия, на удивление, никто у алтаря не видел, подойти и поговорить с Ареватом: сегодня, кстати говоря, у него кроссовки. Ареват сказал, что видел запеваку за дальними палатками. Мол, он там помогает с товаром какой-то Аллочке. Осаму быстро кивнул и целенаправленно повёл Накахару на заход к третьему кругу: Аллочка расположила свою японскую керамику недалеко от Земфиры. Чуя спорить не стал. Здесь он всё ещё чувствовал себя потерявшимся в московском метро мальчиком, причём отбившимся от мамы где-то в переходе между Арбатской, Боровицкой, Библиотекой имени Ленина и Александровским садом: хоть и впрямь хватай Дазая за рукав пальто, чтобы не разминуться. Но он, конечно, так не делает. А сам Дазай и так идёт совсем рядом, чуть ли не сталкиваясь со своим спутником плечами. Товарищ Власов, будто ожидая их, действительно стоит за небольшой палаткой с заманчивым названием «у Аллочки», оперевшись спиной на серую бетонную стену, вальяжно покуривая дешёвую сигарету и воркуя с немолодой женщиной. Блондинка часто хихикает, легонько поддевая его локтем, и уж слишком вульгарно выпячивает объёмную грудь под красным платьем, что томно поднимается и опускается с каждым вдохом. Товарищ Власов и не против: часто поглядывает чуть ниже лица дамы и нервно поправляет короткие волосы под грязной серой кепкой. Лицо чуть отёкшее после вчерашних и не только стаканов пива, небритое с тёмной щетиной, но достаточно молодое — больше тридцати гуляке не дашь. Одет в синий джинсовый комбинезон с тремя заплатками поверх мокрой от пота розовой рубашки в розочку. Чувствует себя обольстительно и уверенно, ухмыляясь и ослепляя блеском переднего золотого зуба, который ещё не ясно, почему во рту, а не в ближайшем ломбарде, — ну настоящий Аполлон. Зато теперь Чуя понимает, почему никто не называет его полным именем: этот кадр именно Митяй и никак иначе. Но стоит отдать должное: как только замечает две приближающиеся фигуры и одно знакомое лицо, тут же отвлекается от своего приятного времяпрепровождения и, оставив обиженную даму позади, делает несколько шагов вперёд. Дазай и с ним общий язык нашёл? — Опаньки, какие люди без охраны, — ещё шире ухмыляется Митяй, пожимая руку натянувшему такую же доброжелательную улыбку Осаму. — Почему это без? — прыскает тот, определённо намекая на капитана Следственного комитета по руку от себя, но Митяй шутки не понимает, а вот Накахара готов проделать хорошую дыру в чужом профиле своим взглядом. Или две не менее хорошие в колене от пуль, если продолжит рыпаться. — Ну что, как оно у тебя вообще? — Да по-тиху, вон, видишь, — кивает мужчина в сторону заскучавшей Аллочки, что посылает Дазаю через митяевское плечо достаточно мерзкий воздушный поцелуй. — Работаем, отдыхаем, всё как у всех. Я больше удивлён, что такой большой человек вылез к нам, простым смертным, владения оглядеть. Мобила, кстати, которую ты мне втюхал в прошлом месяце, ваще не алло. — Я тебе ничего не втюхивал. Я сразу говорил, что фуфло не надо выбирать, а ты всё упёрся со своим «лотосом». — На что карман широк, брат. Ты же даже по давней дружбе скидки делать отказываешься. Накахара уже было подумал, что теперь все формальности соблюдены и теперь его очередь представляться и высказывать свои просьбы. Даже морально подготовился светить удостоверением, если придётся. Но стоит ему открыть рот, чтобы набрать в лёгкие воздуха, как слово снова берёт Дазай: — Митяй, слушай, — прищуривается он, словно оценивая оппонента перед тем, как кинуться на него с кастетом. — Нам нужно поговорить с Данко… Набранный в лёгкие воздух тут же выходит обратно с достаточно звучным и говорящим выдохом, когда Накахара широко распахивает глаза. Нам? Нам нужно? — Ну, и чё? — кивает сам себе Власов, перебирая в руках подтяжки на комбинезоне. — Сходи поговори. Дорогу забыл? Или мне тебе его номер дать? — Да нет, просто… — Дазай замолкает на секунду, стараясь аккуратно подобрать слова, — …у него же жену убили сегодня, ты в курсе? Митяй зависает, выронив изо рта зажатую между зубов сигарету и даже не проследив её фееричный полёт вниз. Из-за вмиг помрачневшему небритому лицу и искреннему шоку в серых мутных глазах Чуя подумал, будто нашёлся первый счастливчик, кто ещё не в курсе этой истории. Да только эти надежды растворяются в следующую секунду, когда мужчина хрипло роняет: — Так это правда всё-таки? Не брешили? Это реально Эльза? Осаму сочувствующие похлопывает его по плечу, в подтверждение кивнув. Чуя всё ещё в диалог не лезет. Вот теперь точно не самый лучший момент. — Бля, я думал, Алка уже навернула с утреца, — тянется к карману и тут же поджигает новую Митяй. Он заботливо предлагает закурить и Дазаю, но тот отрицательно качает головой. — Эльза-Эльза. Жаль, хорошая девка была. И детей тоже жаль. Уж не знаю, что там Данко по этому поводу, но я бы на его месте с такой красавицей… эх, ну, тогда да. Вряд ли у тя с ним побазарить выйдет. — Да это я и сам понимаю, — невесело усмехается Дазай. — Поэтому к тебе и пришёл. Как к лучшему другу, так сказать. Тем более, вот этот прекрасный молодой человек… — наконец указывает он на Накахару. — А, так это ж этот… следак! — восклицает Власов, жадно затянувшись и наконец сфокусировав взгляд на втором человеке в их небольшом треугольнике. — Который гнида! А я смотрю, чё-то лицо знакомое, а кто такой, узнать не могу. — Могли бы уже не в лицо, молодой человек, — раздражённо роняет Чуя. — Я всё ещё при исполнении. — А, ну, пордон-те, товарарищ… — Капитан. — Аж капитан? — ещё больше бледнеет Митяй, отшатнувшись назад и высоко подняв руки, будто его уже приговорили к расстрелу. — Не знал, не знал, дурачок с рожденья… И то, что Дазай с такими возится, тоже не знал. Подставил ты меня, брат. Так а что в итоге, ребята, от меня-то требуется? Он ожидающе переводит взгляд с одного на другого, в очередной раз поправив сползающую к носу кепку. Осаму снова прищуривается, задумчиво проведя рукой по шее. — …Ну, смотри, — в итоге говорит юноша. — У тебя же мобила полетела? — Предположим, полетела, — заинтригованно соглашается тот. — Значит, я, ты и товарищ-гнида-злой-милицейский идём все вместе к Ворончаку. Ты с ним по-братски говоришь, поддерживаешь, подставляешь своё крепкое плечо, чтобы сполна прорыдался, и между исполнением своего дружеского долга задаёшь парочку интересующих нас вопросиков, чтобы потом доложить обо всём нашему Следственному комитету. А я тебе за это предоставляю новый телефон. Договор? Тут уже зависают оба: и Чуя, и Митяй. Но если первый зависает, поражённо уставившись на не обращающего на него внимания Осаму, то другой роняет вторую сигарету из резко открывшегося рта и с космической скоростью хлопает по протянутой руке — видимо, в страхе, что Дазай передумает. — По рукам, брат. Я всегда рад помочь следствию, так и запишите. Меня можно вообще в какие-нибудь агенты записать, чтобы информацию тут из всех выбивать. Нет, если нужно, то я правда готов… — Штаны от радости не намочи, агент ноль-ноль-семь, — осаждает его Осаму. — Пока с этой задачей справься, а потом посмотрим. И, оставив свою негодующую Аллочку позади и забыв толком попрощаться с вырисовывающимися перспективами, агент-Митяй на крыльях радости подскакивает в нужную сторону. Правда, уже через секунду оборачивается снова: — Только, это, — с туповатой улыбкой застенчиво потирает руками он, — на сухую же такие вопросы не решаются. Как это я поддерживать и без лекарства? С пустыми руками нельзя. Может, я побегу, а вы, там, пока, это… — Не борзей уже. Ещё вопросы нужные не услышал, а уже полетел. Но пузырь, так и быть, организуем. Всё, вперёд и с песней. Видимо, такого опыта у Власова ещё не было. Обычно он работал, чтобы потом получить деньги и за них выпить. А теперь же всё наоборот: ему платят за то, что он с кем-то пьёт. И, окрылённый заманчивым предложением, Митяй буквально полетел в сторону пивного ларька, ориентируясь на запах спирта. Вопросы он так и не послушал, но без литра они и так бесполезны. Зато такой отрыв дал Чуе возможность сильно замедлить шаг, ухватив невозмутимого Осаму за локоть, и наконец выдать все накопившиеся вопросы. Правда, только шёпотом. Зато очень громким. — Товарищ Дазай, Вам что-то нужно от меня? — в конце концов спрашивает он. — Или от Следственного комитета? В чём подвох? Ты реально это только ради связей делаешь? — Честно, ты меня только что очень сильно обидел, — наигранно грустно шепчет в ответ Дазай. Правда, его с потрохами выдаёт кривая улыбка, что в данной ситуации вызывает ещё больше вопросов, — если считаешь, что у меня нет связей в ментовке. Ты же видишь, что здесь меня каждая собака знает и свои кости отдаёт, если видит, даже если очень голодная. Думаешь, в остальном городе по-другому? — Тогда в чём подвох? Нахуя тебе это всё? Ты же даже не следователь. Да и телефон, наверное, дорогой. А ты, как говорят, на скидки даже знакомым скупишься. — Ну, смотри, — тоже замедляется Дазай, наконец взглянув на Чую прямо, но ничего так и не сказав про чужую руку на своём предплечье. — Сам бы ты с ним не договорился, это я тебе гарантирую. Митяй, конечно, мужик мировой и податливый, если дело касается алкоголя, но новых лиц он побаивается. Чего уж говорить о ментах — сам видел, как он отреагировал на твоё, безусловно, очень возбуждающее звание. Но ты всё равно мент, товарищ капитан, — по крайней мере, для простых людей, не делящих милицию и Следственный комитет. В общем, Митяй бы от тебя отвертелся и смылся куда-нибудь, где бесплатно нальют. Тут одной бутылкой не отделаешься. Бутылку, кстати, купишь ты, раз так опасаешься бескорыстной помощи от кого попало. А мы с Митяем в хороших отношениях, он за моей Нюркой долго ухлёстывал, поэтому часто подлизывался чуть ли не за бесплатно с товаром помогать. Со знакомым разговаривать он точно будет охотнее, чем один на один с ментом, но за нашу милую беседу можешь не благодарить. А за телефон ты не беспокойся. У меня, во-первых, такого добра много, а во-вторых… есть один нерабочий. Он заговорщески подмигивает, уже в открытую улыбнувшись. Чуя всё ещё в ступоре. — Я не знаю, взорвётся это чудо или нет, но поставщик — китайщина. Я пока ни один не продал. Вот, как раз на этом кадре и проверим. Если не выйдет, то купит сам. Конечно же, без скидки. Я, если что, ему самый новенький отдал. — Но это же всё равно деньги… — как-то неуверенно бормочет Накахара. — Я его всё равно хотел по уценёнке для первого желающего продать, успокойся. — Но это всё не отвечает на вопрос: зачем? Дазай, в чём, блять, подвох? Ты мне уже достаточно помог, и я тебе, конечно, очень благодарен, но давай сразу договоримся, что ты за свои коммуникативные способности хочешь. Ты не похож на доброго волшебника на голубом вертолёте. Накахара спрашивает чрезвычайно серьёзно, даже остановившись на секунду. Он весь день ломает голову над тем, к чему это всё ведёт. И теперь, кажется, разгадка беспредельно близка. Осаму тоже останавливается, и, каким бы серьёзным вопрос ни был, всё равно смотрит на него с бессменными интригующим озорством во тьме коньячных глаз. Будто юноша признаёт — о да, он разоблачён. — Вы правы, капитан Накахара. Чего-чего, а голубого вертолёта у меня нет. Но знаете, товарищ капитан, Вам с Вашей подозрительностью следует подлечить нервишки. Согласен, конечно, работа обязует, но не обязательно искать подвох там, где его не было. Вы слишком не верите в людей, раз не можете допустить, что я могу помочь Вам только потому, что хочу. Я же тоже не последняя тварь, какой бы идиотской ни была та шутка про вешалку, и мне небезразлична судьба поимки убийцы жены моего знакомого. За спокойствие в моём родном городе я тоже переживаю, поэтому, если у меня есть возможность помочь следствию, с чего мне этого не делать? К тому же, знаете, как бывает утомительно днями сидеть без дела за прилавком, пытаясь уговорить таких Митяев купить не самый палёный телефон. Нюрка уже, небось, заскучала без дела. А тут Вы такой красивый, способный развеять мою скуку. Думаете, мне трудно пройтись по рынку впервые за несколько месяцев и просто подышать свежим воздухом в приятной компании, пусть даже по такому грустному поводу? Ох, тогда Вы совсем чёрствы для своих лет, товарищ капитан. Хотя я, конечно, сейчас не прав, верно? С этими словами Осаму вновь ускоряет шаг, уходя чуть вперёд. На тонких губах блуждает всё та же спокойная отеческая улыбка, так сбивающая с толку. Именно отеческая: такую Накахара видел только у Хироцу, когда ещё был стажёром и в чём-то косячил или спрашивал, куда вписывать показания после выводки. Чуя чувствует себя сейчас ужасно глупо. Но не понимает, почему, ведь ровно до этой секунды ему казалось, что все подозрения в сторону Дазая были оправданы. Теперь же кажется, что у него совсем поехала крыша: серьёзно подозревать человека в худом умысле только потому, что он первый в Партизанске, кто действительно пошёл навстречу? И не один раз. И даже не два, и даже, сука, не три. А он ведь чуть не послал его дважды. И один раз, кстати, действительно послал: тогда, на парковке. Гордыня, безусловно, грех, и Чуя далеко не святой. Но не настолько же, блять. Может, пора начать что-то менять в своём отношении к людям? Хотя бы в работе, когда это действительно необходимо и идёт тебе на пользу? Может, следовало начать ещё с Куникиды, когда тот верно напомнил, что это их общее дело? Нет, на этих — чёрт с ними. Но в этом случае Накахара делает исключение. И начинает именно с Дазая. Слов он так и не находит. Но чтобы не казаться поверженным чей-то напыщенно-заумной речью, говорит первое, что приходит в голову: — А сколько тебе лет, умник? И вопрос действительно хороший. Потому что, раз Осаму обронил про «такой возраст», значит, он примерно представляет, сколько молодому следователю лет. А вот сколько ему, Чуя даже не подозревает. — Двадцать шесть, — без оговорок отвечает тот. — А что, ты так сильно печёшься из-за разницы в возрасте? Роста не достаточно? Блять. Лучше бы и впрямь не спрашивал. Когда они доходят до пивной, Митяй уже поджидает их у входа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и даже не обращая внимания на здоровающихся поддатых товарищей по стакану. Вот, что значит, правильная мотивация. Чуя знал, что многое решают деньги, но что телефоны — даже не подозревал. Ещё и при условии того, что дар — китайщина. Там всё проходит достаточно быстро. Накахара просто покупает литр водки — не самой дорогой, но и не самой дешёвой. В общем, такой, какую бы смогла себе позволить местная пьянчуга, подрабатывающая на торговцев, чтобы почтить память погибшей подруги. У прилавка спасибо, что паспорт не спрашивают, зато излишне изучающе разглядывают дорогую одежду, портупею и, прости господи, настрадавшиеся волосы в низком хвосте за спиной. Видимо, новые лица здесь настоящая сенсация, — тем более, такие, — а забегаловка только для своих. Но не узнают. И это, конечно, к лучшему. Данко промышляет тем, что продаёт стройматериалы и имеет свою мастерскую, где иногда чинит чужие принесённые вантузы, трубы и тому подобную ересь. Его ларёк находится ближе к центру, куда можно попасть, если пролезешь через джинсы недалеко от Кирилла с его молоком. Там они с одухотворённым обжигающей ладонь бутылкой Митяем и расходятся — тот выслушивает строгие инструкции Накахары о том, что именно будет важно узнать в первую очередь, а что, в целом, знать не так уж и обязательно, и вприпрыжку уходит в сторону выставленных в ряд экземпляров металлочерепицы. А Дазай с Чуей останавливаются чуть подальше, в небольшом закутке между прилавков, прислонившись спинами к пластику друг напротив друга. Так же в тишине закуривают. Ждать не так уж и долго — таймер Накахара выставил агенту не больше часа, так как солнце всё ближе к линии горизонта, а желательно было бы заехать ещё минимум в одну точку. Поэтому юноша выдыхает горький дым, спокойно прикрыв глаза: компания Дазая совершенно перестала смущать. Тем более сейчас, когда тот молчит и не пытается вставить какой-нибудь тупой подкол. Но это, конечно, долго продлиться не могло априори. — Думаешь, убийство Эльзы было спланировано? — вдруг спрашивает Осаму, тоже откинув голову назад и смотря на собеседника из-под прикрытых ресниц. Чуя бы, конечно, мог предложить поговорить не о работе. Потому что на самом деле говорить об этом не хотелось. Тем более, с человеком, которому он не сможет сказать всё. Но у Накахары всё равно все мысли крутились вокруг дела, пусть он не показывал это внешне. И как раз сейчас Дазай сказал это в момент, когда следователь размышлял над мотивами их искомого психа, — хотя бы мнимыми, так как реальных у больного человека может и не быть. — Не думаю, — качает головой он. — Конечно, убийца целенаправленно шёл убивать. Но именно Эльзу — нет. Ему, в целом, наверное, было всё равно, кого. Он не следил именно за этой девушкой и не искал момента, когда будет лучше её прихлопнуть. Он выходил из дома, зная, что должен кого-то убить. Но не именно её — вообще любую, кто будет плохо стоять. На найденном следе у подошвы нет рисунка. Криминалист сказала, что преступник удалил его с обуви самостоятельно. Он был готов. И действительно планировал это долго. Дазай молчит с минуту, прокручивая сигарету между пальцев. Накахаре кажется, что больше он ничего не скажет, так как получил ответ на свой вопрос и теперь будет его обдумывать. Но спустя минуту он слышит с явной усмешкой: — Значит, я был прав. Чуя вскидывает брови, уставившись на довольное лицо напротив. — Насчёт чего? — Это дело рук маньяка. Все три убийства, что теперь на слуху, были совершены одним человеком, — ровно и спокойно выдыхает Дазай, тут же снова затянувшись. — Или будешь говорить, что это ложь? — С чего ты, блять, взял? Не находишь слишком опрометчивым заявлять такую дурость во всеуслышание? — мгновенно раздражается Накахара, прекрасно видя по чужим глазам, что своей реакцией подтвердил его слова. Да плевать, сука. Как он узнал? Что Чуя не так сказал, где проговорился? Или Осаму оказался тупее, чем казался, и просто верит в эти идиотские рыночные слухи? — Остынь, капитан, — ухмыляется Дазай, в защищающемся жесте выставив ладони вперёд. — Я думал так ещё до того, как познакомился с тобой. И подумал об этом сразу, как только услышал утром об Эльзе. Но ты, конечно, тоже доложил пазлов к полной картине. Очевидно, первые два убийства были не такими, как их описывает впечатлённая публика, но о них я спрашивать не буду. Поговорим о последней жертве. Она была убита показательно и выставлена, будто картина на выставке. Убийца-одиночка бы так не поступил. Делать такие зрелищные представления слишком опасно, у человека должна быть особенная цель, чтобы пойти на подобный риск. Следовательно, это должен быть либо законченный псих с хорошими отклонениями, либо опытный маньяк, а может, и всё разом. Ты приезжий следователь, которого направили сюда раскрыть определённое дело, а не ловить мелких воришек с рынка и наркош по подъездам собирать. И ты занимаешься только им. Во-первых, на какое-нибудь фуфло не потребовали бы следователя откуда-то издалека, а во-вторых, ты не стал бы заниматься этим убийством, если бы оно не было связано с твоим делом. А ты работаешь с делом о маньяке, в этом сомнений нет, а значит, все слухи были правдивы. Партизанск действительно в конкретной жопе, из которой доставать его именно тебе. Что ж, Чуя снова был неправ. Здесь всё в точности да наоборот: Осаму оказался ещё умнее, чем показался на первый взгляд. Сопоставить все эти факты в одиночку без единого вводного, отделить от пышных слухов, словно капустные листы, лживые домыслы и составить свою картину, так предательски похожую на оригинал. Даже Чуя всеми силами отвергал мысль о маньяке до этого самого дня. Его можно, кстати, так и пометить: день, когда он впервые в открытую заявил о себе. И дату легко запомнить— хоть отмечай каждый год сразу два праздника. Но теперь Накахара точно знает, что в Партизанске придётся осесть надолго. И довести это дело до конца любой ценой. Хотя бы для того, чтобы собственными руками сломать жизнь ублюдку, что так кровожадно сломал своими руками уже три. Теперь он правда повержен. Крыть такую карту — почти козырь — нечем, а начинать оправдываться и нести всякую чушь, пытаясь закидать оппонента лживыми аргументами, будет ещё глупее. Поэтому он уводит взгляд от довольного лица напротив, вдохнув никотин так, чтобы в лёгких не осталось места. Делать нечего. — Всё так, — тихо произносит он на выдохе, опустив глаза в землю и пнув ногой какой-то мелкий камушек или осколок стекла. Тот ударяется о пластиковую стену у ног Осаму и отскакивает в сторону. — Убийства связаны. Поэтому так важны первые двадцать четыре часа. Наверное, Дазай не ожидал, что Чуя так легко сдастся и признается. Потому что уж слишком удивлённо смотрит на него сверху вниз, будто не сам только что обосновал, почему Накахаре больше нет смысла разыгрывать спектакли. Да и врать уже не хочется. Ни самому себе, ни Дазаю. Они молчат ровно столько, сколько потребуется пяти случайным покупателям пройти мимо них по пустынному базарному переулку. Здесь они незаметны — в тени ларька, укрытые небольшим козырьком от посторонних глаз. Здесь неприятно пахнет мочой и плесенью, но Чуя слишком устал попадаться кому-то на глаза, так что Дазай завёл их именно сюда. Тлеющие красные огоньки сигарет — единственные маяки в этом влажном мраке. — И какой же был у него мотив бросаться трупами женщин на памятники? — спрашивает Осаму. — До этого же, вроде, был более скрытным. Думаешь, это праздник так влияет? Решил подарок всем женщинам города устроить? Противное чувство, бьющее током где-то в виске на протяжении всего дня фоном, засвербило с новой силой. Потому что Осаму неосознанно дёрнул за ручку погреба, который Чуя в семь утра закрыл на все замки. — Решил. Только не женщинам, — невесело усмехается он, стряхнув пепел под ноги. Дазай вопросительно изгибает бровь, но Накахара предпочитает на него не смотреть. Чтобы было проще сказать так, как есть. Содрать пластырь, вскрыть замок, достать стухшую вонючую массу наружу и наконец произнести это вслух. — Он меня встречал. Спасибо слухам —о том, что я здесь по его душу, он узнал ещё давно. Наверное, услышал как раз про то, что я весь из себя опасный ужасный-кровожадный. И вот, решил, сукин сын, продемонстрировать, кто здесь на самом деле ужасный-кровожадный. Видимо, очень рад меня видеть. Смешно, конечно… жаль, правда, что Восьмого марта. Молодец, парень, без выходных работает. Здесь всегда было так душно? Или просто в лёгких кончился воздух о того, как он выдал это на одном дыхании? — …И каково это? Чуе приходится поднять взгляд. И понять, что на чужом лице больше нет улыбки. И яркие блики в карих глазах потухли, пока наблюдают за тем, как с кончика сигареты опадает, словно серый снег в марте, пепел. — Ты о чём? — хрипло спрашивает Накахара, понимая, что горло от измученного признания свело судорогой. — Каково это, чувствовать вину за убийство, которое ты не совершал? Его голос будто изменился. Стал более колючим, ледяным, всё с той же насмешкой, но теперь в ней ни грамма дружеского подкола. Лишь голый сарказм. Дазай вновь смотрит на него, будто заново изучая человека перед собой. Особенно тщательно проходится взглядом по дрожащим от напряжения пальцам и дёрнувшимся скулам — бледным, будто от лица отлила кровь. Как бы Чуя ни пытался убедить себя, что ослышался, колкая фраза повисла между ними пыльной дымкой, словно после пронёсшейся по песчаной дороге машины. Осаму невозмутимо ожидает ответа, расслабленно оперевшись лопатками на стену. С кончика сигареты вновь опадает пара снежинок серого горячего снега. И тогда холодная пустыня внутри резко тает, когда в груди разгорается огонь злости, вспыхнувший из стыда за собственные откровения. Видимо, он в который раз ошибся, когда доверил это неправильному человеку. Что, блять, происходит? Нахуя он это сделал? — Если ты думаешь, что, раз я так мило общался с тобой целый день, это значит, что я тебе не врежу, ты глубоко заблуждаешься, — выдавливает Накахара сквозь зубы, угрожающе сделав шаг вперёд. Осаму даже бровью не ведёт. Смотрит всё так же оценивающе, спокойно, когда неторопливо повторяет чужое действие, расправив спину. — Ну, давай, — насмешливо произносит он. — Можем и подраться, если хочешь. Я впишу это в твою характеристику. Ты, конечно, впишешь в мою. Но если я впишу это в твою характеристику, это может отразиться тем, что Эльза станет далеко не последней. А для меня это отразится в немаленьком тюремном сроке, так как ты всё ещё при исполнении. Так что давай не обижаться друг на друга по пустякам. Всегда можно сказать: «я не хочу отвечать на этот вопрос». Чуя всё ещё не разжимает кулаков, когда вновь смотрит в абсолютно нормальные тёплые глаза напротив и сталкивается с такой же обезоруживающей полуулыбкой. Возможно, он просто себя накрутил. Возможно, вопрос был вполне адекватным, просто сказанным в ненужный момент и так удачно попавший прямо по больному. Возможно, Чуе пора затушить сигарету. Та дотлела до фильтра и больно обожгла пальцы, вернув его обратно на землю. Очень хочется сказать: «я не хочу отвечать на этот вопрос». Ударить, конечно, тоже хочется, но теперь это желание более умеренно под внимательным взглядом сверху вниз. Хочется закурить снова. И это единственное, что он делает из перечня того, что ему сейчас хочется. Дазай прав. Ругаться из-за такой херни бессмысленно и очень глупо. Конечно, когда задели больной нерв и попытались без заморозки вытянуть его наружу использованным шприцом, уже не до рациональности, но чужое спокойствие — как ведро холодной воды на голову. — Херово, — спустя не меньше десяти минут молчания выдыхает он, когда Осаму уже смирился с тем, что ответа так и не услышит, да и вообще вряд ли услышит голос капитана хоть ещё раз в жизни. — Как это может ощущаться по-другому? Невыносимо знать, что из-за тебя оборвалась чья-то жизнь. — Но это же не ты её убил, — вскидывает бровь Дазай. — Это не важно. Важно то, что она умерла только для того, чтобы стать моим подарком. С дополнением в виде перчатки. Он швырнул мне её в лицо, словно вызов на дуэль. Или словно собаке, чтобы она попыталась взять след. Конченый ублюдок. Я клянусь, что раздавлю эту мразь. Чего бы мне это ни стоило. Накахара со злостью вдавливает окурок в пластиковое покрытие чужого ларька, безжалостно оставляя в нём чёрное закоптившееся пятно. Такое же, как на смуглой коже девичего ребра. Или кисти. Или затылка. Дазай лишь кивает, ничего не отвечая, и задумчиво затягивается своей сигаретой. И Чуя очень благодарен ему за это. Потому что на любой другой вопрос о маньяке, заданный сегодня, он бы сказал лишь «я не хочу на это отвечать». Так они стоят ещё минут сорок. Осаму — думая о чём-то своём, Чуя — сражаясь с колющей болью в висках, что, оказывается, всё это время была обычным чувством вины. И тогда из-за угла переулка выныривает кривой силуэт. Ну, как выныривает… Сначала мужчина проходит мимо, потом, не совладав с управлением собственным телом, врезется в угол и с тихим шипением падает на бок, и только потом, поднявшись, находит тех, кого искал. Накахара думал, что пропитые алкоголики имеют лучшую восприимчивость к спиртному и не отлетают с одной бутылки водки на двоих. В целом, так и есть. Просто, как оказалось, когда Митяй завалился к Данко, тот уже выпотрошил все свои запасы вплоть до коньяков, подаренных благодарными постоянными покупателями, и бутылок шампанского, отложенных до Нового года. Словом, Митяй был уже готовым. И даже удивительно, как вообще вспомнил, что ему нужно отойти и слить следователю все подробности дружеской посиделки. Власов говорит невнятно, еле волоча язык и путая слова, но вполне связно, чтобы Накахара смог выловить из этой ереси ключевые фразы. Про поведение Вишняковой за несколько недель до убийства, к сожалею, Митяй узнать забыл. Зато всё остальное — да пожалуйста. В порыве пьяной грусти и хмельной исповеди Ворончак признался, что жена ему изменяла. Не в открытую, конечно, но мужчина подозревал давно и даже знал лично предполагаемого любовника — Александра Хвороста, что когда-то был одногруппником Эльзы и оставался уж слишком близким другом. Но ни устраивать истерики, ни обвинять Вишнякову, ни стрелять по уроду, что портит их семейную жизнь, Данко не стал. Оказалось, что их поженили, как полагалось по традициям, довольно рано: когда Эльзе было пятнадцать, а ему двадцать один. При такой разнице в возрасте, различии интересов и насильственном бракосочетании любви у них сложиться не могло. Ещё в первую неделю стало ясно, что девушка чрезмерно амбициозная и собиралась сразу по окончании школы поступить в университет во Владивостоке, чтобы уехать от больной семейки воплощать подростковые мечты. Все надежды разбились, словно бутылка, о могучий корабль семейного счастья, где счастья не было и в помине. Конечно, как и полагается, Эльза уважала мужа и поначалу хранила верность, пусть и не по своей воле. Родила первенца в семнадцать, в девятнадцать родился второй. Оба богатыри, буквально копии Ворончака, унаследовавшие от матери разве что пленяющие чёрные глаза. И Данко уважал её хотя бы за то, что она подарила ему детей и стала прекрасной спутницей по жизни. Разносторонняя, стремящаяся к знаниям, пылкая, не поумерившая своих и амбиций и не утратившая после двух беременностей красоты, она была прекрасным украшением его жизни. Словно дорогая блестящая брошь на дешёвом свадебном костюме с рынка. И постепенно Данко понял, что она — лучшее, что он мог бы иметь. Пусть и овладел он ей не по своему желанию. Вот только она быть в чужом владении не желала. Тонкая романтичная натура, пылающее жаркое сердце, желание любви и приключений вдали от быта и пелёнок — вот, что она действительно считала счастьем. И именно это стало тем, что не давало семейному кораблю всплыть: они видели счастье друг для друга по-разному. Данко было плевать на глубинные чувства и саморазвитие, он находил себя в простом: доме, детях, красавице-жене, вечерних посиделках с другом и примитивной работе, приносящей неплохие деньги. Эльза — в искренней любви, которую знала лишь по книжкам, и долгих странствиях без дороги назад. Девушка обладала невероятной харизмой и цепляющим взглядом, потому мужским вниманием не была обделена. Часто теряла голову и была слишком влюбчивой: настолько, что могла рыдать по несколько дней из-за другого, не объясняя ничего Данко. А когда первый раз нарушила клятву у алтаря, упала в ноги и долго молила о прощении. И муж, конечно же, простил: разводится чуждо традициям, да и с расставанием он потеряет то спокойствие, что имеет сейчас. Поэтому простил. Не зная, что этот раз был далеко не последним. Иные половые связи Эльза скрывала как могла. Но Данко прожил с ней слишком много лет, чтобы не понять по одному румянцу, что у очередной подружки были сильные накаченные руки, поэтичные подкаты, золотые кудри и толстый длинный член. Он прощал каждый раз. И даже не задавал вопросов. Ведь если он об этом скажет, это станет позором. Это разрушит их корабль, и так посаженный на мель. Но она всё ещё принадлежала ему, и ему было этого достаточно. Какая разница, с кем она проведёт вечер, если ночь она всё равно проведёт с ним? Он точно знал, что Эльза уходит к очередному любовнику в ночь на Восьмое марта. Утром они должны были с сыновьями поздравить её, а после всей семьёй отравиться к родителям, чтобы поздравить мам, бабушек и сестёр. Старший сын с вечера купил самый дорогой букет жёлтых роз и усердно прятал под кроватью, пока мама одухотворённо красила губы в красный, наряжаясь к подружке почему-то слишком поздно вечером. Данко знал, что у неё назначена встреча с последним — Александром — в двенадцать ночи, но всё равно крепко поцеловал её в щёку у двери, чтобы она мило поморщилась, потому что он «смажет помаду». Но она так и не вернулась. Встав рано утром и собираясь готовить завтрак, Данко понял, что её нет в их постели. Сначала он подумал, что свидание было слишком жарким и девушка осталась у другого. Он даже позвонил ему, но тот не поднял трубку. И тогда, выйдя из дома, потому что для омлета не хватало молока, ведомый шестым чувством он пошёл не в ближайший магазин у дома, а в тот, что побольше, недалеко от центральной площади. И вот там его настиг ужас. Тот, который уже нельзя было простить. Потому что корабль, который он так хотел спасти, разбился об острые скалы, разломив палубу пополам, — прямо вдоль живота. — Он глворил, чт это вс Сашок, — икает Митяй, борясь с резким порывом рвоты. — Даже мстить пошёл сбирался. Но я его остановил, тварищ капитан… Эх, Эльза, моя Эльза!!! — Не твоя же, — хмурится Дазай, пару раз дав по румяным от алкоголя щекам. — Да эт я парад… изобрж… показываю наглядно, крче, как Данёк убивается… В общем, Чуя всё понял. Помощь Митяя действительно оказалась незаменима. Пусть и при всех побочных явлениях, Власов дал следствию бесценную информацию, что была так важна на данный момент. В благодарностях, конечно, рассыпаться сейчас не время, так как агент-Митяй мало что поймёт или запомнит, но Накахара отложил в голове, что за бутылку и телефон можно достать показания из любого пьющего на рынке человека. — Ты знаешь, где этого Сашка найти? — спрашивает он, когда Дазай договаривается с Митяем о передаче новенького телефона завтра утром и отправляет обратно к Данко, как гуманитарную помощь. — К сожалению, я не прям всех в городе поимённо знаю, — брезгливо отряхивает руки тот. — Только тех, кто на рынке работает. А этот, походу, не отсюда. Но я знаю, у кого можно спросить. — Отлично. Тогда пошли спрашивать, пока солнце окончательно не зашло. — Подожди, а ты серьёзно примешь его полупьяный бред в расчёт без каких-либо подтверждений или протоколов? — удивляется Осаму. — Он же мог нам сейчас просто спьяну придумать что-то, и дело с концом. — Да и бог с ним, — отмахивается Накахара, ускоряя шаг так, что юноше приходится его догонять. — Спросим и проверим. Сейчас всё равно больше делать нечего. А завтра утром я к Ворончаку всё равно свой наряд направлю, чтобы его полусонного отправили в допросную и там уже всё достоверно узнали. А там и ясно станет, достоин ли Митяй забрать к себе домой твою китайщину. — Хворост? — переспрашивает Нюра, поочерёдно переводя взгляд с одного на другого. На Чую, правда, она всё ещё смотрит чересчур изучающее, но он готов ей это простить и целовать руки, она ему сейчас скажет, где искать этого Сашу. К вечеру люди постепенно разбрелись, и теперь туда-сюда слонялись лишь ленивые покупатели и торговцы с полупустыми ящиками — закрытие рынка, насколько юноша помнит, в восемь. Даже стеклянные витрины дазаевского ларька заметно опустели и морально готовились к тому, что совсем скоро на них ляжет тяжёлая тень затворов ровно до завтрашнего утра. Нюру, конечно, обычной базарной бабой не назовёшь. Даже выглядит она намного опрятнее и моложе своих подружек, что как стояли утром кружком ближе к овощным палаткам, так, казалось, и не сдвинулись со своих мест. Сложно себе представить, что эта женщина на самом деле держит у себя в голове мощный ЭВМ и пробивает людей быстрее, чем милицейский участок. — Аннушка, любимая моя, не тупи, — тяжело вздыхает Осаму, ласково окликнув женщину. — Александр Хворост. В техникуме нашем учился. Обычно это вся информация, которая тебе нужна, чтобы пересказать всю его родословную. — Не торопи меня, — огрызается та, задумчиво почёсывая подбородок, и начальник быстро поднимает руки в знак капитуляции. — Хм, Сашка-Сашка… А ещё какие вводные будут? Район, там, может, в котором обитает? — Так мы для этого и пришли. Чтобы узнать, — говорит Чуя. — Ишь какие, — всплёскивает руками Нюра. — Они, значит, весь день где-то шлялись, пока я в свой законный праздник пахала, как лошадь, а сейчас пришли и давай мне по одному имени им личный адрес определять. — Я тебе два лишних выходных дам, если ты сейчас скажешь мне хотя бы улицу, — сдаётся Осаму. — Три, если с домом и квартирой. Ну давай же, Нюра. Александр Хворост, примерно двадцать пять лет, учился в коллеже вместе с племянницей Земфиры. Ну? Ничего не приходит на ум? Продавщица прищуривается, усмехнувшись себе под нос, и долго смотрит на затаившего дыхание царя-батюшку. — …Только выходные с завтрашнего дня. Мне рассаду нужно на дачу отвезти. — Всё для тебя, как пожелаешь. — Тогда, так и быть, знаю я, кого вы ищете. — Это Вы из-за Эльзы вспомнили? — спрашивает Накахара. — Нет, дорогой, — нагло смеётся она. — Сашку я узнала ещё по фамилии. Просто хотела посмотреть, насколько Самчику нужна эта информация. Чуя, безусловно, тоже был удивлён тому, насколько нужная ему информация нужна Дазаю. Но больше его удивило это самобытное «Самчик». Ахуеть, чтоб его.

***

Что-то Чуе это напоминает. И даже не что-то, а конкретную сцену из его жизни, случившуюся несколькими днями ранее. С этих пор успело измениться многое: как минимум, Накахара не в мокром пальто на почти голое тело. А как максимум, теперь он следователь по делу об опасном маньяке, держащий в руках страх всех горожан. Дазай вызвался его подвезти по нужному адресу. И у Чуи не было причин отказываться: город он всё ещё знает херово, поэтому нюркино «синяя семиэтажка на Ручейной, то ли первая с поворота, то ли вторая, подзабылась» не дало ему ничего. Тем более, когда он без колёс, тащиться прогулочным шагом чёрт знает куда, чтобы дойти до очевидца ближе к ночи, — настоящая дурость. Поэтому он подождал, пока Дазай накажет Анне закрыть ларёк и посчитать кассу, — и так три выходных лишних тебе дал, ну — и вытянул уставшие от долгой ходьбы ноги на переднем сидении дорогой «волги». Он и так уже смирился, что за сегодняшний день будет должен этому придурку минимум бутылку Хеннесси. Терять нечего. Любовник Эльзы проживает в обычной хрущёвке недалеко от центральной площади и участка и представляет собой высокого брюнета с покрасневшими от слёз карими глазами. Открыл дверь сразу, на представление капитаном Следственного комитета лишь кивнул, пригласив в небольшую однокомнатную квартиру. От чая Чуя отказался, зато заранее глянул на размер хозяйских кроссовок, так удачно стоящих у порога. Сорок второй. Ну, это так, в любом случае, только на всякий случай. Говорить с Хворостом после молчаливых родителей Вишняковой или говорливого Митяя — словно бальзам на душу. Парень чуть старше его, видно, что образованный, порядочный и вполне вменяемый. Даже ни разу не разрыдался в процессе, хотя Чуя был бы не против — первый день самый тяжёлый, это ясно. Говорит не слишком охотно, но вынужденно столько, сколько спрашивают: точно по делу и без лишних драм о том, как он любил почившую. Видно, ждал, когда к нему заявятся с вопросами. Правда, не ожидал, что именно сегодня. В тусклом свете рябящей лампочки под синим абажуром в тишине уютной кухни Александр поведал ему историю со своей стороны. Как оказалось, юноша не был доволен своим статусом любовника. Даже говорил об этом, будто смущаясь, но Чуе было плевать — сейчас все очевидцы для него лишь те, кто может дать показания. А то, кто с кем спит, кто с кем живёт и кто чем живёт его не сильно волнует, пока это только ветвь развития событий. В общем, Хворост влюбился в Эльзу. Тоже попал под чары её пленяющей ауры и пропал. Знал, что есть дети. Знал, что есть муж. Но буквально сходил с ума, как в ею любимых романах. Был готов носить её на руках и увезти туда, куда глаза глядят. Но был обречён на скорые встречи за стенами, быстрые свидания в парках и короткие прогулки без возможности взять за руку — это же слухи, а для других они всего-то лучшие друзья. Он видел, что Эльза тоже его любит. И не как Данко — искренне, пылко, по-настоящему. Часто просил её уйти от мужа. Обещал дать ей всё, что она пожелает, быть вечным пленником её красоты и прекрасным отцом для детей. Но на все просьбы получал одно и то же: «ты же знаешь, я не могу»; «это моя семья, моя национальность, мои традиции»; «это его дети, я не могу так с ним поступить»; «а что люди подумают?»; «я его люблю, Саш. Пусть как старшего брата, но он очень ценный для меня человек. Давай всё оставим так. Никому ведь сейчас не плохо, верно?». Нет. Ему было плохо. И в один день, случайно столкнувшись с Данко, идущим с большим букетом жёлтых роз, и, пожимая ему руку при встрече, увидев в чужих глазах не злобу, не ненависть, а настоящую тоску, понял: с этим нужно завязывать. Причём как можно скорее. Поэтому в тот же день назначил Эльзе свидание на главной площади в двенадцать ночи. Понял, что пластырь срывать нужно, пока под ним не образовался гной. И он содрал. Встретился, в последний раз поцеловал родные алые губы и сказал, как есть: прости, люблю тебя, но я так не могу, нам нужно расстаться. Она, конечно, на шею, в слёзы, в слепые обещания, не способные на осуществление, а он не стал дослушивать до конца. Ушёл, оставив её одну, разбитую, опустошённую, под памятником Ленина глубоко ночью. Красная помада поплыла от солёных дорожек. Он был уверен, что она уйдёт домой. Что прыгнет в объятия понимающего мужа и забудет о нём, пусть и не на следующий день, но через время, когда ранимое нежное сердце отойдёт. Но её сердце не отошло — оно просто остановилось через час после их встречи. И Александр, конечно, винил в этом себя. Говорил искренне, не запинаясь, не задумываясь и нервно жуя губы, пару раз отхлебнув из чашки со сколом, чтобы прочистить горло. По всем психологическим знакам не врал. Но Чуя его подозревать и не собирался: он-то знал, что тот, кто действительно убил Эльзу, убил не только её. Поэтому долго мучить парня не стал. Задал ещё парочку наводящих вопросов и, выяснив точное время встречи, видел ли Хворост кого-то подозрительного, пока шёл домой, и слышал ли что-нибудь, помимо рыданий покинутой девушки, убрался восвояси с распиской о даче показаний завтра утром. Весело же завтра в участке будет, когда там соберутся все: и скандалящие родители, и сбежавшая из семьи Земфира, и полупьяный отчаявшийся муж, и влюблённый разбитый любовник. У Куникиды, наверное, очки треснут. Надо бы его на допрос к Ворончаку отправить, а стерву-Йосано — к родителям, чтоб не подавно было лишних раз языком трепать в его сторону. Когда Чуя выходит из подъезда, судя по запаху, совсем недавно перекрашенного в этот едкий зелёный цвет, на улице уже совсем темно — в марте закаты рано, пусть и показания он брал не больше часа. Зажглись фонари в пустынном тёмном дворе, гнутся от ветра ветви берёзы под домом, завывает за углом чей-то кот. Но бросается ему в глаза не это, а чёрная «волга», припаркованная прямо под подъездом. И что это значит? — Ты меня сегодня целый день катать собрался? — спрашивает юноша, вновь упав на пассажирское и встретившись взглядами с такими же весёлыми глазами напротив. — Уже три тысячи раз мог сказать мне «до свидания». Домой не торопишься? — Да не то чтобы, — улыбается Дазай, склонив голову на руль, на который возложил в ожидании подбородок. Увидев, как капитан потирает друг о друга замёрзшие ладони, — перчатки ведь после сегодняшнего осмотра трупа только на свалку — он подбавляет печку. — Не могу же я после такого длительного свидания не подвести Вас до дома. Говори, куда тебя. — В участок, — устало выдыхает Чуя, откинувшись на сидение. — Тут идти квартал. Сам бы добрался. — А что ты ещё в участке собрался делать? — вскидывает бровь Осаму. — Не перетрудишься ли, товарищ капитан? Кажется, рабочий день даже в ментовке кончился. Или когда ты говорил про первые двадцать четыре часа, ты говорил чрезмерно буквально? — Спать я там собрался, — бурчит Чуя, никак не реагируя на в шоке открывшийся чужой рот. Только оправдываться не хватало. Больше он ничего не объясняет, сколько бы вопросов Дазай ни задал. И в конце концов тот просто завёл машину, вывернув в сторону выезда из двора. Сам нанялся таксистом, никто его за язык не тянул. Проезжая мимо центральной площади и толком не посмотрев на теперь кажущийся чрезмерно жутким тёмный силуэт памятника, Накахара думает о том, что с жильём действительно пора что-то думать. Сказать, что он не думал всё время до этого, было бы нахально соврать, но в итоге он ни к чему не пришёл. Сначала искал объявления о съёме в местных газетах, потом плутал по доступным гостиницам, — а это, без Сучана, всего две точки назначения — но ничего подходящего так и не нашёл. Отчаялся настолько, что пришлось спрашивать у Йосано. Но даже та в перерывах между злорадным смехом обмолвилась только о том, что какая-то её подружка живёт одна. Куникида вежливо предложил пожить какое-то время у них с женой, но по лицу было видно, что сам-то он этого не сильно хочет, а предложил так, из вежливости, однажды услышав, с каким болючим стоном старший следователь потягивает спину. В Партизанске с жильём труба. Туристов и вправду нет, сюда мало кто по своей воле переедет, а те, кто здесь родились, имеют свои квадратные метры. Никто не соглашается даже комнату сдать, сколько денег ни предложи. Но теперь-то у Чуи есть, у кого спросить? — Слушай, ты случайно не знаешь никого, кто может сдать мне квартиру на месяц какой? — нехотя произносит Накахара, когда Дазай плавно тормозит у шлагбаума. Из лобового видны горящие окна серого ненавистного участка и силуэты в окне ещё более ненавистного кабинета. Значит, ещё не разбрелись по домам. Теперь ещё больше не хочется возвращаться туда и выслушивать все комментарии насчёт его отсутствия на протяжении всего дня. Уж лучше завтра— хоть прячься сейчас, как шестнадцатилетка, по кустам и жди, когда мама из дома выйдет и поедет на дачу, чтобы можно было пригласить к себе грудастую одноклассницу. — Мне только до конца следствия. Я не знаю, какие у вас здесь расценки, но гарантирую, что заплачу вдвое больше. Может, поспрашивай у кого-то из своих с рынка, кто мог бы быть в таком заинтересован. Дазай оборачивается к нему, закинув локоть на кожаную обивку руля. В темноте его глаза кажутся почти чёрными, но, что удивительно, не теряют своего озорного блеска, который, казалось, стал лишь ярче. — У кого снять — не знаю, — насмешливо произносит он. — У нас все у себя живут. Но могу поспрашивать, конечно, если надо. — Отлично, — устало выдыхает Накахара. — Очень выручишь. Буду крайне признателен. — Хочешь быть ещё признательнее, чем есть сейчас? Чуя замирает с дверной ручкой в руке, которую уже собирался потянуть и выбраться на свежий воздух, но теперь передумывает, сведя брови к переносице. — Ты о чём? Дазай молчит пару секунд, вновь оглядывая его сверху вниз. Кажется, он так делает каждый раз перед тем, как спросить какую-то херню или сказать какую-то бессмыслицу. И сейчас он тоже делает это. Причём разом и одновременно. — Ты можешь жить у меня. Чуе кажется, что он плохо расслышал. И вообще он боится представить, как сейчас выглядит со стороны его совершенно ахуевшее выражение лица. Судя по тому, что Дазай сразу кинулся оправдываться, там действительно шедевр, достойный лучших полотен. — Если хочешь, конечно. Если не хочешь, можешь не жить, — усмехается он. — Тут всё добровольно, без принуждения. — С тобой? — тупо переспрашивает Чуя. — Со мной. Нет, можешь, конечно продолжать в кабинете пол греть. Или где ты там умещаешься? На столе или под столом? На диване, на кресле? Не знаю просто, как кабинет выглядит, но в фильмах там только стол и два стула. Накахара уверен, что это перебор. Нет, он мог смириться с тем, что Дазай возит его на своей машине уже второй раз. Он мог смириться с тем, что тот водил его по всему рынку и договаривался с очевидцами. Он даже кое-как смирился с бескорыстно отданным телефоном и маленьким отпускным Нюры. Но здесь явно чересчур. Чуя просто не может позволить себе принять столько. Тем более, за один день. Хватит с него потрясений. — Это… — Не перебор, — спокойно улыбается Осаму, вновь объясняя ребёнку очевидные вещи. Чуя ненавидит, когда он так делает. Потому что практически всегда говорит чистую правду. — Ты же не бесплатно у меня полкровати отвоюешь. За аренду я с тебя сдирать не буду, но коммуналки пополам будет достаточно. У меня двушка, если прибраться в зале, вполне себе рабочий кабинет ответственного следователя. — А твоя… не знаю, девушка не будет против? — нервно потирает шею Накахара. Ему всё ещё кажется это бредом и больным сном, который мог присниться лишь на жёстком матрасе в партизанском участке. — Или жена. — У меня никого нет, — качает головой Осаму. Чуя не знает, почему в этот момент будто облегчённо выдохнул через нос. Наверное, потому что предложение действительно звучит заманчиво, как бы принципы ни визжали на ухо, чтобы он вышел из машины и заранее готовил пальто к тому, чтобы улечься на него в кабинете. — Соответственно, переживать тебе не за что. Ты мне сильно не помешаешь, я ухожу рано, прихожу поздновато. Не позже тебя, судя по всему, но сильно маячить перед глазами не буду. Ты, похоже, тоже в основном на работе зависаешь, так что проблем не возникнет. — Но, блять, нахера тебе это? Лишней мороки на шею? Скажи уже, что ты просто подлизываешься, чтобы я не ломал над этим голову лишний раз. — Может, и так. Может, мне нравится, когда товарищ капитан ломает голову над этим, а не над своим невероятно сложным делом. Да и, может, как раз такой мороки мне и не хватало. Чуя не привык сдаваться без боя. Но после того, как юноша напротив в ожидании вскинул брови, а из лобового стало видно, как из участка выходят Йосано и Куникида, Накахара готов сложить оружие и поднять белый флаг. Это всё похоже на какой-то фарс. И, кажется, он только что невольно угодил туда, откуда выбраться будет не так уж и просто.