Мною прочитано, с моих слов записано верно

Квартира Дазая не была похожа ни на одну квартиру, в которой Чуя жил раньше. Не сказать, что в его жизни было много переездов. Всего два: родительская квартира, в которой он прожил двадцать три года, и съёмная студия практически в центре Владивостока. Но о ней говорить нечего — она даже толком не обжита. Пустой холодильник, чайник, завалы документов, набитый разноцветными официальными костюмами шкаф и одинокая зубная щётка в пластиковом стаканчике в углу раковины — все его обжитки. Родительская квартира была другой. Её купили сразу после рождения Чуи в одном из самых новых на тот момент домов. В тихом спальном районе с минимумом инфраструктуры, зато с прекрасным видом на бескрайний залив. В ней было четыре просторные комнаты, из которых Накахаре-младшему было разрешено заходить только в две, — отцовский кабинет и родительская спальня всегда были под строжайшим запретом. Но юноша не жаловался: ему сполна хватало своего личного пространства, в котором он тоже не жаловал гостей. Местом, где орбиты планет по какой-то невообразимой случайности сходились, и два огромных камня, повисшие в бескрайнем космосе, изредка сталкивались, был новомодный зал: кухня, соединённая с гостиной. В детстве Чуе казалось, что его дом подобен необъятному дворцу: у мальчика никак не получалось оббежать всю площадь, так как выдыхался он ещё на пересечении коридора и зала. Он опирался на, как ему тогда казалось, громадную колонну, будто украденную из афинского Заппиона, оглядывал блестящую поверхность мраморного пола, прикидывал, сколько ещё бутербродов нужно съесть, чтобы набраться энергии на такой марафон, и упорно продолжал свой путь — до первого штрафного флага на кухне, где отец разложил перед собой газету. В подростковом возрасте же ему казалось, что эти ничтожные сто шесть квадратных метров — малюсенькая клетка, в которой его заперли с кровожадным хищником и кроткой матерью, что пыталась расцепить их и развести по разные углы клетки. Его слепили блестящие мраморные полы, белая лакированная мебель, на которую будто запрещено было ложиться пыли; душили длинные шифоновые занавески и запах чистящих средств с отдушкой лимона; глушил звук вечно бубнящего телевизора, где бы он ни находился: отец поставил проклятый ящик в каждую блядскую комнату, чтобы ни на секунду не отвлекаться от просмотра новостей. И в кухонной зоне во время еды, и в гостиной зоне во время отдыха, и в спальне во время сна, и в комнате сына, пока отчитывает его за очередной прогул. Когда он был ребёнком, он просто не мог не замечать, с какой завистью смотрят на его одежду сверстники из домов напротив. И во дворе. И в садике. А после и в школе. Чуя быстро сообразил, что отличается от других. И совсем не по факту внешности — по статусу. Далеко не у всех отцы занимают такую высокую должность в органах, имеют такую машину и квартиру. И даже не просто не у всех — ни у кого. Поэтому то, чем мать внушала гордиться, он быстро научился скрывать. Но все всё равно знали, будто на него сразу при рождении навесили клеймо. За всё время, что Чуя прожил с родителями, у него в гостях было всего пятеро его самых близких друзей — конечно, когда ни матери, ни отца не было в городе. И каждый раз они вшестером по пьяни разносили квартиру в хлам. Но ему не было стыдно. Он, кажется, даже делал это назло. Именно поэтому так ярко ухмылялся в чужое разгневанное лицо, даже если от громогласного крика трещала похмельем голова, а щека болела от чужой тяжёлой руки. Он правда ненавидел эту квартиру с её высокими потолками, украденными из Заппиона колоннами, новомодным ремонтом, режущей глаза армейской чистотой и ревущими телевизорами. Потому что она отличала его от других. А он меньше всего хотел быть «лучше» других. «Лучше» других всегда мечтал быть отец, а Чуя мечтал быть его полной противоположностью. Поэтому Накахара часто оставался у друзей. И быстро привык к тому, как живут остальные — не дети руководителей СУ. Первые опыты, конечно, были полны недоумения и открытий, с которых невообразимо громко смеялись Альбатрос и Док. Хотя второго, наверное, больше смешил Липпман, что уж слишком комично кривил лицо в отвращении, — он у них тоже почти «аристократский ребёнок». В пятнадцать Чуя продвинулся настолько, что почти половину лета прожил с Альбатросом в гараже, где тот подрабатывал в конце десятого класса. Одежда, безусловно, у них обоих нормально так провонялась краской и лаком, на что заботливо указывал Пианист примерно три раза в сутки. Но зато это лето точно запомнилось как одно из лучших. И голые матрасы, между прочим, тогда казались не такими уж и жёсткими. И звёзды, на которые они смотрели в дыре в крыше, были ужасно красивыми. Если, конечно, не шёл дождь. Ни дыр в крыше, ни голых матрасов у Дазая не было. А значит, его квартиру уже можно считать практически люксом. Небольшая двушка, ставшая пристанищем Накахары на время следствия в Партизанске, располагалась в самом центре на улице с говорящим названием «пятьдесят лет ВЛКСМ» в одной из типичных, но вполне комфортных хрущёвок. До рынка пешком пятнадцать минут, до участка — все десять, если не меньше. То есть, расположение такое, о каком Чуя даже мечтать не мог. Но планировка в самой квартире конструировалась определённо выпивающим человеком, так как на трезвую голову такое придумать просто невозможно. Сразу со входа вас встречает длинный узкий коридор. И если Накахара говорит «узкий», то это значит, что коридор реально узкий. Проходя по нему, чувствуешь себя пещерным дайвером с развитой клаустрофобией. Мало того, что сам по себе он не шире дверного проёма, так ещё и завален всем, чем только можно: стопками книг, коробками, цветочными горшками, стеллажами и далее по списку. Пройти его в одиночку ещё возможно, в темноте — задачка со звёздочкой, но вдвоём — просто нереально, так как неизменно образуется небольшая пробка. Даже сам Дазай бьётся своими широкими плечами о стены с тихим шипением. Коридор упирается в фантастический санузел, разработанный отчисленным с первого курса архитектурного запивакой. По ширине он абсолютно такой же, как несчастный коридор, зато в длину — не менее блядских четырёх метров. Когда Накахара в первый раз попал туда, подумал, что случайно открыл проход в Нарнию. Неизвестно, как хозяин умудрился запихнуть сюда и ванную, и раковину, и стиральную машину с кучей одежды на ней, и унитаз. Унитаз, между прочим, расположен прямо по середине этого микро-коридора сразу возле стоящих в углу швабр. Наверное, чтобы, справляя нужду, можно было держаться за одну, как за поручень в общественном транспорте. Сюрреализм, не иначе. Небольшая, но вполне уютная кухня сразу у входа в квартиру не была слишком примечательной. Разве что огромные неизвестные науке растения, какие обычно сажают в школах чисто для вида, вызывали вопросы. Они стояли на полке прямо над обеденным столом и были настолько длинными, что задевали лианами столешницу. А ещё служили органической мусоркой, так как потребляли, казалось, вообще всё. И сигаретный пепел, и недоеденный суп, и слишком крепкий чай, и кожуру от банана. Как при таком рационе они ещё не померли — для Чуи огромная загадка. Но их, казалось, всё устраивало, потому что растения лишь процветали хозяину на радость. Комната, которую Дазай выделил Накахаре, до его переезда была всего лишь проходным залом. В котором, судя по всему, Осаму находился жалкие секунды и вынужденно, когда проходил из спальни на кухню, в туалет или коридор. Но Чуя не жаловался: теперь в его распоряжении был балкон; огромный диван, который он в первую ночь на радостях аж забыл разложить, — даже так он представлялся огромным королевским ложем после той пытки в кабинете; высокий торшер; огромный книжный шкаф с щедрым слоем пыли, по толщине не меньше мизинца; рабочий стол с завалом бесполезной макулатуры; большой комод, об который каждое утро неизменно ударялся коленкой Дазай, потому что он стоял прямо на пути в коридор. В спальню Осаму Накахара так ни разу и не зашёл, поэтому из приоткрытой по вечерам двери успел разглядеть лишь большую двухспальную кровать и шкаф во всю стену. Квадратных метров действительно было достаточно, чтобы существовать в одном пространстве без нужды лишний раз пересекаться. Если бы комната Чуи не была проходной, он вообще сомневается, что они бы когда-нибудь виделись. Следователь быстро привык и к придурковатой планировке, и к тёмно-зелёным обоям на стенах, и бесконечным коробкам с какими-то проводами, в которых не разбирался, — не ему жаловаться на практически бесплатные жилищные условия. Была всего одна деталь, к которой Чуя за пять дней не смог привыкнуть до конца. Дазай ему соврал, когда сказал, что живёт совершенно один. Потому что одна женщина в его холостяцком царстве всё-таки была. А именно… — Её зовут Техник, знакомьтесь, товарищ капитан, — усмехнулся Осаму, прислонившись плечом к стене и наблюдая, как Чуя затаскивает за собой напичканную вещами сумку и столбенеет на месте. — Техник?.. А разве она не… — Предательница она. Я думал, что она мужчина, целые девять месяцев. Поэтому и назвал мужским именем. А потом она неожиданно родила у меня за диваном. Но она уже отзывается только на эту кличку, поэтому решил оставить так. Техник — совсем маленькая по сравнению с высоким Дазаем кошка — совершенно не чувствуя своей вины, уселась у его ног, с интересом разглядывая изумлённо уставившегося на неё незнакомца. И эта кошка была просто какой-то фантастикой. Она была очень красивой, с тёмно-серым пятнисто-полосатым окрасом, чёрной спинкой и рыжим подшёрстком, в котором теперь была вся одежда Чуи, так как летела эта красота с обладательницы целыми клоками. Когти ей не стригут, так как она уж слишком любит лазить по деревьям, а умные глаза по цвету идентичны глазам Осаму. Длинный хвост с чёрным кончиком, как оказалось, у неё был сломан при рождении. Сначала Накахара не понимал, почему тот постоянно мокрый и изгибается под углом в девяносто градусов, стоит кошке его поднять. А потом заметил, как она, свернувшись в клубок, с невероятной силой вгрызается в свой собственный хвост. И может тратить на эту забаву по минут двадцать. Как объяснил потом Дазай, самый кончик хвоста после перелома она не чувствует, поэтому для неё он ощущается как просто красивый брелок, приклееный к позвоночнику. Вот и грызёт теперь. Просто для веселья. И каждый раз удивляется, что он у неё вообще есть. Назвали Техник, потому что родила её какая-то кошка с рынка в ларьке Дазая в одной из коробок с проводами. Одну. Ну, и ему ничего не оставалось, кроме как забрать к себе. Как уже говорилось, Осаму был уверен, что котёнок — мальчик. И был он уверен в этом ровно до марта, пока всё не встало на свои места. Техник казалась абсолютно нормальной. Игривая, элегантная, удивительно умная и чистоплотная. К Чуе она привыкала не дольше часа, а потом и вовсе смирилась с тем, что он жил с ними изначально. Спать продолжала исключительно с Дазаем, но будила всегда обоих одинаково: практически откусывая пальцы ног и жутко горлопаня, будто её не кормили несколько лет. Ела Техник, кстати говоря, всё, начиная кормом, которым кормил её хозяин, и заканчивая украденными из кастрюли макаронами. А ещё её не ограничивали в передвижении, поэтому она свободно выходила гулять на улицу вместе с уходящим на работу Дазаем и возвращалась с его приходом, причём всегда с добычей: порог был усыпан тушками мышей и крыс, которых неясно, в каком подвале она нашла. А однажды она положила перед Чуей на стол… мёртвого воробья. Тот подавился чаем и не знал, как реагировать на ожидающие похвалы карие глаза, а Осаму рассмеялся и имел наглость пошутить, что капитан, видимо, ей очень нравится, — как своего котёнка воспринимает. Чуе шутка не понравилась, но Техника он всё же похвалил. Правда, ушёл к себе, когда трофей стал приёмом пищи уставшей охотницы. Кошка казалась нормальной ровно до четверга. Потому что в один прекрасный четверг ей начисто снесло крышу. Она исцарапала все четыре руки в квартире, перевернула свою миску, семь раз пронеслась по коридору, сбив всё на своём пути, а когда заспанный Чуя вышел на звуки, внепланово стал свидетелем чудес гравитации: заворачивая мимо опешившего Накахары в комнату Дазая, она, так и не сбавив своей бешенной скорости, пронеслась по стене. Юноша было подумал, что ещё не до конца проснулся, но потом она пронеслась обратно тем же путём и пару раз влетела лбом в оконное стекло, бросаясь на сидящих на проводах птиц. — А что с ней? — спросил Чуя, когда из спальни вывалился такой же не совсем понимающий, в чём проблема, Осаму. — Подменили за ночь? — Да не, — зевнул тот, — у неё бывает такое. Март тем более. Энергии хоть отбавляй. На улицу хочет. — А до этого, хочешь сказать, не хотела? — Хотела. Просто тебя стеснялась. Теперь окончательно привыкла. Ты тоже привыкай: скоро начнёт на ноги бросаться. Надень носки. Вот и всё. Типичный четверг. Уже через пятнадцать минут, когда Чуя пошёл на кухню завтракать, он увидел, как Техник преспокойно лежит на стуле Дазая, смотря на него так, будто это он устроил такой концерт в полседьмого. Стул Накахары, кстати говоря, который раньше предназначался только для неё, она презирала лютой ненавистью, поэтому принципиально дралась за второй с хозяином. Жить с Дазаем было вполне сносно. Чуя и так мало времени проводил дома, обычно развлекаясь в компании придурков на работе, и Осаму никак не мешал ему своим присутствием. Изначально капитан боялся, что им придётся слишком много контактировать, так как они, как никак, проживают на одной территории. Но их диалоги сводились к простым «доброе утро» по утрам, «тебе в магазине надо что-то?» и «есть будешь?» по вечерам. Иногда вклинивалось «как день?» и «спокойной ночи», но это было редкостью. Первое — потому что в основном они оба были слишком уставшие после работы, чтобы разговаривать, а второе — потому что ложились спать в разное время. Но, тем не менее, проведя на улице Пятьдесят лет ВЛКСМ почти неделю, Накахара невольно стал замечать привычки своего соседа. Первое, что бросалось в глаза, — Дазай был барахольщиком. Ему было всё равно, в каком состоянии чистоты его квартира. То, что казалось Чуе кучкой мусора, для него было вполне ценным товаром, который обязательно пригодится в хозяйстве. У него было всё: от чёрного лака для ногтей до дорогущего спиннинга, использованного от силы раза два. Даже в ванной у него стояло шесть, мать его, зубных щёток при одном жильце и одной кошке, которой зубная щётка не положена. Весь этот антураж напоминал систематизированный хаос, в котором разбирается только Дазай, потому что у Накахары просто не получалось. Однажды ему нужен был молоток и пара гвоздей, чтобы подправить стул в его комнате. И на вопрос о том, где можно это найти, он получил: — Да-да, сейчас… — юноша открыл кладовку, в которую Чуя до этого дня не совался из страха быть заваленным лыжами и другой бесполезной хренью. — Так, кастрюли, банки от кофе, банки от этого… Дрель, шурупы, напильники, проволока… это надо, кстати, на медь сдать, но я забыл… это на перепайку… Во! Молоток. — А гвозди… — Гвозди в металлической банке у тебя под диваном, посмотри. — Ладно, а пластырь у тебя где можно найти? — А, так это в коробке под нижним ящиком у тебя в столе. Ну, у тебя стол, под ним ящик, и, вот, внутри под мазью от растяжений лежат пластыри. — А почему не в ванной со всей аптечкой? — Так там всё уже цитрамоном завалено, места нет. Для Чуи, всю жизнь прожившем в доме, где каждая гайка лежала в своём подписанном ящике на нужной полке, это всё напоминало тихий ужас. Его это порядком раздражало, но убраться здесь просто невозможно, так как тогда придётся что-то выкинуть, а тогда у Дазая случится нервный приступ. Поэтому пришлось смириться и довольствоваться порядком лишь у себя в полке и на столе, который он до этого разгребал практически целую ночь. Вторая чужая привычка, которую заметил Чуя, — Дазай аномально мало ел. Это стало понятно почти сразу, так как еда, которую тот готовил себе на неделю вперёд, не доживала, и её приходилось либо выкидывать, либо отдавать Технику. Сам Накахара тоже не мог похвастаться идеальным рационом: он ел всего два раза в день, зато постоянно и беспрекословно. Независимо от того, готов ли его организм к приёму пищи или ещё не совсем, он каждое утро запихивал в себя еду перед работой и каждый вечер ел после работы, чтобы мозг не заглох от нехватки глюкозы. Дазай ел только вечером, хотя никаких причин для этого не было: у него всегда было время по утрам и всегда было время на обед на рынке. Тем не менее, после сна приём пищи игнорировался и в желудок заливался кофе, словно девяносто пятый бензин на заправке, а чем он переводился на работе, Чуя узнать не пытался. И всё равно скелетом Осаму не был — имел вполне подтянутое крепкое телосложение, будто ничтожных калорий, полученных за день, ему хватало. Третьей замеченной чужой привычкой стал довольно специфичный график сна. И Накахара ни за что бы не заметил этой особенности, если бы сам спал как нормальный человек. Но Чуя тоже спал мало. В основном потому, что много работал дома, сидя за столом над бесконечными рапортами допросов и размышляя над стратегией расследования. А ещё его сон был беспокойным, поэтому он часто мог подняться посреди ночи просто для того, чтобы выйти на балкон и покурить, — благо, тот находился в его комнате. И вот однажды, постукивая ручкой по столу в тусклом свете настольной лампы, Чуя обернулся на звук открывшейся двери. Время было позднее, около двух ночи, а Дазай вышел из спальни в своей обычной одежде, как ни в чём не бывало поздоровался и утопал на кухню. Как долго он там просидел, Накахаре сказать трудно, потому что вернулся он тогда, когда следователь уже отвернулся к стене, пытаясь уснуть. С тех пор Чуя стал слышать чужие признаки бодрствования за стеной постоянно. Как минимум потому, что кошка тоже не спала, если не спал хозяин. И это было странно, так как они оба вставали рано и оба слишком сильно уставали, чтобы так наплевательски относиться к немногочисленным часам отдыха. — Я просто не хочу спать, — пожал плечами Дазай, когда Чуя осмелился спросить, всё ли в порядке. Шёл первый час ночи, и Осаму уже привычно шлёпал на кухню, пока Накахара докуривал последнюю. — Такое бывает, если не совсем нормированный график. Из-за постоянной работы уставший мозг не перестаёт черпать энергию и не может выключиться. Днём у меня нет времени отдыхать, поэтому я отдыхаю ночью, пока не начнёт рубить. Читаю или телевизор смотрю просто. А сам-то чего в полуночники заделался? Чуя с ответом не нашёлся. Они ещё не настолько близки, чтобы тот посвящал его в свои переживания из-за дела и уж тем более в рабочие вопросы. В рабочие вопросы Дазай не лез. Он вообще никуда не лез. Просто существовал рядом. И четвёртой, заключительной чужой привычкой стала поразительная чистоплотность. Дазай мылся очень часто. То есть, не просто часто, а слишком часто. И утром, и вечером, если быть точным. Может, это связано с его работой, так как рынок и пыльный ларёк чистым местом не назовёшь, но в подробности Накахара не вдавался. Правда, именно эта привычка стала причиной, по которой Чуя заметил ещё одну особенность. — Что это? — спросил он, сведя брови к переносице. Это снова было раннее утро. Утро второго дня, как капитан переехал к Осаму. Он поднялся на локтях, странно глядя на движущегося в сторону ванной Дазая, — чёртова проходная комната — и вслепую провёл рукой по лицу, чтобы стереть с него остатки сна. Дазай сразу понял, что он имеет в виду: белоснежные бинтовые повязки на предплечьях, которые до этого были прикрыты длинными рукавами флиски и теперь стали заметны в обычной серой футболке. — Да так, — отмахнулся тот, не сбавив шага, и, не дав Накахаре толком ничего сообразить, скрылся за дверью санузла. Наверное, подумал, что Чуе этого хватит и он об этом забудет. Но Чуе не хватило и он не забыл. Потому что из-за работы часто видел подобное ранее. И это его напрягло. — Скажи честно, — аккуратно начал он спустя полчаса на кухне, когда Осаму преспокойно досёрбывал свой кофе, кошка боролась с хвостом у него на коленях, а Чуя копался вилкой в остывшей яичнице, — мне ждать, что однажды я вернусь домой, а ты тут болтаешься в петле на ближайшей люстре? — Ты ж всё равно сам себя не посадишь за убийство, чего тебе бояться? — рассмеялся Дазай. — Я, блять, серьёзно, Осаму. — Да успокойся ты. Меня кошка расцарапала, когда я её держал, чтобы она за ближайшим котом в окно не ринулась. Течка — страшная штука, когти у неё нестриженные, а она сама свои всплески агрессии контролировать не умеет. Вот и хожу страдаю теперь. Можете не переживать, товарищ капитан, самоубийцы не Ваш профиль. Ну, Чуя и не переживает. Тем более, что совсем скоро ему самому пришлось накладывать почти такую же повязку на свой большой палец, потому что Технику не очень понравилось, как он выглядит. До этого у Накахары не было опыта жизни с кем-то под одной крышей. Нет, родители в этом плане не считаются: они всегда существовали будто в разных вселенных. Альбатрос считался ещё меньше: ночёвки в гараже полноценной жизнью вместе назвать нельзя, а в самóм гараже как таковой крыши не было — чисто формальный протекающий кусок шифера. А с девушками совместное проживание не клеилось: последний год, который Чуя живёт один, выдался чрезмерно тяжёлым, так что времени на хоть какие-нибудь неформальные отношения просто не оставалось. Даже друзья бесконечно ныли в трубку, что их младший товарищ совсем скоро задохнётся в четырёх стенах кабинета. В общем, подобного опыта у Накахары не было. Поэтому он даже не подозревал, что между людьми, проживающими вместе, складывается невообразимый симбиоз. Зато утром субботы он прочувствовал его в полной мере. Вечером Чуя очень долго разбирался со следовой картиной по части Лиловой, которую ему вчера передали Акутагава и Ацуши. Соответственно, поздно лёг. Дазай полночи просидел на кухне, надымив в тесном пространстве на целый утренний смог, и, соответственно, лёг ещё позже, забыв завести будильник. Утром он не встал раньше, чтобы в очередной раз принять душ. Соответственно, не прошёл по комнате Чуи, в обязательном порядке стукнувшись коленкой об комод. Соответственно, Чуя, привыкший просыпаться из-за чужого болючего шипения, тоже не проснулся. И даже кошка, окончательно ахуев от резкой перемены в привычном дне сурка, не попыталась откусить ни одному, ни другому пальцы, тихо сопя в свой собственный хвост. Симбиоз в лучшем его проявлении. Собственно, все втроём проспали. Когда зазвонил телефон, и из динамика послышались не слишком цензурные высказывания Анны, сквозь которые красной нитью шёл вопрос «и где ты? Мне ларёк вскрывать невидимкой? Тут уже очередь образовалась, где ты с ключами ходишь?», Дазай не понял, что произошло. И только выйдя в комнату Накахары и глянув на настенные часы, он осознал, что рынок открылся тридцать минут назад. Он уж слишком сильно влетел свежим синяком в угол комода, слишком громко зашипев, и тут масштаб проблемы осознал и Накахара. Ну пиздец. Таких быстрых телодвижений эта квартира не видела ещё с момента, как съехали прошлые жильцы. Не до конца проснувшись, Чуя посшибал абсолютно всё, что было на его пути, и обматерил каждый угол в доме, который неосознанно собрал локтём. У кошки тоже снесло крышу благодаря примеру следователя: когда всё спокойно, только она может быть причиной катастрофы, но когда громкость голосов повышается на несколько децибел, у неё начинается истерика, потому что ей кажется, что началась ядерная война. Пока Накахара, громко матерясь, одновременно застёгивал рубашку, расчёсывался и пытался вскипятить чайник, Осаму возился так медленно, будто в скафандре бороздил бескрайнее космическое пространство. Ни крики Нюры в трубку, ни угроза жизни из-за опоздания, ни жуткое мельтешение Накахары, казалось, его не взбодрили. В общем-то, ему действительно можно было торопиться намного меньше Чуи: ему выговор никто не сделает, ну, продаст на три батарейки меньше, от этого пострадает только его собственная выручка. Поэтому он преспокойно образовал три пробки в узком коридоре, занял ванную на блядские девять минут, что показались капитану вечностью, и, зевая, наблюдал за двумя ходячими истериками: за Чуей и несущейся за ним следом Техником. И, конечно же, попал под горячую руку. — Ты не видел случайно мою кружку? Дазай спрашивает это вполне искренне, оперевшись на раковину и сложив руки на груди. Он уже проверил на столе в своей комнате и на подоконнике, где обычно оставлял её по вечерам. Чуя был максимально пунктуальным человеком. Он ненавидел опоздания и мог себе их позволить последний раз в университете, когда первой стояло хозяйственное право или философия. Как только заступил на службу, в приоритете встала репутация и ответственность. Поэтому Накахара ненавидел просыпать. А когда ты проспал в Партизанске, где, скорее всего, тебя уже поджидают в кабинете три конченые мрази, считающие секунды твоего опоздания, — это настоящая катастрофа. Нервы и так были на пределе, а тут ещё и этот придурок со своими идиотскими вопросами. С самого утра, пока работает только половина мозга, и то способная лишь на то, чтобы заставить обладателя психовать. — Там, где и должны, блять, стоять все кружки, — резко срывается на крик Чуя, с такой силой распахнув дверцу шкафчика над раковиной, что несмазанные петли скрипнули, а Осаму кое-как успел сделать шаг назад, чтобы не заработать сотрясение. — Вот, сука, знакомься: специальная полка для посуды. Где и должна стоять посуда, а не на ебучем подоконнике, по которому ходит кошка. Почему я вообще должен следить ещё и за твоими вещами? Я тебе мамаша что ли? Это же ты здесь образовал свалку, где и слона при желании не найдёшь. Это же просто, мать его, пиздец. Почему я уже пятый день здесь живу и до сих пор не могу блядское полотенце найти, когда тороплюсь утром? Тебя родители не учили, что такое порядок?.. — У меня нет родителей. Чуя подавился воздухом, который только набрал в лёгкие, чтобы продолжить свою гневную тираду. Тихая фраза, брошенная совершенно спокойным тоном, сработала как ведро холодной воды на голову. И от перепада температуры от разгорячённого Накахары в самом деле повалил пар, который он собирался выпустить на не вовремя попавшегося под руку соседа. Дазай даже бровью не повёл. Лицо всё такое же заспанное, помятое, с явным отпечатком подушки на щеке и влажными кое-как высушенными волосами. Ни признака того, что что-то из произнесённого его задело или обидело. Юноша просто смотрит, как Чуя замирает на месте, то открывая, то закрывая рот, не в силах хоть что-то ответить на эту новость. — Прости, я не… — кое-как выдавливает он, осознав, насколько ебанутую херню сморозил, но уже через секунду Дазай отмахивается, будто ничего не произошло. И, потянувшись за кружкой, оставленной Накахарой на полке, быстро благодарит и роется в ящиках, чтобы найти свой поганый растворимый кофе. А вот Чуя так быстро в норму не приходит. Ему становится настолько неловко, насколько возможно, поэтому он совершенно забывает, чего хотел от чайника и куда он так спешит. Теперь они вдвоём движутся одинаково медленно, бороздя бесконечное космическое двухкомнатное пространство. Оба так, будто совершенно никуда не опаздывают. И только кошка не заметила никакой перемены, продолжая носиться в ногах с невообразимой скоростью и дожёвывая завтрак на ходу. Накахаре ужасно стыдно. И пусть Дазай отмахнулся и больше никак не прокомментировал этот инцидент, Чуя понимал, что ситуация в любом случае не самая приятная. Да даже если Дазая это действительно не волнует — чёрт с ним. Как можно было попасть именно в такое место одним неаккуратно брошенным словом? Причём он сделал это совсем не намеренно — он даже подозревать не мог о семейном положении Осаму и обронил это так, как устойчивое выражение. Он был уверен, что как минимум мама у Дазая точно была. Откуда он это знает? Просто, разбирая, казалось, бесконечные завалы абсолютно ненужной макулатуры в своём новом рабочем столе, между договоров купли-продажи и наскоро записанных на листках бумаги телефонных номеров наткнулся на чужой детский рисунок. Про братьев, сестёр, племянников и уж тем более про своих детей Осаму не упоминал, да и рисунок выглядел достаточно старым, чтобы можно было предположить: принадлежит он хозяину квартиры. На обычном белом листе А4 синей ручкой была изображена небольшая композиция: по середине листа стоял мальчик, выведенный неуклюжей рукой ребёнка, а сбоку от него стояла, предположительно, женщина, потому что изображена в юбке. Вокруг них красовалось несколько цветочков, в уголке по всем канонам сияло половинчатое солнце с длинными кривыми лучами, два человека были подписаны неразборчивым детским почерком «я» и «мама». И с виду рисунок был совершенно непримечательным. Да, не Ван Гог и не Шишкин, но вполне себе понятная инсталляция для четырёхлетки. Но было в нём что-то, что Чую немного смутило: в рисунке не было ни одной прямой линии. Он был нарисован так, будто стол под подрастающим художником ходил ходуном, или у него очень тряслись руки, или стержень застревал в деревянном рельефе стола. Но все линии были кривыми или волнистыми, будто ребёнок не мог справиться с таким сложным материалом, как ручка. А ещё у «мамы» не было рта. На автопортрете мальчик улыбался, а вот какая эмоция у круглолицей женщины — не ясно. Но почему тогда Дазай сказал, что у него нет родителей? Это был не его рисунок? Или он имел в виду, что родители умерли? Если умерли, то почему он не сказал именно так вместо абстрактного «нет»? И почему его это совсем не тронуло? Они умерли давно? Значит, Дазай рос в детском доме? Ни на один из этих вопросов ответ Чуя так и не получил. Как минимум потому, что не осмелился задать. Он вообще старался больше не говорить с Осаму, обойдясь коротким «пока», когда выходил в подъезд. Дазай, кажется, попрощался так же спокойно, как и всегда, никак не выдав интонацией, что всё ещё обижен. Но Накахара ломал голову над этой новостью всю дорогу к участку. Он уверен, что обсуждать это с Осаму не имеет никакого смысла, но как загладить свою вину он тоже не понимает. В его планы не входило ругаться с Дазаем. Изначально он вспылил даже не с этой целью — просто так сложились обстоятельства. А в итоге Чуя неосознанно перешёл на личности и вскрылась такая неприятная деталь. Ну и дрянь. Накахара и впрямь забыл, что опаздывает. Погружённый в свои мысли о соседе, он на автомате здоровается с дежурным, на автомате расписывается за приход на работу, даже не взглянув на рядового, с сомнением покосившегося на часы. Девять утра. В такой же задумчивости он поднимается на второй этаж, в такой же задумчивости идёт по тёмному душному коридору и так же медленно тянет за ручку кабинета. Фраза, следующая за этим действием, возвращает его с небес в совсем не радужную реальность. — Выспались, капитан Накахара? Чуя понял, что дело дрянь, по обращению. Сотрудники, имеющие звание ниже капитанского, не имеют права обращаться к вышестоящему лицу по фамилии, обходясь уважительным «товарищ капитан». Но вот вышестоящие — наоборот. И обращения от вышестоящего Чуя не слышал по меньшей мере неделю. Он быстро поднимает взгляд, тут же встречаясь им с насмешливыми тёмными глазами сквозь тонкие линзы прямоугольных очков в чёрной оправе. По-хозяйски усевшись на край чуеного стола, ему усмехается майор Рампо, закинув ногу на ногу. Между пальцев он расслабленно крутит красный леденец. Йосано смотрит на опешившего Накахару, как ребёнок на долгожданный новогодний подарок, когда Дед Мороз наконец-то угадал и привёз желанную американскую куклу вместо надоевших наборов карандашей из ближайшего киоска. Она самодовольно сложила руки на груди, неприкрыто улыбаясь. Да так ярко и мечтательно, что странно, как не порвались алые губы. Она явно сидит в первом ряду шоу, за билеты на которое готова отдать всю зарплату. Куникида, стоящий у окна, тоже оборачивается на звук, но лишь проходится по вошедшему надменным взглядом снизу вверх, отвернувшись обратно. И теперь Чуя понимает, что эти мрази устроили ему западню. Он старается держать себя в руках, когда выпрямляется по струнке, задрав подбородок. Старается не выдать резко поднявшейся к глотке злости и обиды. Такой низости он и впрямь не ожидал. Хотя, видимо, от таких, как они, стоило. — Здравия желаю, товарищ майор, — перебарывая себя, нехотя цедит сквозь зубы Накахара. Улыбка на чужих губах становится только шире — ему определённо нравится наблюдать, как следователь ломается, чтобы следовать протоколу. — И Вам доброе утро, капитан. Так что, ночь хорошо прошла? Раз Вы позволяете себе опоздание на… ого. На целый час. Чуя кидает быстрый поражённый взгляд на часы. Девять, мать его, утра. Да как же так? Вот поэтому он и ненавидит опаздывать. Потому что всё может закончиться именно так. А он ненавидит быть отчитываемым, словно школьник. — Прошу прощения, больше не повторится. — Уж надеюсь, — наигранно тяжело вздыхает Эдогава, пытаясь изобразить строгий разочарованный тон. — Ситуация не самая приятная. А то как же это так? Ваши коллеги по следственной группе пришли вовремя и обречены сидеть целый час, не зная, что делать без руководителя. Чуя прекрасно знает, в каких отношениях эти трое. И прекрасно понимает, почему именно сегодня майор решил с самого утра навестить молодую опергруппу. А по лицу Йосано он понимает, что она ждала всю неделю, чтобы подловить момент, когда старший оступится. Потому что больше уколоть его нечем. Накахаре плевать на любые оскорбления, на крики, вопли и надменный смех. Но ему не всё равно на мнение вышестоящих лиц. А ещё ему не всё равно, когда его тыкают лицом в ошибку, словно щенка в вонючую лужу на ковре, и заставляют унижаться, давя на самолюбие. Йосано попала. Причём во второй раз. Как тогда, под козырьком, когда упомянула отца. И как у неё только выходит каждый раз? И Куникида, кажется, тоже «за». Не так открыто, правда, но, судя по удовлетворенному лицу, с которым он зажал зубами сигарету, идея подружки ему импонирует. — Я очень рад, что Вы нашли место, где можете обосноваться в Партизанске на время следствия, — злорадно добавляет Эдогава, выдав, что Акико внаглую растрепала, где капитан ночевал до переезда, — но впредь попрошу быть более пунктуальным. Это невообразимо важно для нашей работы. — Произошла форс-мажорная ситуация, — цедит сквозь зубы Чуя, сжав кулаки так крепко, что ногти впились во внутреннюю сторону ладони. Воздух стал настолько тугим, словно его натянули, как гитарные струны. — Повторюсь, больше не повторится. — Хорошо, — довольно кивает Ранпо, наконец-то оторвав пятую точку от столешницы Чуи. Он уверен, что протрёт этот стол с хлоркой. — Но я заглянул к вам не по этому вопросу. Просто не застал Вас на рабочем месте и решил подождать. Он закидывает леденец в рот, несколько раз прокрутив его туда-сюда языком в задумчивости, и складывает руки в карманы брюк, медленным шагом начав мерить площадь кабинета. Незавязанный галстук перекинут через шею и болтается поверх рубашки, волосы растрёпанны, погонов нет, и если бы Накахара не знал точно, что перед ним майор, ни за что бы не догадался, что это не младший лейтенант. Чую очень напрягает этот парень. И он не думает, что ему можно доверять. — Полковник Фукудзава… вернее, товарищ полковник обеспокоен ситуацией в городе после последнего убийства, — размеренно вещает Эдогава, смотря куда-то в потолок. — Люди недовольны нашей работой, представляете? Говорят, мы должны пошевелить булками и на вилах принести им маньяка, не дающего спокойно жить. Горожане боятся отпускать своих жён, дочерей, сестёр рано утром в школу, забирают их на машинах с занятий и работы поздно вечером. Девушки начали опасаться одиноких мужчин на улицах и выходить из дома без средств самозащиты. Требуют ввести комендантский час. Мы опустим вопрос о том, откуда общественность узнала о том, что мы ищем именно маньяка… Хотя это, конечно, Ваша ошибка, — ухмыляется он, щёлкнув пальцами. — Так вот, о чём я… Ах, да. Почему же мы не телимся? Юноша останавливается за креслом Накахары, закинув на него локти, и провокационно смотрит на старшего следователя, что стиснул зубы до скрипа. — Нам как никогда важна оперативность. И Вы раньше славились ей. Так что же случилось? Почему Вы на должности уже полторы недели, а у нас нет совершенно никаких результатов? — У нас есть результаты, — бесцветно произносит Накахара, не разрывая зрительного контакта. — Просто процесс занимает достаточно много… — А может, Вы просто плохо делаете свою работу? Напряжение лопается, словно огромный мыльный пузырь, в котором находились все присутствующие. Куникида замирает, покосившись через плечо, и даже уголок губы Акико дёргается, когда она внимательно наблюдает за реакцией Чуи. Но Накахара на них не смотрит. Он смотрит только в наглые глаза напротив, даже не моргнув, но чувствует, как из лёгких выбили весь воздух. «Плохо делаете свою работу». Всё бывает в первый раз, это нормально. И первые шаги, и первые игрушки, и первая поездка на велосипеде, и первая разбитая коленка, и первая двойка, и первая медаль, и первый поцелуй, и первая рюмка водки. И первое «плохо делаете свою работу». Чуя должен был быть к этому готов. Но он не был. Как минимум, точно не сегодня. И точно не от зазнавшегося урода-майора. — С чего Вы так решили? — Накахара старался, чтобы эта фраза прозвучала более спокойно. Но яд всё равно просочился в неё, словно хлорка в проточную воду сквозь широкую дыру в фильтре. — Не знаю, — беззаботно пожимает плечами Рампо, уставившись в окно. И от того, как непричастно он об этом говорит, Накахара хочет сломать ему минимум три ребра. — Я просто предположил, проанализировав неутешительные результаты за полторы недели. Вот, к примеру, насчёт следовой картины. Она у Вас есть? — Есть, — выплёвывает Чуя. — Описанная лично моей рукой и основанная на черновике лейтенанта Йосано, который я попросил её составить. И в ней не может быть ничего, помимо следов самого убийства и перчатки, оставленной убийцей намеренно. — Предположим, — соглашается Эдогава. — Но до Вашего приезда было ещё две жертвы. Что с ними? — А что с ними? — ещё больше раздражается Чуя. — Первая у нас безымянная, лежит там хрен знает сколько. К тому же место обнаружения трупа не является местом убийства и местом, где оставили тело. Следовой картины там не могло быть. — А вторая, которая в лесу? — вскидывает бровь Эдогава. — А по Лиловой всё перерыто. Весь круг общения опрошен, у всех есть алиби. Понятые у меня есть: что Йосано, что Куникида. Лес весь перечёсан, этим занимался старший лейтенант Акутагава и младший лейтенант Накаджима. Маршруты отработаны, потенциальные свидетели и очевидцы не выявлены. Вот следовая картина, — Чуя подходит к своему столу, выдёргивая из папки небольшую стопку бумаги, скреплённую степлером, — можете почитать, убедиться. Всё, что могли, — всё сделали. Глухо. Эдогава молчит пару секунд, так и не достав изо рта леденец, и незаинтересованно принимает документ. Пролистывает он его чисто для вида, так ни разу и не вчитавшись в текст. И Накахара раздражается ещё сильнее. Зачем, блять, надо кидаться такими компрометирующими фразами, тем более, в присутствии остальной опергруппы, если потом даже не собираешься ничего проверять? Неужели он считает, что может себе это позволить просто потому, что выше его званием? — И что же, Вам больше нечем заняться? — в итоге поднимает взгляд обратно Ранпо, ухмыльнувшись уголком губы. — И Вы считаете, что сделали всё, что могли, и теперь имеете право не появляться на рабочем месте? — Я на рабочем месте двадцать четыре часа в сутки, — упирается ладонями в столешницу Чуя, угрожающе склонившись ближе. Он клянётся, что ещё секунда — и сорвётся. — И я продолжаю делать то, что могу. — Да, это точно, — ни капли не пугается юноша. — Именно поэтому Вы уже разобрали всех любовников Эльзы Вишняковой и, конечно, уже отрабатываете того, на кого она подавала заявление чуть больше года назад. И тут Накахара зависает. Он уставляется на невозмутимого Эдогаву, будто плохо расслышал, и впервые не знает, что сказать. Какой ещё любовник? Какое заявление? — Ох, так Вы не знаете? — налюбовавшись чужим ступором, усмехается Ранпо. — Как же так? Ведь даже я осведомлён об этом инциденте. А Вы не в курсе? — Откуда я должен был об этом знать? — вспыхивает Чуя. — Заявление лежит в архиве, до него не так уж трудно докопаться, — вновь пожимает плечами Эдогава, обходя чужой стол по кругу. — Но Вы, кажется, даже не думали в эту сторону, — он останавливается возле капитана, мягко постучав по плечу и тихо шепнув на ухо: — Кажется, Вы не доработали, товарищ старший следователь. Подумайте о том, что я сказал, и постарайтесь что-нибудь сделать с этим. Желательно поскорее. Я достаточно терпелив, как и полковник Фукудзава, а вот люди… Не заставляйте меня и полковника разочаровываться в своих ожиданиях насчёт Вас. Леденец во рту разламывается с оглушительно громким треском. Почти с таким же звуком даёт трещину самообладание Накахары. Он не смотрит, как Ранпо разворачивается на пятках, легко вздохнув, и плавно уходит в сторону выхода, на прощание проведя рукой по волосам Акико. Дверь закрывается снаружи. Куникида тушит бычок в пепельнице, разворачиваясь корпусом к помещению. Йосано подцепляет ногтем ручку, начав методично раскручивать её пальцами, как Ранпо палочку от леденца минутами ранее. Накахара со злостью стягивает с плеч пальто, резко швырнув его на диван. — Вы знали? — шипит он, переводя полный ненависти взгляд с одной на другого. — О том, что к Вам зайдёт посетитель? — беззаботно спрашивает девушка, даже не взглянув на начальника. — Нет, с этим и так всё ясно, — язвительно улыбается Чуя. — О заявлении на любовника Вишняковой? Куникида проводит рукой по волосам, спокойно смотря на него в ответ. — Да, знали, — отвечает он. — И какого хера вы не сказали об этом мне? — Так это было семь лет в обед. Больше года уже прошло. — Какая, блять, разница?! — повышает голос Чуя, взмахнув руками. — Вы придурки или что? Вы же были в курсе. Имя, дата, подробности вам известны? — Ну, может, совсем чуть-чуть… — протягивает Доппо. Накахара ненавидит то, как расслабленно он признаётся в том, что нагло подставил своего руководителя. — А в чём, собственно, проблема? — быстро хлопает ресницами Акико, кокетливо склонив голову к плечу. — Мы же Вам, вроде как, о всех своих знаниях отчитываться не обязаны. Вы же ушли в первый день, со всеми поговорили, обо всём узнали, план перевыполнили и со всем справились. — Ты издеваешься? — рявкает Чуя. — Да, я ушёл восьмого, потому что мне были важны первые двадцать четыре часа! Я занимался… — Да мы бог знает, чем Вы занимались, — наконец подаёт голос Доппо. Кажется, впервые за полторы недели, что они знакомы. — Вы же занимались этим единолично, потому что самый умный, самый большой молодец. На нас Вы швырнули опрос свидетелей. Мы свидетелей опросили, а больше Вы с нас ничего не требовали. Вы же не пытались узнать у нас, знали ли мы Эльзу, знаем ли мы, как она живёт, что нам про неё известно… — Ну извините, я думал, Вам мозгов хватит самим мне сказать о таких вещах, — огрызается Накахара. — Мы ещё четыре дня работали над её частью, и вы даже словом не обмолвились! — Ну, нам мозгов не хватило, — пожимает плечами Акико. — Вы же всегда говорили, что их у меня нет вообще, так что на что тут можно надеяться? Мы обсудили между собой, решили, что это не сильно важно, и на этом всё. — Вы решили, — усмехается Чуя. Правда, настолько фальшиво, что зеркало бы треснуло. — Как это прекрасно. Я рад, что вы всё решаете вдвоём, не считаясь с тем, что нас в следственной группе четверо. — Да, нас четверо, — кивает Йосано. — И мы очень эффективно используем наш потенциал. Нам же для хорошей работы нужно только знание имён, разве нет? Она самодовольно откидывается спиной в кресло, наблюдая, как Чуе в лицо летит его собственная фраза, завёрнутая в испачканную кровью подарочную обёртку. Но он ничего не отвечает. Лишь выдыхает, смяв в руке пачку сигарет, и пулей уносится из кабинета, хлопнув дверью так, что с пыльного потолка посыпалась побелка, а пьяницы на первом этаже похватались за головы от боли в висках. Чуя больше не может выносить этой грязи. Просто не может переносить их общества. Общества злопамятной стервы с завышенным эго и безголосого слизняка под каблуком, который умеет лишь поддакивать. Даже интересно, кто кого трахает в их странных отношениях. Ведь всё ясно, как день. Мало того, что они подождали момент, когда Накахара впервые оступится, чтобы уличить его в ошибке, так ещё и утаили информацию, которую он просто не мог знать. Они местные, работают в Партизанске давно и знают о таких тонкостях, как поданое год назад заявление. А Чуя, который приехал всего неделю назад и, очевидно, ни с кем здесь не знаком, о таком знать просто не мог. И они понимали это, когда внаглую умолчали. То есть, приостановили следствие на блядские три дня только из личной неприязни. Мало того, что это ужасно непрофессионально, так как эта деталь вполне может быть ключевой в деле и вывести на преступника, так ещё и ужасно гнусно. Чтобы поступить подобным образом, нужно быть законченным уродом. Хотя чего он, блять, мог от них ожидать. Только подобного удара в спину ни за что. «А может, Вы просто плохо делаете свою работу?» Эта фраза крутится в голове на повторе, пока он спускается по лестнице, пытаясь перевести дыхание. Невероятная злость ко всему захлестнула с головой, заполнила все полости, все мысли, и не даёт трезво думать. Кровь вскипела, будто долго грелась над газовой конфоркой, выкрученной на максимум. Он ненавидит абсолютно всё. Свою работу, свою должность, своё звание, свой душащую рубашку, этот участок, этих людей, этот город. Себя. Это невыносимо. Ему нужен чистый воздух и холодный ветер, чтобы охладить разгорячённую кожу. Ему нужен глоток плотного горького дыма, чтобы снять эту кислоту с языка, — кажется, он прикусит губу до крови. Ему нужен билет на ближайшую электричку и знание того, что он больше никогда сюда не вернётся и не увидит эти лица вновь. Ему нужно… — Товарищ капитан! …чтобы ни одна тварь его сейчас не трогала. — Что ещё? — рявкает Чуя на испуганного сержанта за стеклом дежурки, что тормозит его у самых дверей. Белобрысый парень со съезжающими набок очками запинается, нервно сглотнув. Но всё же берёт себя в руки, смело протягивая начальнику лист. — Только что девушка и её отец подали заявление об изнасиловании… — Займись, блять, этим сам, — отрезает Накахара, — ты знаешь, где приёмный отдел. — Нет, это важно, — упорно продолжает тот. — Девушка заявляет, что человек, который на неё напал… В общем, что это был наш маньяк. Дверь на улицу, только было дёрнутая на себя, закрывается вновь.

***

— Прошу прощения, — бормочет Ацуши, входя в допросную. Чуя на опоздание младшего никак не реагирует, а вот мужчина лет сорока, приобнимающий за плечи всхлипывающую девушку, странно косится на юношу. — Это Ваш коллега? — с недоверием спрашивает он, пока Накаджима сглатывает, присаживаясь по другую сторону стола рядом со старшим. — Да, это младший лейтенант Накаджима, наш стажёр, — кивает Чуя. — Он поможет мне с протоколом и попрактикуется в приёме показаний. Я надеюсь, Вы не против. — Нет, нет, конечно… — бубнит мужчина, хотя по лицу видно, что ему не нравится эта идея. — Раз надо, конечно… Накахара впервые рад, что Ацуши отпустили с пар и он смог прийти на работу пораньше. Обычно он работал только во вторую половину дня, но примчался по первому звонку, стоило Чуе набрать номер кафедры. От одной мысли о том, что в ином случае ему пришлось бы брать показания вместе с Йосано или Куникидой, кулаки сжимались, словно по рефлексу, а карандаш, который он крутил в руках, жалобно скрипел. Покурить ему так и не дали, поэтому коленка под столом нервно ходила ходуном, а речь звучала так, будто он куда-то опаздывает. Но надо взять себя в руки. Особенно сейчас, когда появилась такая ценная зацепка. Пока Ацуши быстро раскладывает по столу нужные бумажки, заложив ручку за ухо и изредка шмыгая носом, — попал под дождь — Чуя рассматривает потерпевших. Мужчина в синем официальном костюме явно недоволен возрастом следователей. Ещё когда Накахара зашёл в помещение, его разглядывали так, будто не могли поверить, что вот он, такой молодой, а уже капитан. А когда явился восемнадцатилетний Накаджима, на вид дай бог из школы выпустившийся, он вообще подумал, что ему подослали каких-то курсантов. Даже просил привести старших. Каково было его удивление, когда старший предъявил документ о том, что он старший. Синий официальный костюм, кстати говоря, на нём совершенно не сидел. Чуя сразу замечает подобное, так как за службу научился разбираться, куплен был пиджак на рынке, или сшит специально под обладателя. Этот пиджак явно входит в первую категорию: ткань дешёвая, не по-деловому тёмно-синяя, а скорее ближе к цвету морской волны, швы не совсем ровные, а из-за тонкости материала можно даже разглядеть линии нательной майки-алкоголички. Выглядит мужчина на лет сорок, лицо гладко выбрито, кожа смуглая, глаза раскосые, будто поросячьи, а на толстой руке болтаются дорогие часы. Действительно дорогие — Чуя видит оригинальную гравировку. Значит, несмотря на довольно неприятный внешний вид, в Партизанске он достаточно важное лицо. Хотя это было ясно ещё по тому, как он обходился с дежурным сержантом: истерично и на предвзятое «ты». Его, предположительно, дочь явно несовершеннолетняя: больше семнадцати Чуя бы ей не дал. Несмотря на заплаканные глаза, лицо плотно накрашено, причёска из завитых тёмных прядей аккуратно уложена, одежда выглажена. Кстати об одежде. Девочка одета максимально закрыто, клетчатая юбка доходит до щиколоток, зелёная рубашка с объёмными рукавами и цивильным бантиком у горла застёгнута на все пуговицы. Но Чуя заметил, когда она аккуратно вытирала слёзы, что длинные ногти выкрашены в красный. Что-то здесь не сходится. — Всё готово, можем начинать, — кивает сам себе Ацуши, хватаясь за ручку, и зависает с ней над листом, готовясь писать слово в слово. — Прекрасно, — откидывается на спинку стула Накахара, собрав руки в замок на столе. В горле всё ещё першит, чтоб его. — Паспортизация уже проведена, так что останавливаться на этом не будем. Просто скажите, как я могу к Вам обращаться. — Юрий Геннадьевич, — отвечает мужчина, поправив цветастый галстук. — А молодая особа… — Елизавета Юрьевна, — не дав девушке и взгляда поднять, отвечает за неё он. Накахара моргает, поставив ещё одну галочку в голове, но не зацикливает на этом внимания. Ладно, это может стать проблемой. — Хорошо, а сколько Елизавете лет? — Пятнадцать, — так же отвечает Юрий. Пятнадцать. Значит, законный представитель не обязателен, но имеет право присутствовать при даче показаний. В целом, вывести его возможно, если он не до конца осведомлён о статьях или сразу пойдёт навстречу. Пока можно просто разъяснить: — Понимаете, Юрий Геннадьевич, — аккуратно начинает Чуя. — На данный момент мы берём показания у Елизаветы, а не у Вас, так как именно она является потерпевшей… — Я тоже потерпевшая сторона, — возражает тот, заставив Ацуши поднять взгляд и нахмуриться. — Я родитель! — Конечно, это так. Но в рамках предварительного расследования потерпевшей стороной является только Елизавета Юрьевна. А значит, показания я могу брать только у неё. Вы можете присутствовать и задавать вопросы дочери, но не отвечать за неё или склонять к каким-либо ответам. За это Вам может быть назначена административная ответственность. Это ясно? Юрий тяжело вздыхает, ещё раз оглядев следователя снизу вверх, но спустя несколько секунд убирает ладонь с плеча девочки, сложив руки на груди. — Ясно, — выплёвывает он. — Начинайте. Чуя снова кивает, наконец обратившись к Лизе. Та подняла покрасневшие глаза и смотрит на него, в ожидании теребя ленточку у горла. — Елизавета Юрьевна, я хочу, чтобы Вы рассказали мне о том, что с Вами вчера произошло. Я буду задавать уточняющие вопросы, если понадобиться, но мне нужно, чтобы Вы отнеслись к этому максимально серьёзно и ответственно, младший лейтенант ведёт запись этого разговора. Вы имеете право отказаться от дачи показаний, уличающих в совершении преступления Вас, членов семьи и близких родственников. Вы также имеете право предоставлять доказательства, подтверждающие правдивость Ваших слов, и ознакомиться с протоколом по его завершению, внося правки или замечания. Разговор, напоминаю, полностью идёт под запись. Всё ясно? — Да, — тихо отвечает Лиза, всхлипнув, словно карамзинская у злосчастного пруда. Чуя заметил, как она сглотнула перед тем, как начать: — В общем… Я не знаю, с какого момента рассказывать, с самого утра или… — С любого, с которого посчитаете нужным. Если потребуется, я у Вас уточню необходимые детали. — Ладно. Так вот… Мои занятия в музыкальной школе кончаются в восемь вечера. Сейчас в такое время уже темно, поэтому я возвращаюсь домой по темноте. Было темно. Только фонари горели. И я шла домой. — Где Вы живёте, можете уточнить? — поднимает голову Ацуши. — На Замараева двадцать пять, квартира девять, — быстро кивает девушка, наматывая ленточку на палец, пока младший шустро чёркает адрес в протокол. Юрий уж больно скептично смотрит за его писаниной, проверяя буквально каждое слово. — И… и на меня напали в переулке. Я сначала никого не увидела, потому что темно было. Темно, да, — она спотыкается, чтобы трагично сморкнуться в очередную салфетку, пока папа участливо берёт её за руку, — …а он из-за спины выскочил. Я испугалась, закричала, но он зажал мне рот рукой. Я упала, а он начал меня душить. — Одной рукой? — вскидывает бровь Чуя. — Что? — в непонимании хмурится Лиза. — Ну, Вы сказали, что он зажал Вам рот рукой. Он отпустил или одной держал, а второй душил? Девушка закусывает губу, задумавшись, будто пытается вспомнить. Но Накахара видит, как глаза забегали по комнате, желая за что-то зацепиться. Что-то здесь не так. — …Да, одной рукой, — спустя несколько мгновений выдыхает она. — Одной держал, а второй душил. — Ясно. Вы снимали побои у наших криминалистов? Или, может, Вы сделали это в больнице? — Мы не снимали побоев, — сводит густые брови к переносице мужчина, вклиниваясь в разговор. — …Ладно, — протягивает с сомнением Чуя. — Можете тогда показать мне сейчас синяки, которые у Вас остались? — У меня ничего не осталось, — быстро чеканит Лиза, заправив локон за ухо. Но, заметив, как странно смотрит на неё капитан и как даже Накаджима с сомнением почесал затылок, тут же пускает слезу и дополняет: — Он немного совсем меня душил. Точнее… Он меня не душил. Да, наверное… он просто схватил меня за горло. Вот. Чтобы удержать, наверное. Понимаете, я очень испугалась, поэтому не помню точно. Простите, оговорилась. — Ничего страшного, — успокаивает Накахара, но быстро переглядывается с таким же озадаченным Ацуши. Юноша всё же дописывает эту фразу, но медленнее, чем раньше. — Продолжайте. — Куда продолжать? — вспыхивает вдруг Юрий, указывая на растерянную дочь. — Вы видите, в каком она состоянии? Можно как-нибудь помягче к ней относиться? Вы понимаете, что пришлось пережить моей девочке?! — Успокойтесь, пожалуйста, — выставляет руки вперёд Чуя, пока Накаджима заботливо протягивает Елизавете стакан воды, помогая ей его выпить с учётом мелко дрожащих пальцев. — Ей ничего не угрожает. Я прекрасно понимаю, с чем мы имеем дело, поэтому стараюсь проводить допрос как можно мягче. Но я не могу не задавать никаких вопросов, потому что нам нужно как можно скорее выяснить все обстоятельства, чтобы как можно скорее выйти на насильника. Сохраняйте холодность рассудка, я Вас прошу. Если даже Вы нервничать будете, мы так ни к чему и не придём. Только дождавшись, когда мужчина ещё три раза недовольно вздохнёт, дважды поправит пиджак и пробурчит «беспредел», а Ацуши вернётся на своё место, взявшись за перо, Накахара продолжает: — Он был один? — Да, — кивает Лиза, — это точно. — Рядом кто-нибудь был? Кто-нибудь мог видеть происходящее? — Нет, нет, никого не было. Я же кричала сначала, но никто не услышал… никто… — она вновь опускает глаза в юбку, быстро стерев слёзы с лица. Чуя хмурится сильнее. В восемь вечера никто не пришёл на крики и никого не было поблизости? Обычно в такое время люди возвращаются с работы, и если всё было именно так, как говорит девушка, кто-нибудь обязательно бы вышел. Это же было не у окраины, где нет жилых домов. Это был обычный переулок. Или… — А можете описать место, где это случилось? — спрашивает Накахара. Елизавета молчит чрезмерно долго для такого простого вопроса. Чуя понимает, что изнасилование — невероятно тяжёлая травма, с которой многие даже не осмеливаются подать заявление. То, что она сейчас сидит здесь — уже настоящий подвиг. Из-за испуга или простого шока она могла не запомнить, как выглядел насильник, детали нападения или самого процесса. Но место по дороге к дому, которое, очевидно, она проходила до этого не один раз, не могло просто стереться из памяти. Следователь прищуривается. Она определённо что-то недоговаривает. Или лжёт. Конечно, пока рано говорить о таком, но ситуация складывается неоднозначная. Она всё ещё может быть в состоянии аффекта. Ей всего пятнадцать, а её вчера обесчестили. Надо относиться более лояльно. — Я плохо помню, — в итоге произносит она, медленно вытянув кисть из руки отца. — Это было ближе к дому или ближе к музыкальной школе? — участливо спрашивает Накаджима, мило улыбнувшись. Мысленно Чуя ставит ему пять баллов за практическое занятие по допросу. Малец действительно держится очень хорошо, помечает всё максимально точно и задаёт правильные вопросы. И, что немаловажно, умеет расположить к себе. Правда, как раз из-за своей вовлечённости он всё воспринимает слишком близко к сердцу и уж слишком сочувствует потерпевшей при рассказе, будто проживает сам, потому что дёргается каждый раз, когда девочка всхлипывает. Но это нормально в первые разы. Скоро само пройдёт. Плавали, знаем. — …Скорее ближе к школе, — слишком резко кивает Елизавета. — Может, Вы помните примерный адрес… — Хватит её допытывать! — вновь встревает Юрий, заставив Чую закатить глаза. — Не видите, что ли, что ей трудно об этом говорить! Мы можем перейти сразу к инциденту, чтобы не размусоливать это на целый день? Накаджима заметно тушуется, подумав, что что-то не так сделал, и виновато роняет глаза в документ. — Все вопросы, которые задаю я или мой подчинённый, так или иначе важны для дела, — уже не пытаясь быть таким милым и хорошим, отрезает Накахара. — Я лучше знаю, что нужно спрашивать, а что не нужно. И не размусоливаю, а пытаюсь добыть необходимые мне подробности. Вам же лучше, если мы узнаем как можно больше сейчас и потратим впоследствии меньше времени на расследование. Попрошу вести себя потише, или мне придётся Вас вывести, — он уже не смотрит на раскрасневшееся лицо Юрия, обращаясь к резко побледневшей Елизавете: — Если ты не помнишь места, ничего страшного, с маршрутом разберёмся потом. Расскажи, что было после того, как он повалил тебя на землю и перестал душить. — Он продолжал прикрывать мой рот, чтобы я не кричала, и держал мои руки, — настолько тихо говорит она, что Ацуши приходится придвинуться ближе, чтобы всё записать. — Он склонился ко мне и сказал, чтобы я успокоилась и не кричала… А потом… Потом он пригрозил мне пистолетом. Девочка роняет лицо в ладони, громко разрыдавшись, и пока Накаджима с Юрием принялись охать-ахать, Чуя пытался заставить свои глаза не вывалиться из орбит. — Подожди, — не давая ей паузы, произносит он, — ты хочешь сказать, что он достал пистолет? — Он сказал, что пристрелит меня, если я буду сопротивляться. А ещё сказал, что он Мотылёк, и если я всё сделаю тихо, он не будет меня убивать! Я так испугалась, боже, папочка… — …Он сказал, что он кто? — ещё больше хуеет Чуя. — Мотылёк — так назвали маньяка в городе, — пытается объяснить Ацуши. — Ну, люди имя ему такое дали. Многим маньякам же дают имена. Джеку-потрошителю, например, ростовскому душителю, Зодиаку, Васе-котику, иркутскому монстру… В этимологию Чуя решает не углубляться: и так ясно, что общественность просто с ума сошла. Какой ещё, блять, Мотылёк? Чего не сороконожка или жижица? Но это сейчас неважно. Важно другое — насильник напрямую признался, что он и есть маньяк, на котором висит уже три жертвы. Вот это уже интересно. — Говоришь, он угрожал тебе пистолетом? — Да, — быстро-быстро кивает Лиза. Под глазами уже расплылись чёрные дорожки от туши, и теперь девочка походит на грустную обиженную панду. — Всё так и было. — А ты видела пистолет? —…Ну, он же сказал мне, что пристрелит… — Я спрашиваю о другом: ты видела пистолет? Он достал его, держал в руке, приставил к голове — что из этого? Она зависает на секунду, приоткрыв рот, и громко выдыхает, сама поняв: — Нет. Он просто открыл куртку и похлопал по карману… Накаджима широко распахивает глаза, а Накахара не может сдержать нервной усмешки, которая, конечно же, не понравилась озабоченному отцу. — Вам смешно? — резко встаёт он, чуть не опрокинув тяжёлый металлический стул, на котором сидел. — Я спрашиваю, Вам смешно?! Мою дочь могли там застрелить, она пережила настоящий ад, а Вам смешно?! — Юрий Геннадьевич, товарищ капитан не это имел в виду… — тоже вскакивает и выставляет руки вперёд Ацуши, будто готов драться за честь начальника. — Ты вообще сиди, писарь! — плюётся мужчина. — Ты школу-то хоть окончил? Сидят они здесь, над пострадавшими смеются! Два дилетанта! Знал я, что после девяностых не осталось нормальных милиционеров! Ищите мне этого негодяя! — Я попрошу Вас выйти, — теперь поднимается Чуя, выпрямляясь во весь рост. — Вы мешаете нам брать показания. Можете подождать за дверью, я позову, когда нужно будет расписаться в протоколе и мы закончим. — Папочка, не уходи! — испуганно вскрикивает Лиза, резко дёрнувшись. И вот теперь Чуя точно понимает: здесь определённо нужно говорить без отца. Потому что она врёт. — Я никуда не пойду! — возражает Юрий. — Я не оставлю с вами двумя дочь! По закону я имею право… — По закону я имею право допрашивать пятнадцатилетнего подростка без педагога-психолога и без присутствия законных представителей, — строго отрезает Накахара. — А Вы имеете право присутствовать на допросе только в том случае, если старший следователь посчитает это необходимым. Старший следователь считает, что Вы мешаете процессу, поэтому если Вы не покинете помещение по-хорошему, я имею право Вас вывести и назначить штраф за срыв необходимой процедуры и усложнение следствия. Глаза Елизаветы забегали сильнее — добрый знак. Значит, Чуя всё делает правильно, чтобы вывести её на чистую воду. — Я прямо сейчас пойду к Фукудзаве, и ты лишишься работы, — тыкает в его сторону пальцем-сарделькой мужчина, поправив свой отвратный синий пиджак. — Можете хоть в гестапо пойти, — огрызается Накахара, — только покиньте помещение. Широкие ноздри раздуваются ещё ровно шесть раз перед тем, как Юрий высокомерно поправит пиджак в очередной раз и, кинув последний взгляд на дочь, быстрым шагом выйдет из допросной. Повисает тишина, когда внутри остаются только стол, четыре стула, Чуя, сконфуженный неприятной ситуацией не любящий конфликтов Ацуши и испуганная девочка, вцепившаяся в юбку, словно в спасительный круг. — А вот теперь поболтаем по-нормальному, — усаживается на место он, закинув ногу на ногу. — Я Вам только правду рассказала, — смело вскидывает подбородок Лиза. Да так смело, что на слове «правду» голос дрогнул. — Да, конечно. Именно поэтому ты шла вся такая непорочная в юбке до щиколоток по освещённой улице, где почему-то было очень темно, и совершенно не помнишь, где это было. — Я правда не помню! — и так красные глаза заново наполняются слезами. — Наверное, на Светлом, но я не уверена… — Нельзя быть неуверенной в месте, так как ты ходишь этой дорогой каждый день, или сколько там у тебя раз в неделю занятия в музыкалке. Я не понимаю, зачем ты пытаешься развесить мне, взрослому дяде, лапшу на уши. — Я не вешаю! — задрожала нижняя губа. — Я просто… я… я… — Тише, не переживай, — подрывается с места Ацуши, как только понимает, что девочка совсем скоро разрывается снова. — На, выпей это, — он протягивает ей стакан воды, кинув полный осуждения взгляд на Накахару. — Не расстраивайся, всё хорошо, это всё позади, ты в безопасности… Пока Лиза оторопело хлопает глазами, прильнув к белобрысой Матери Терезе, Чуя страдальчески стонет, откинув голову назад. Нет, они так ни за что ни к чему не придут, пока будут вечно размазывать сопли по столу, а Накаджима будет их бережно утирать. — Не обижайся на товарища капитана и не переживай, на самом деле он прекрасный следователь, — ободряюще потирает юноша чужое дрожащее предплечье, сев поближе. — Его же из Владивостока пригласили, чтобы он вёл это дело. Он настоящий профессионал, можешь не сомневаться. Это я ещё совсем зелёный, я ведь тебя всего на три года старше. И твой отец прав, я только-только школу закончил. Вторую, кстати. — Я туда в музыкалку хожу, — чуть успокоившись, мило улыбается Лиза, заправив локон за ухо. Видно, что младший лейтенант, прямо как из песни Аллегровой, ей сразу понравился. Что ж, это даже к лучшему. Улыбка молниеносно спадает с губ Ацуши, когда он в замешательстве хмурится, чуть отстраняясь. — Подожди, то есть ты вчера возвращалась из второй школы? — спрашивает он. — Она же вот здесь, прямо напротив парка. До Замараева идти минут пятнадцать. Как ты оказалась на Светлом переулке, который вообще с другой стороны? Нифига ты круголя навернула. Чуя резко поднимает голову обратно, широко улыбнувшись. Лиза, поняв свою ошибку, ещё больше бледнеет и медленно отстраняется. — Опа, — усмехается Накахара. — Где, Ацуши, говоришь, Светлый переулок? А то я в Партизанске не разбираюсь. — Возле Кольцово и леса, — почёсывая затылок и, кажется, даже не понимая, насколько сильно только что помог следствию, бормочет Накаджима. — намного севернее школы и Замараева. Потерпевшая окончательно сдаётся. Тяжело вздыхает, стирая салфеткой чёрные отпечатки туши, и рвёт её на мелкие кусочки, падающие на юбку, словно снег. Или белый флаг. — Ну что, Елизавета Юрьевна, — указывает младшему на протокол Чуя и складывает руки в замок, — давайте уже не играть в дурачков. Не забывайте, что за дачу ложных показаний и заведомую ложь следствию следует уголовная ответственность. Конечно, Накахара сейчас блефует. Уголовная ответственность по данной статье наступает с шестнадцати лет и до наступления этого возврата детям могут максимум намекнуть говорить только правду. Следовательно, за такую выходку ей ничего не будет. Но Лиза вряд ли посвящена в такие подробности, а припугнуть сейчас будет не лишним. Тем более, что это сработало. — Меня теперь посадят? — ужасается она, отшатнувшись. — Боже, пожалуйста, не надо… — Если ты сейчас честно расскажешь мне всё так, как есть, я что-нибудь придумаю с протоколом и первая часть в дело не пойдёт. Но только мне нужна правда. Я же не врал тебе, Лиза. Я хочу помочь и поймать урода, который тебе навредил. Но для этого мне нужно знать, кого искать. Ацуши крутит в руках ручку, всё ещё отходя от совершенно невероятного поворота событий. Мерцает тёплая лампочка под потолком, освещая скудный интерьер серо-зелёной комнаты с одним лишь окном. Чуя не торопит, пока девочка соберётся с мыслями и докрутит салфетку в руках до такого состояния, чтобы её не смогли переработать на макулатуру. — Только не рассказывайте папе, — жуёт губу она. — Пожалуйста. — Вся информация, рассказанная в этих стенах, защищена и строго конфиденциальна. Даже если бы захотел, не смог бы. Но до суда вам следует пообщаться. Чтобы потом это не стало сюрпризом. — Хорошо, — кивает Лиза, подобрав колени к себе. — В общем… Я возвращалась не с музыкальной школы. Я прогуляла и пошла к своей подружке. Она устраивала вечеринку, пока родители на даче. — Как зовут подругу? — спрашивает Ацуши. — А это правда обязательно? — пугается та. — Просто у Ленки родители строгие, если узнают, что у них дома было столько людей… — Хорошо, пока опустим это, — соглашается Накахара. — Ленкиных родителей не трогаем, возвращаемся к твоим. Твой отец знал, где ты была на самом деле? — Нет конечно, — невесело хмыкает Лиза. — Он у меня ещё строже. Просто мама отдыхает с подружками в Находке, а папа уехал с друзьями на дачу. Они бы меня убили, если бы узнали. Поэтому я им ничего не сказала. А потом пришлось продолжить врать, чтобы он не догадался, где я была на самом деле. Чисто подростковая логика. Лучше соврать следствию, чем получить нагоняя от папы. Хотя Чуя её в каком-то смысле понимает. — Так вот. Я была достаточно… ну, мы пили там, — Лиза откашливается, спрятав глаза. — Только то, что осталось от родителей Ленки, сами ничего не покупали. Нам же не продали бы, конечно, мы не же не совершеннолетние. Вот. — И что ты пила? — переспрашивает Накахара, прекрасно понимая, что она просто прикрывает какой-нибудь лояльный ларёк. — И сколько? — Водку. Только совсем немного! Рюмки три, четыре, ну, пять потолок. Мне же ещё домой нужно было возвращаться. Я как раз домой и шла. — Как ты была одета? —…А это важно? — В данном случае да, — кивает Чуя. — Потому что нашего маньяка внешний вид жертв не волнует совершенно, хоть ты голая по улице иди. А вот какого-то алкаша навеселе коротенькая юбочка и порванные яркие колготки могли впечатлить. Не подумай, ты в любом случае ни в чём не виновата, как бы ни была одета. Я просто пытаюсь разобраться в мышлении насильника. Она заметно успокаивается, в задумчивости закусив губу, будто вспоминает. — Я была в туфлях на каблуке, капроновых колготках, блузке и куртке… и да, у меня была короткая юбка. Лиза ожидала осуждения, но Чуя лишь кивает самому себе, отмечая эту деталь в голове, и спокойно взмахивает рукой, приглашая продолжить. — Дом Ленки находится на Светлом переулке, но только в самом начале. Я решила дойти до Фурманова и потом свернуть на свою улицу. Время было что-то около одиннадцати вечера. Подружки решили остаться у Ленки, а мне нужно было вернуться домой, потому что утром приезжает папа, поэтому я пошла одна. Он схватил меня в закоулке недалеко от тропинки через лес, которая к «Нептуну» ведёт, если знаете. Я часто там ходила. Но там практически нет фонарей. И я была пьяна, поэтому не услышала, как он подкрался ко мне сзади. — Он зажал тебе рот, повалил на землю, сказал, что маньяк, чтобы ты не сопротивлялась, и что пристрелит, но пистолет не показал, верно? Лиза медленно кивает, вновь потускнев. — Да, всё так. Какая же я дура, что поверила… — Всё нормально, ты была испугана и плохо соображала, — максимально смягчает голос Накахара, пока Накаджима отворачивается и чуть ли сам не всхлипывает. Ну здрасьте приехали, вот тебе и следователь. — И ты не сопротивлялась, я правильно понимаю? — Я испугалась, — вновь сморкается в новую салфетку девочка. — Я не могла просто. Я боялась, что он меня тоже убьёт и на памятнике повесит. Мне было ужасно страшно, а вокруг никого… и я решила, что так будет лучше… Они молчат несколько секунд, пока Лиза собирается с мыслями, а Чуя обескуражено поджимает губы. Вот же урод. Они подошли к самой неприятной части за весь допрос. И Накахара ненавидит задавать эти вопросы каждый раз. — Куда он полез первым делом? — …Сначала в трусы, — шепчет Лиза. — Он их снял? — Нет, он делал это рукой. Но я ничего не чувствовала, потому что была сильно пьяная и вообще слабо понимала, что происходит. Для меня всё было, словно в тумане, особенно, когда он сказал, что Мотылёк. Вся жизнь перед глазами пролетела. Я молилась не умереть сегодня, поэтому поняла, что он что-то делает, только потому что он порвал мои колготки и ногам стало холодно. Ацуши полностью погрузился в документ. Словно печатная машина, лишь записывая поступающую информацию и не пропуская через себя, чтобы не разрыдаться. — Что было потом? — спрашивает Накахара, подождав, пока Накаджима закончит, а Лиза сделает очередной глоток воды. — Потом он поднялся, — задумчиво говорит девочка, и теперь видно, что она не придумывает на ходу, а действительно вспоминает, — и снял штаны. Наверное, понял, что я ещё девственница, не знаю. В общем… сказал, чтобы я открыла рот и была послушной. — Он насиловал тебя орально? — Да. Я сначала не понимала, что нужно делать, потому что всё ещё молилась мысленно. Поэтому он просто засунул его в мой рот и двигался. Я просто сидела в полнейшем ступоре. Я не знала, как поступить… Чёрт с ним. Чуя закуривает прямо здесь, не позаботившись о правилах пожарной безопасности или хотя бы о том, чтобы открыть окно. Ни Лиза, ни Накаджима его не осуждают. Ацуши вообще превратился в статую, будто в первые слышит о том, что насиловать можно не только непосредственно через влагалище. Каково же будет его удивление, когда он узнает ещё и о том, что некоторые извращенцы предпочитают вообще другое отверстие и Лизе ещё ужасно повезло, что этот урод не додумался до такого рода проникновения. Чуя правда поражён её стойкости. На месте Лизы он бы предпочёл вообще не говорить о таком. А она в подобном возрасте уже делится столь отвратными подробностями с совершенно незнакомыми людьми, потому что понимает, что это необходимо. Хотя ей тяжело это даётся, судя по разорванной в клочья второй салфетке и продолжающим мелко дрожать пальцем. — Как долго это продолжалось? — Мне трудно сказать. Около пятнадцати минут, наверное. — Он закончил? — Нет, — впервые поднимает глаза на Чую Лиза. До этого она смотрела только в пол. — Потому что спустя какое-то время я поняла, как поступить. Я подождала момента, когда он совсем потеряется в ощущениях и подумает, что я абстрагировалась или вообще выключилась, и сильно укусила его. —…Прямо?.. — Да. Он закричал, перестал держать мою голову, и я поняла, что это мой шанс. Я выбралась и убежала, пока он приходил в себя и не мог меня догнать. Ну здесь только аплодировать, правда. Чуя даже не представляет, насколько сильной надо быть, чтобы в такой ситуации суметь собраться и правильно поступить. Хотя когда на кону стоит твоя жизнь, человеческий разум иногда выдаёт просто невероятные вещи. — Ты большая молодец, что смогла вырваться, — говорит чистую правду Накахара, присев перед ней на край стола. — Далеко не каждая смогла бы сделать так, как ты. Ты всё сделала правильно. То, что с тобой произошло, — ужасно. И я лично очень благодарен, что ты смогла это всё мне рассказать. Ты даже не представляешь, насколько сильно помогла следствию. — Вы же его поймаете? — с полной надежды глазами спрашивает Лиза. — Вы же поймаете Мотылька? Чуя ещё до конца не привык к этому пошлому названию, поэтому передёргивает плечами, отвечая: — Конечно поймаем. И твоего урода, и маньяка. — Но… он же сказал… — Нет, Лиз, это был не он, — качает головой Накахара. — Совершенно всё расходится. Наш маньяк никогда не убивал своих жертв с помощью пистолета и никогда не угрожал им выдуманным оружием. То, что ты смогла от него сбежать, — прекрасно, но также является показателем того, что это не наш случай. Он всегда сначала убивает, а потом совершает все свои злодеяния. И он поступает аккуратно, умно, продумано, а не просто нападает среди ночи. И он ни за что бы не признался, что маньяк, как минимум, до того, как начнёт убивать. Скорее всего, насильник назвался его именем, чтобы тебя запугать. Теперь она чувствует себя полнейшей дурой. Мало того, что поверила в эту чушь с призрачным пистолетом, так ещё и в то, что он действительно маньяк. Накахаре ужасно жаль её разочаровывать, — и разочаровываться самому, между прочим, так как если бы всё сошлось, они бы очень быстро вышли на эту блядскую бабочку — но это не наш случай. — Значит, Вы не будете его искать? — шмыгает носом Лиза, обессилено уронив руки на стол. Чуя тяжело вздыхает, затушив сигарету в металлической ножке стола. — Конечно будем. Ты помнишь, как он выглядел? Сможешь мне его описать?

***

Получить дальнейшие показания было не так уж и сложно. Лиза говорила более охотно, спокойно, изредка пуская слезу, пока предавалась воспоминаниям. Чуя наказал Накаджиме подкорректировать протокол, чтобы избавиться от лживой части, и закончить с составлением фоторобота. Только он собирался подойти к дежурке, чтобы поговорить насчёт передачи этого дела Акутагаве и его бригаде, — как оказалось, оно никак не соотносится с делом Накахары, так что следует перенаправить его в другие руки, — и его сразу же уведомили о том, что полковник вызывает его в кабинет на разговор. Сказка. Угрозы Юрия Геннадьевича, к сожалению, оправдались: разгневанный папочка действительно дошёл до самой верхушки с претензиями о некомпетенции действующих следователей. А ещё папочка оказался действительно важной шишкой — то ли каким-то совладельцем, то ли председателем в городской Администрации, Чуя особо не углублялся. Поэтому его претензии приняли в расчёт и прочитали Накахаре длинную лекцию о том, как стоит обходиться с людьми в состоянии аффекта на допросах. Чуя не слушал. Он вообще не смотрел в сторону старика, строгим, но скучающим голосом впихивающего в чужую голову очевидную информацию, которую капитан и так знал наизусть. Заебали, честное слово. Жаль обошлось без выговора — появилась бы причина съебать из города поскорее. — Это всё, что Вы хотели, товарищ полковник? — бесцветно спрашивает Накахара, наконец взглянув в серые глаза напротив. В памяти ещё свежа новость о том, что полковник не доволен работой своего приезжего подчинённого. Чего в лицо тогда не скажем? Или мы умеем разбрасываться обвинениями только через наглых посредников? Фукудзава тяжело вздыхает. Да настолько тяжело, что, кажется, даже ненавистный портрет президента за его спиной качнулся от того, насколько сильно изменилась циркуляция воздуха в помещении. — И ещё, — расправляет он спину, складывая руки в замок на столе. Интересно, он вообще встаёт со своего кресла? Хотя бы для того, чтобы размять ноги. Чуя ещё ни разу не видел его стоящим. — Я бы хотел, чтобы Вы разобрались с этим делом. То есть, с изнасилованием Елизаветы Макаровой. Ну приплыли. Может, ещё до дома их с папкой подвезти? — Это дело не входит в рамки моей компетенции, — как можно более спокойно вещает Накахара. — Я приехал сюда, чтобы вести следствие по определённому делу, а этот инцидент к нему не относится. Я в Партизанске не для того, чтобы разгребать все ваши висяки. — А Вы уверены, что он не относится к Вашему делу? — упрямо спрашивает Юкичи, будто на последнем предложении следователя ему заложило уши. — Вы уверены, что не наш маньяк к этому причастен? — Да. Абсолютно точно. — Вы можете предоставить мне доказательства, подтверждающие это? Чуя сжимает кулаки. — Думаю, следственных несостыковок будет достаточно, чтобы доказать мою теорию. — А я так не считаю, — качает головой Фукудзава. — И Юрий Макаров так не считает. Несостыковки косвенные, и Вы прекрасно об этом знаете. Чтобы доказать, что эти злодеяния совершили два разных человека, ему нужны вещественные доказательства. — И что Вы предлагаете? — нервы, и так натянутые до предела, жалобно взвизгнули, когда Накахара впервые в жизни вспыхнул при старшем. Не считая Хироцу и отца. — Заниматься этим только для того, чтобы найти насильника и повесить на него остальные убийства? — Я предлагаю Вам найти насильника Макаровой и аргументы, почему он не является искомым Вами маньяком, — так же спокойно чеканит Юкичи, будто снова ничего не заметил. Терпит. — Это опровергнет версию Макарова и не создаст нам лишних проблем. Тем более, данный вопрос следует решать оперативно, а Вы единственный человек, которому я могу довериться в этом плане. Я доверяю Вашей компетенции и думаю, что Вам не составит труда решить этот вопрос как можно скорее. Какое же лицемерие. Сам считает, что Чуя не справляется со своей работой, потому что, блять, не смог им привести маньяка, который не оставляет улик и свидетелей, за неделю, а сейчас заявляет, что может довериться только ему. И всё ради того, чтобы защитить свою задницу в удобном кресле. Сборище уродов, прогнившее с верхушки до погребов. — Это отнимет время, которое Вам так важно, — выдыхает Накахара, сдерживаясь из последних сил. — По-моему, это Вы хотели, чтобы я решал вопрос с маньяком поскорее. А теперь хотите, чтобы я отложил его и занимался другим? — По-моему, я уже достаточно объяснил Вам свою позицию, — отрезает Юкичи. — Отложите дело о маньяке и возьмитесь за Макарову. Это мой приказ, если по-другому договориться не выходит и Вы отказываетесь принимать в расчёт просьбы. Сукин сын. Конечно, можно прямо сейчас подбежать к телефону, набрать номер приёмной руководителя Следственного управления Приморского края и минут пятнадцать орать Хироцу в трубку о том, что местный полковник охерел в край и выходит за рамки своей должности. Потому что по факту Чуя всё ещё находится под распоряжением Рюро и выполняет его поручения. Всё, что даётся свыше — не его проблема до момента, пока об этом не скажет Хироцу. Можно и отцу позвонить, конечно. Неприятно, да, выше его сил, но один звонок от бывшего генерал-майора — и этот вопрос решится. Но Накахара не будет никому звонить. Ни жаловаться Хироцу, ни прятаться за спиной отца. Он всё в состоянии решить сам. Хотят закрытое дело — будет им закрытое дело.

***

— Имя — Ярослав Евгеньевич Волков, — читает с листа Куникида. — Год рождения неизвестен, но на тот момент — двадцать семь лет. Работает строителем. Рост — около ста семидесяти пяти сантиметров, тёмные волосы, короткая стрижка, серые глаза. Из отличительных черт — татуировка в виде волка на правом предплечье и большой шрам на голени и правом кулаке. Проживает по адресу Степная двадцать один. Это вся информация, которую Вишнякова предоставила в заявлении. — И кем он ей приходится? — спрашивает Чуя, усевшись на подоконник и возложив руки на колени. Смотрит он всё ещё исключительно в окно и старается не пересекаться взглядами с в упор разглядывающей его Йосано. Будь его воля — он бы пошёл в архив сам и поднял заявление единолично. Вот только оказалось, что заявление забрали спустя несколько часов после подачи, дело не успели возбудить и в базе данных остались только мелкие пометки об этом происшествии. Чтобы узнать всё, нужно поговорить с людьми, которые знали все подробности тогда, когда заявление подали. И это, к огромному сожалению, только Акико и Доппо. Ацуши сидит за своим столом и, чувствуя напряжённую обстановку в кабинете оперативной группы, но не зная, чем она вызвана, старается не отсвечивать и занимается возложенными на него делами. Он только что вернулся из лаборатории, где Хигучи снимала все нужные ей материалы с тела Макаровой. Сейчас девочка дома, и Чуя очень надеется, что уже поговорила со своим отцом. — Один из любовников, как я сейчас предполагаю, — пожимает плечами Доппо. — Тогда было неизвестно, что Эльза изменяет мужу, поэтому мы списали всё на малознакомого. — Он начал преследовать её. Скорее всего, после того, как у них закончились романтические отношения, — подаёт голос Йосано. — Девочка испугалась, тем более, из-за этого могли всплыть и остальные измены. Поэтому написала на него заявление, чтобы наконец отстал. — Но спустя три часа после подачи заявления в участок пришёл Ворончак, представился мужем и забрал заявление, — вспоминает Куникида. — Сказал, чтобы дело не возбуждали и что они сами разберутся. Думаю, Эльза не говорила Данко о преследовании и рассказала только тогда, когда уже обратилась к нам. Он испугался того, что вскроется подноготная его рогатого происхождения, и быстро замёл следы. Сам, наверное, припугнул — на этом и разошлись. — А в чём, собственно, была суть? — спрашивает Чуя. По-прежнему в пустоту. — Он просто её преследовал? Не угрожал, не приставал, не домогался? — Она не уточнила, — качает головой Доппо, — а сейчас уже не спросишь. Накахара задумчиво мычит, проводя рукой по волосам. —…Ну, в целом, описание совпадает с тем, что описала нам Макарова. Было темно, она была под градусом и испугана, поэтому разглядела немного. Только то, что он был в синих джинсах с ремнём, потому что слышала, как звякнула пряжка, когда он растёгивал ширинку; что у него была коричневая кожаная куртка, тёмные волосы, среднее телосложение и он был точно выше неё. Фоторобот плавающий. — Это описание и на нашего маньяка походит, — закатывает глаза Йосано. — Нам известен пока только примерный рост и телосложение, и что насильник, что Волков вполне подходят на эту роль. — А почему мы вообще рассматриваем Волкова, если Вы считаете, что насильник и маньяк — разные люди? — обращается к Чуе Куникида. — Потому что Волков может оказаться маньяком, а все идиоты вокруг кричат, что это был Мотылёк. Откуда, блять, вообще это ебанутое имечко? — Хуй знает, — хмыкает Акико. — У народа странные ассоциации, — уклончиво бубнит Доппо. — Но я где-то слышал версию, что это из-за того, что он орудует по ночам. И убивает только девушек. И сначала втирается им в доверие, а не просто сходу убивает. Как ночная бабочка — проститутка. Но ночная бабочка больше относится к женщинам, а у нас мужчина, поэтому Мотылёк… Акико еле сдерживает смех, Ацуши озадачено почёсывает затылок, натянув рукава чёрного свитера до ладоней, а Накахара смотрит на Куникиду, как на полного идиота. — Ну и дебилизм, — в итоге выдыхает он, вставив сигарету между зубов. — Ладно, прихлопнем эту бабочку. Йосано и Ацуши, сверните мне все бумажки по Макаровой в одну папку и заведите дело. Информацию о Волкове далеко не убирайте, всё равно скоро к этому вернёмся. А мы, — указывает юноша пальцем в сторону Доппо, — с товарищем старшим лейтенантом поедем по больничкам. Может, найдём ему какие-нибудь витаминки, чтобы мозги лучше работали. — А причём тут больницы? — хмурится Куникида. Видно, что шутка про витаминки ему не понравилась, но он всё равно стягивает с вешалки своё выглаженное до каждой складочки пальто, накидывая на плечи. — Макарова сказала, что смогла вырваться, сильно укусив нашего злодея за причиндалы. Не знаю, насколько острые у молодой особы зубы, но это довольно страшная для любого мужчины травма. Если он настолько идиот, насколько я о нём думаю, то уже сегодня побежит свой любимый орган бинтиками заматывать. — А если он закончил четыре класса и у него ай-кью выше сорока? — ухмыляется Акико. — Не тешь педофильское самолюбие. Откуда у него столько?

***

Накахара и представить себе не мог, что в Партизанске всего одна взрослая больница, вмещающая в себя и хирургию, и онкологию, и травматологию, и станцию скорой помощи, и роддом. А, нет, роддом занимает отдельный корпус чуть дальше. По городу разбросано еще пара госпиталей и поликлиник, но от них нет никакого толку. Если бы не этот факт, то Чуя бы начал с больниц, находящихся как можно дальше от места, где произошло нападение. Потому что, очевидно, если оно произошло в частном секторе, то насильник должен жить либо неприлично далеко оттуда, либо, наоборот, практически на той же улице. В любом случае, основываясь на опыте, за медицинской помощью он бы отправился не в ближайшую, а в самую дальнюю. Но здесь выбор невелик, поэтому такого разброса не будет. Это всё усложняет, потому что тогда, испугавшись, парень мог вообще не пойти в больницу и со слезами на глазах лечиться дома. Но проверить надо в любом случае. Тем более, что первая и единственная Партизанская больница в шаговой доступности от участка. Буквально перейти дорогу и пройти через парк. Куникида громко кашляет, укутавшись в свой любимый клетчатый шарф. Накрапывает мелкий дождь, и от влажности весь волосяной покров на голове Чуи мгновенно оживает, самовольно завиваясь в разные стороны независимо от направления. Но обладатель сего шедевра лишь тяжело вздыхает, проведя по ним рукой, как будто это могло бы спасти ситуацию. Асфальт мокрый и пахнет озоном вперемешку с петрикором. Громадные хмурые тучи нависли над городом, рыдая слабо, но непрерывно. Резкие всхлипы холодным ветром сбивают с ног, а носовые платки-пакеты носятся по тротуару, врезаясь во всех подряд. Мда, вот тебе и весна. Интересно, Дазай сумел сегодня продать хоть одну несчастную батарейку? — Я не сказал о Волкове не для того, чтобы Вас уколоть, — вдруг говорит Куникида, вырывая капитана из меланхоличных мыслей и возвращая в неприятные, тёмно-коричневые, отливающие кортизолом и адреналином. — Мне правда казалось, что это не важно. К тому же, я действительно считаю, что Вам следует больше говорить с остальной опергруппой. Этого можно было избежать, если бы Вы не установили между нами вражду… — Закрой рот, пожалуйста, — хмуро обрывает его Чуя. — Лучше даже не пытайся об этом поговорить. — Чтобы что? — не унимается Доппо, когда резко протирает стёкла очков от дождевых капель. — Чтобы мы продолжили общаться так? Мы так ни за что не придём к чему-то, а Вы же видите, что это дело можно закрыть только совместными усилиями. — Да, мы все очень стараемся, — нагло усмехается Накахара. — Я работаю, а Вы вставляете мне палки в колёса. — Не пора ли чуть поумерить своё самомнение? — раздражается Куникида. — Слушай, — останавливается Чуя, угрожающе вскинув подбородок. Лейтенант останавливается тут же, скептично глядя на него снизу вверх, — мне плевать на то, как вы ко мне относитесь. Я не собираюсь вас разубеждать и доказывать, что я очень хороший и дружелюбный. Потому что я не хороший и не дружелюбный. Вы мне не нравитесь, и я не буду делать вид, что это не так, только для того, чтобы вы перестали вести себя, как свиньи, по отношению ко мне. Я приехал сюда работать, а не строить крепкую дружбу на века. — Никто не просит тебя дружить с нами, боже упаси. Достаточно простого человеческого отношения. — То есть, вы добивались простого человеческого отношения вашей утренней выходкой? Интересный у вас подход, я бы сказал, от обратного. Я ещё раз повторяю: ни ты, ни твоя подружка мне не импонируете. Даже малец с одной кишкой отличился больше, чем вы оба за полторы недели, что я вас знаю. Если ты хотел простого человеческого отношения — я буду здороваться с тобой по утрам и говорить «пока, милый», когда день закончится, потому что я считаю, что ты в кабинете не полезней того мёртвого фикуса на окне, хотя даже он кислород вырабатывает, в отличие от тебя. Наши взаимоотношения — необходимость, а не моё желание. И если у тебя так же, давай ты пойдёшь к своему любимому майору и попросишь перевода в другую опергруппу, где продолжишь сидеть и ждать выслуги, потому что для твоего огромного эго старшего лейтенанта слишком мало. Вперёд и с песней — мне уже абсолютно всё равно. Чуя не стал ждать, чтобы посмотреть, как ещё пару раз откроется чужой рот, и не стал дожидаться, когда оппонент сможет хоть что-то ответить. Он просто развернулся на пятках, продолжив свой путь к больнице, и спустя секунд десять услышал шлёпающие следом тяжёлые шаги. Осточертело. Куникида для Накахары являлся главным разочарованием. Было видно, что парень действительно умён, сообразителен, образован, но почему-то внаглую тушит весь свой потенциал, оставаясь на вторых ролях. По нему сразу видно, что со всей своей порядочностью и вылизанностью он метит на место руководителя. И что же можно увидеть дальше? То, что он никак не старается проявиться. Такое ощущение, что ему вообще всё равно на свой личностный рост. Да, он прекрасно выполняет все указания, но это единственное, что у него хорошо получается, — быть в подчинении. При всех своих амбициях и сомнении в компетенции Чуи он ещё ни разу не попытался взять руководство на себя, поднять бунт, свергнуть самодержавие и поставить красный флаг над Зимним дворцом. Даже в том диалоге с Йосано у крыльца в самый первый день Доппо лишь поддакивал, но своего собственного мнения выразить не мог. Он даже ни разу не ответил Накахаре на оскорбления, сколько бы тот ни пытался его уколоть, — отчасти как раз для того, чтобы увидеть, что он будет делать. Но он не делал ничего. Его это задевало, ему это не нравилось, но он лишь молчал, награждая капитана трусливыми взглядами из-под лба. Так и оказался под каблуком у Йосано — намного более сильной личности в этом плане. Даже идея с Ранпо принадлежала не Куникиде. Это ли не стыд? Они бы могли нормально общаться. Они могли бы многому научиться друг у друга: Чуя у него — сдержанности, точности и рассудительности, он у Чуи — упорству, амбициозности и мужеству. Но после всего, что случилось, это уже невозможно. Ни в одном из вариантов. Нет, Накахара не злопамятный, он просто умеет сделать выводы и пойти дальше. И они доходят до больницы. Такой же серой, как и весь город, с грязно-зелёной калиткой вокруг территории. Под главным входом мнутся несколько мужчин в белых халатах, раскуривая одну на четверых. Чуть дальше расставлены лавочки и выложены тропинки, видимо, для прогулок больных. Картина, мягко сказать, совсем не радужная. Внутри пахнет спиртом, хлоркой и новыми шприцами — запах, характерный только для больниц. В приёмном отделении под плакатами с профилактикой ОРВИ и гриппа сидят на лавочках не меньше десяти старух, пришедших сюда, кажется, только чтобы наболтаться и наругаться. А у стены, прислонившись к ней спиной, стоит мужчина в гипсе, опираясь на костыль. Места ему не уступают: мужик ведь. Туда-сюда шныряют бесконечные медсёстры, будто не зная, куда деваться. Трое мужчин в синей униформе фельдшеров катят оранжевую каталку со стонущим на ней мальчиком, держащимся за живот, — аппендицит. За ней бежит женщина, наверное, мать, матеря врачей за то, что они везут ребёнка вперёд ногами. Охают те самые бабульки, то ли соболезнуя мальчику, то ли осуждая мат изо рта женщины. Наверное, ближе к первому, потому что медленный старушечий разговор переходит из отрасли рассады к отрасли медицины в стране. Что ж, какофония невообразимая. Пока Куникида облачается в рыцарский костюм с бахилами и накидкой, Накахара игнорирует строгую старшую медсестру, сразу заглядывая в приёмное окошко. Там его встречает вечно недовольное лицо пожилой дамы в белом халате, лениво листающей журнал. Чуя очень её понимает: если бы он вечно находился в этом дурдоме, у него бы давно шарики укатились далеко за ролики. Хотя его дурдом ничем не лучше. Ну, по крайней мере, его пациенты уже не психуют. И больше не смогут никогда. На вопрос, как найти уролога, он получает уж слишком многозначительный взгляд, но времени на то, чтобы объяснить, что он не для себя, нет. Поэтому легче смириться с десятисекундным позором, зато быстро получить необходимую информацию: четыреста шестнадцатый кабинет. Если по срочной, то лучше в приёмную, но насильник вряд ли сильно торопился, поэтому следователь лишь кивает, быстрым шагом ретируясь к лестнице. Куникиде остаётся только догонять его, петляя между толпой подростков: может, медосмотр, чёрт его знает. У кабинета оказывается внушительная очередь — Накахара и подумать не мог, что в Партизанске всё может быть настолько плохо с демографией. Недовольные, грустные, стесняющиеся друг друга мужчины подпёрли плечами все стены, будто атланты, что бояться развала старого здания. — Кто последний? — громко спрашивает Куникида, привлекая к себе слишком много нежелательного и совсем не одобрительного внимания, будто тут все не по одной проблеме. Но признаться никто не решается, сколько бы юноша ни оглядывался по сторонам. — Нет, серьёзно, кто последний в четыреста шестнадцатый? — Я, — медленно поднимается одна несмелая рука. У окна. В другом конце коридора. Куникида с трудом закатывает глаза. А Чуя понимает, что столько свободного времени у них нет. Если здесь всё глухо, то им ещё бежать в травматологию, обратно в приёмную, отсматривать вызовы по срочной и нестись по мелким травмпунктам и поликлиникам. А если и там ничего не найдётся, то срочно придумывать новую стратегию поисков, так как это дело нужно закрыть как можно быстрее. И это всё, желательно, до конца рабочего дня. Времени на размусоливание нет. Значит, придётся по старинке. — Так, значит, у меня проблема, которая не может ждать, — резко заявляет он, ни капли не стесняясь перед десятком озадаченных взглядов. Один из них — от Доппо, который широко распахнул глаза, глядя старшему в спину. — Войдите в положение, братья. — Тут у всех такие проблемы, — усмехается бугай в чёрной футболке с банданой на голове. — Так что сиди, брат, как и все. — Вот ты и сиди, здоровяк. А мне ещё когда-нибудь внуков для матери делать. Воспользовавшись нескорой реакцией оппонента — а у таких тестостероновых байкеров она всегда замедленная — и разницей в росте, Чуя шустро заныривает под чужую руку, пробивая себе путь к кабинету. Вспыхивает перепалка, где кто-то начинает переходить на личности, кто-то возмущаться, но на деле мешать Накахаре никто не пытается. Так, парочка парней, преграждающих ему путь рукой, но эти проблемы быстро решаются мягким толчком локтя по рёбрам. А вот у Куникиды так легко справляться с чужими нападками не выходит. Он сразу начинает включать милиционера, разбрасываясь своим званием направо-налево, будто это чем-то поможет. Когда он уже спустится с небес на землю? Это в участке звания и должности имеют какой-то вес, но в реальной жизни, пока не предъявишь удостоверение и не достанешь ствол, всем по барабану. По крайней мере, Чуя надеется, что старшему лейтенанту хватит ума не светить табельным. Много вопросов у взбудораженных больных вызывает то, что два парня идут к урологу вместе — Накахара согласен, очень компрометирующие. Но ещё больше вопросов заключаются в том, как Чуя собрался зайти в кабинет, если там уже есть пациент. Ответ довольно прост: в обоих случаях ему абсолютно похуй. Но озвучивать это вслух он, конечно, не будет. И в конце концов он просто распахивает заветную дверь, быстро заходя внутрь, а следом за ним вваливается и Куникида, движимый реактивной силой хорошего пинка под зад. Но, вроде, вполне целый. Молодая медсестра, мирно сидящая за своим рабочим местом и, кажется, в упор не слышащая всего, что происходит за стеной, подскакивает на месте, в мгновение исказив красивое лицо в гримасе гнева. — Молодые люди, занято! Подождите в очереди, пока врач Вас пригласит. — Мы знаем, что занято, — выдыхает Доппо, поправляя съехавшие во время небольшой драки очки обратно на переносицу. — Тогда что за беспредел вы здесь устроили? — строго упирает руки в боки она. — Я повторяю, в кабинете есть человек! — Мне побоку, я не на чужие причиндалы любоваться пришёл, — подходит Чуя ближе. — Вы извращенец? — опасливо делает шаг назад девушка. — Я сейчас врача позову! — Не надо отвлекать маэстро от процесса. Нам для разговора и Вас хватит. Кабинет уролога, как и любой кабинет, в котором так или иначе придётся оголить интимные части тела, разделён на две зоны: непосредственно рабочая, в которой оформляются все справки, пишутся рецепты и даются наставления; и сама святая святых, иногда за ширмой, иногда в отдельном помещении, соединённом с основным дверью. В этот раз им повезло, и кабинет уролога в Партизанске относился ко второму типу. Хотя бы сегодня не придётся любоваться чужими первичными половыми признаками. Куникиде, очевидно, вся эта идея не понравилась ещё на этапе просьбы пропустить их вперёд. В его идеальном видении мира, наверное, они должны были обрисовать всему коридору ситуацию, пожаловаться на несчастную изнасилованную девочку, и, конечно, бедняги, сидящие в очереди с самого утра, должны были мило склонить голову и уйти в стороны. В каком розовом мире витает Доппо и есть ли там летающие розовые бегемоты, Чуе неизвестно. Зато известно точно, что там добросовестные служители правопорядка не вламываются к врачам в кабинет, тем более во время осмотра другого человека. Лейтенант максимально осуждающе смотрел на вполне спокойного Накахару, добившегося того, чего хотел. В этом можно отметить их не первое, но и далеко не последнее отличие: для Чуи цель оправдывает любые средства, а для Куникиды средства должны соответствовать цели. И если цель — благородно найти обидчика несчастной девушки и спасти мир от очередного мудака, то и средства должны быть такими же возвышенными. Слава богу, что он не осведомлён о том, как Чуя на самом деле выбивает показания из подозреваемых. — Капитан Следственного Комитета Накахара, — предоставляет озадаченной девушке удостоверение Чуя. — Мы здесь по очень срочному вопросу, который не мог ждать в очереди. Нам нужна информация о пациентах, которые поступали к Вам сегодня. — А косичку Вам не заплести и на балалайке не сыграть? — нагло хмыкает медсестра. — Информация о пациентах исключительно конфиденциальна. Будь Вы хоть из министерства здравоохранения, я бы не имела права распространяться медкартами больных. — Необязательно письменное подтверждение. Нам будет достаточно Ваших показаний. — Что непонятного в словосочетании «информация конфиденциальна»? Может, Вам к лору, уши прочистить, а не к нам? — Пятнадцатилетнюю девочку вчера изнасиловали по дороге к дому. Я бы попросил отложить свой сарказм до первого апреля и на секунду побыть человеком. Девушка зависает, прикрыв рот ладонями. Теперь она смотрит на него чуть менее насмешливо, а из ног пропала сила, медленно опустив её обратно в кресло. Несколько секунд она просто хлопает ресницами, прокручивая чужую фразу в голове, и в образовавшейся тишине слышен разговор врача с пациентом в помещении для осмотра. Куникиде становится ещё более дискомфортно: он переминается с ноги на ногу, глядя в сторону выхода, и почти потянулся для того, чтобы дёрнуть Чую за рукав. Чуя одёргивает руку. Она же врач. Она должна, блять, понять всей важности. — Пожалуйста, — серьёзно произносит он. — Неужели Вы не понимаете всей важности? Через Ваши руки мог пройти насильник. — Я понимаю важность, — с трудом сглотнув, поднимает полные жалости глаза девушка. — Но я правда не могу предоставить Вам личную информацию пациентов, — она на секунду задумывается, подцепив ногтем золотую цепочку на шее. — Но… я могу описать Вам его, если вспомню. Кого Вы ищете? — Кого-то с тяжёлой травмой полового органа, — облегчённо выдохнув, наконец берёт слово Доппо. — У нас таких полсмены, — невесело хмыкает та. — Сегодня, к примеру, мужчина принёс пенис, застрявший в баклажане. Тут легче обратиться к хирургу, мы таких сразу туда направляем. Тем более, он у нас более сговорчивый: за бутылку не только про медкарту, но и про личную жизнь больного расскажет. — Девочке удалось вырваться, потому что она укусила его во время орального насилия, — уточняет Накахара, чтобы ускорить процесс. Хотя пока есть подозрение, что к хирургу всё же придётся наведаться. — К вам приходил сегодня кто-то с похожими симптомами? Медсестра снова задумывается, закусив губу, и быстро пролистывает стопку листов перед собой. На это она тратит не меньше минуты, потому что изучает каждый диагноз в справке, и в конце концом, проверив всё от начала до концов, замирает, уставившись перед собой. Чуя не до конца понимает, что она хочет выразить этой реакцией. Но выразить, как оказалось, она ничего и не планировала. Просто подорвалась с места, выглядывая за дверь смотровой, и громко подозвала Вячеслава Сергеевича. Куникида переглядывается с Накахарой, пожав плечами. Пока трудно сказать, как расценивать всю эту ситуацию: она не помнит, поэтому хочет уточнить у врача, или помнит, но до конца не уверена. Так или иначе, мужчина за приоткрытой дверью, поторапливаемый медсестрой, моет руки и, что-то пробася лежащему на кушетке, выходит к ним. Выглядит он вполне обычно: белый халат, голубой медицинский костюм, маска за ушами и одноразовые перчатки, торчащие из нагрудного кармана. Правда, бородатое сорокалетнее лицо слегка уставшее, а глаза вообще слипаются на ходу. Чуя за свою жизнь обошёл не так уж и много урологов, но почему-то настроение у них у всех примерно одинаковое. Даже интересно, почему? — Кто вы? — мгновенно тормозит на пятках Вячеслав Сергеевич, лишь заметив двух лишних человек в помещении. — Почему посторонние в кабинете. — Они из Следственного, — чеканит выглядящая всё такой же испуганной медсестра. — Сказали, ищут насильника пятнадцатилетней изнасилованной девочки. — И как, нашли? На такой искренний вопрос Чуя просто не знает, что ответить без сарказма. Но ему и не приходится, потому что слово снова берёт медсестра. — Они говорят, они ищут мужчину с травмой пениса. Говорят, жертва его укусила. Прямо туда. Она многозначительно смотрит на врача, ожидая, пока до него тоже дойдёт. И когда это происходит, они оба смотрят друг на друга с широко распахнутыми глазами, а Вячеславу Сергеевичу приходится опереться плечом на стену, чтобы не упасть. И по этой реакции Чуя понимает: есть. — Вам необязательно нарушать врачебную тайну или что-то в этом роде, — быстро говорит Куникида, выставив руки вперёд. Накахара еле удерживается от того, чтобы стукнуть себя по лбу. — Вы можете просто дать нам необходимые наводки. Мы можем подождать в коридоре, чтобы не смущать вас или пациента… — Нет, вы, пожалуйста, лучше останьтесь, — в глазах врача — настоящий ужас. — Потому что сейчас в смотровой сидит мужчина именно с такой травмой. Он сказал, что его укусила девушка… Доппо и Накахара снова переглядываются. Ахуеть они зашли. Чуя быстро берёт себя в руки, минуя врача следуя к заветной двери. Тот делает широкий шаг в сторону, лишь бы стоять подальше, и в полнейшем шоке смотрит на свои руки. Медсестричка снова опустилась в кресло, зажав рот ладонями, будто боится, что дыхание её выдаст. — Он там хоть одетый? — спрашивает Накахара, уже держась за дверную ручку, и, получив нервный кивок головы от Вячеслава, произносит: — Лучше стойте у двери, чтобы, в случае чего, заблокировать выход. И предупредите людей снаружи, что может быть громко. Только тогда, когда Доппо достаёт пистолет, положив большой палец на глушитель, Чуя наконец дёргает ручку, вламываясь внутрь. Он всё ещё не верит, что всё могло настолько хорошо сложиться. И повезёт ещё больше, если ему сегодня всё же не придётся любоваться чьими-то причиндалами. На кушетке в кабинете сидит парень, застёгивая пряжку ремня с болезненным выражением лица. Но, как только слышит звук открывшейся двери, шустро вскакивает, осознав, что это немного не добрый доктор Айболит. — Что вы здесь делаете? — переводит он взгляд с одного на другого. — Кто вы такие? — Из министерства здравоохранения, — хмыкает Накахара, найдя глазами у стены стул, одним движением поставив его на середину небольшой комнаты и усевшись напротив, вальяжно возложив подборок на ладонь. — Слышали, у тебя непростой случай, нужна консультация. Вот, примчались. Куникида хмуро смотрит на ничего не понимающего парнишу, встав возле двери и перекрыв тому проход. Теперь Чуя может разглядеть подозреваемого получше. Тёмные волосы, большой нос с горбинкой, то открывающийся, то закрывающийся рот. На вид ему около тридцати, одет в чёрную футболку, поверх которой болтаются две серебряные цепочки. На лице играет около пятнадцати разных эмоций, сменяющих друг друга хаотично: от возмущения к шоку и обратно. Но взгляд цепляет другое — большая татуировка на предплечье. Это огромный волк, запечатлённый в прыжке. Морда вытянута, глаза горят злобой, а с клыков капает слюна. Чуе кажется, что он где-то видел её раньше. Или слышал о ней. Да быть, блять, не может. — Врач уже закончил, мне не нужна никакая консультация, я вообще сейчас ухожу… — громко возмущается парень. — Всё у меня в… — Сядь, — рявкает Куникида, угрожающе зыркнув на него. И тот, на удивление, повинуется, медленно опускаясь обратно на кушетку. Но глаза продолжают бегать от одного незнакомца к другому, будто он очень надеется узнать в них старых друзей, придумавших смешной розыгрыш. Чуе сейчас вообще не смешно. Но он почти кровожадно улыбается, когда склоняется ниже, проделывая дыры в черепной коробке Волкова. И Накахара знает, что это именно он. — Ну что, рассказывай, — почти шёпотом говорит он. — Как мужское здоровье поживает? Ничего не болит? — Я же сказал, врач уже… — Я слышал, тебя укусила девушка. Как же так вышло? Сильно голодная была? Под таким напором парень сглатывает, сведя брови к переносице. Он явно озадачен тем, какие вопросы ему задаёт совершенно незнакомый человек, ворвавшийся во время его приёма у уролога. Да и глазки забегали. Вот же урод. — Просто перестаралась немного, — чуть запнувшись, отвечает тот, решая не перечить, раз его вопросы всё равно пролетают мимо ушей. — Ничего страшного, я уже… — М-да, тяжело тебе приходится, — откидывается на спинку стула Чуя, продолжая распиливать собеседника взглядом, — с такой-то девушкой. Интересно, а она знает, что ты вчера провёл вечер с ней? Может, мы ей позвоним спросим? На лице парня проступают жилки. Он уже чувствует подвох. — Она на работе, я не думаю… — Ты вообще, смотрю, не думаешь особо, раз пытаешься сейчас соврать мне. Ай-яй-яй, Ярик. Как же так? — Откуда Вы знаете моё… — Я много о тебе знаю, Ярик. Например, то, как ты вчера провёл вечер. Или то, с кем ты его провёл. И то, почему тебе сегодня пришлось обратиться к урологу, — Накахара наслаждается испугом на чужом лице, когда склоняется ниже, выдохнув почти шёпотом. — И то, что тебе нравится трахать в рот пятнадцатилетних девочек в тёмных переулках, наглая педофильская рожа. В чужих карих глазах вспыхнул ужас. А дальше всё произошло слишком быстро. Волков, словно животное со своей же татуировки, быстро вскакивает, пытаясь добраться до окна. Накахара реагирует так же быстро, ухватив его за край футболки и звучно дав под колено до желаемого хруста. А уже через секунду подоспевает и Доппо, уронив беглеца лицом в подоконник и заломав руки назад. В ходе потасовки, конечно же, они переворачивают металлический процедурный столик, что со звучным грохотом прокатился по плитке, рассыпав следом все врачебные инструменты. Он не сдаётся. Продолжает брыкаться, дёргается, пытается укусить чужую руку, но когда Куникида прижимает его ближе к подоконнику, взвизгивает — так удачно его раненный половой орган оказался зажат между телом и батареей. И тут мальчика прорывает: — Я этого не делал! Это был не я! Я не хотел! — Правда что ли? — выплёвывает Накахара. — А по-моему, из вас двоих ты хотел больше. Что, сверстницы такому уроду не дают, сколько их ни преследуй, и ты решил на детей переключиться, а?! — Я не знал! Я не знал, что ей пятнадцать, правда! Я не… Блять, да я просто пьяный был! — И теперь это оправдание для того, чтобы ломать жизнь невинной девочке? — рычит Куникида, заламывая чужие руки до скрипа в суставах. Будь Чуя на его месте — у Волкова бы давно повылетали локти. — Простите, — боль, разочарование, гнев вылились из глаз потоком слёз, к которым никто никогда не испытает жалости, — я клянусь, я не знал! Я не педофил, правда! Если бы я знал, я бы даже пальцем её не тронул! — Прошёлся бы по улице, поспрашивал, кому есть восемнадцать, и ту бы завалил? Она, блять, даже возраста согласия не достигла. Ты хоть знаешь, что с такими, как ты, на зоне делают? Рыдания с подоконника усилились. Попытки вырваться достигли пика, когда Волков забился в почти что предсмертных конвульсиях, лишь бы скинуть с себя чужие руки. Когда Накахара понял, что долго такой борьбы за жизнь Куникида не протянет, кинулся к большому стеллажу у двери и, порывшись в нём минуты две, вытянул длинный резиновый жгут. К сожалению, металлические наручники следователям не положены, поэтому приходится обходиться по-старинке. Кажется, это был первый раз, когда они с Доппо работали сообща: лейтенант с громким шипением держал нервно-больного из последних сил, а Накахара наскоро вязал вокруг чужих запястий морской узел, конечно же, специально впечатывая чужой таз сильнее в батарею. Если бы мог, вообще бы вырвал с корнем всё, что может вставать. — Ну ничего, — усмехается Чуя, придерживая Волкова за плечи. — Сейчас пообщаемся и поговорим о том, как ты повесил на памятнике девушку на восьмое марта, вырезав ей ребёнка. Или о том, как придушил студентку в лесу второго. Или о том, как убил другую девочку, трахнув её после этого, а потом отрезал все конечности и скинул в реку. С чего хочешь начать? Мне вот, например, больше всего за Алину обидно. И за Эльзу. Вернее, за то, что ты сделал это мне назло. Как и ожидалось, конвульсии постепенно прекратились, зато громкие хрипы из чужой груди усилились. У Волкова просто не осталось сил на борьбу, потому что он попросту начал задыхаться. Чуя прекрасно знает, что делает и зачем он это делает. — Э-э-это не я, — ударился об подоконник лбом Ярослав. — Я не уби-и-ивал их. Я не Мотылёк. Я с-сказ-сказал так ей, чтобы он-она испугалась и не сопротивлялась. — Я знаю, Ярик. Но надо меньше языком трепать. Теперь все думают, что ты маньяк-убийца. Доигрался, пьяница? — Да бля-я-я-ять. Куникида громко выдыхает, откидываясь на стену, чтобы перевести дыхание, пока этого идиота держит Накахара. Тот ждёт несколько минут, пока извращенец нарыдается и нажалеет свою тяжёлую судьбу. Нужно выдержать трагичную паузу, чтобы он успел себе надумать всего самого худшего, и только потом продавить. Тогда он намного лучше вспомнит аргументы, почему на него нельзя вешать три лишних убийства. А Чуе нужны эти аргументы как можно скорее, чтобы продолжить заниматься делом, а не этой беготнёй за придурками. Удивительно, как всё сошлось именно на Волкове. Можно сказать, они только что убили два зайца разом: доказали, что подозрения в убийствах ложны и можно даже не развивать эту мысль больше; и нашли насильника, как Фукудзава и хотел. Кажется, кто-то говорил, что Чуя недостаточно оперативен. Интересно, хоть кто-нибудь в Партизанске раскрывал дело за семь часов? Тот факт, что Волков оказался насильником, совсем не удивителен. Потому что год назад он уже был замечен в не самых законных вещах, связанных с девушками. Но кто же ожидал, что после этого он примется нападать посреди улицы? Из этого вытекает не самый приятный вывод: новость о маньяке развязывает таким озабоченным руки. Теперь каждый может прикрывать свои злодеяния действиями маньяка и ничего за это не получать, так как повесят всё равно на него. Очень повезло, что Волкову не хватило мозгов повторить чужие действия точь-в-точь и он обошёлся изнасилованием. Но другому может не хватить, и тогда это станет настоящей проблемой. Нужно как можно быстрее его ловить. Потому что теперь с этим действительно нельзя затягивать. Появился первый Лжемотылёк, прости Господи, — будут и другие. И здесь уже ничего не попишешь. — Всё, харе сопли по подоконнику разводить, мы всё ещё в госучреждении, — разворачивает его к себе Накахара, оставив Куникиде держать за руки. — У тебя есть алиби с седьмого на восьмое? Думай, блять, быстрее! — Наверное. Может… да… да, есть, вроде, — всё ещё отчаянно хныча, говорит Волков. Лицо опухло и покраснело, волосы растрепались и встали колом. — Вот и отлично. Дашь показания, подпишешь чистосердечное и, возможно, обойдёмся без смертной казни. Но в тюрьме погнить придётся, Ярик. Лет так десять, если не больше. Надеюсь, ты не строил особых планов на будущее. Но не переживай, тебе там скучать не дадут, уж поверь. А заработаешь хорошую репутацию — может, тебе там понравится и захочешь остаться. И, не обращая внимания на то, что Куникида при их взаимоотношениях вполне может доложить, куда надо, Чуя позволяет себе желанную слабость. А именно — звучный удар кулаком прямо по чужой трясущейся от рыданий челюсти.

***

Чуя ужасно устал. Ни один рабочий день ещё не тянулся настолько долго, как этот. Казалось, он провёл в комнате допроса вечность, пытаясь выжать из Волкова, а после и у его девушки все подробности вчерашнего дня. Голова уже дымилась, язык устал задавать одни и те же вопросы по десятому кругу, а мышцы закостенели в одном положении: единственное, что он мог делать ими, — держать ручку и сигарету. К семи кончилась пачка. К восьми кончилась пачка Куникиды. Доппо, кстати, так никому и не сказал о том, что Чуя не просто нарушил пару статей в административном кодексе, но и превысил свои полномочия, что карается выговором и, в самом херовом варианте, увольнением. Так же легко слетела с его уст ложь о том, что Ярослав просто неудачно впечатался в подоконник во время задержания. Чуя лишь вскинул брови, но промолчал — разбрасываться в благодарностях не стал. Куникида тоже молчал, но по лицу было видно, что он не одобряет поступок Накахары. И чёрт с ним. Захотел бы — оставил. Но в смотровой он что-то особо против не был. Даже, казалось, сам мечтал повторить процедуру. Интересно, конечно, на них смотрели мужчины в очереди, когда они вдвоём выводили из кабинета рыдающего Волкова со стекающей с губы дорожкой крови. Шире всех были глаза того самого бугая, которого плавно миновал Чуя по дороге. Показания собраны и занесены в одно дело. Там же — подтверждённое алиби Ярослава седьмого марта, которое указала его благоверная. Которая, кстати, громко рассталась с ним сразу, как только ей сказали, за что её молодой человек был арестован. И слава богу: уж больно та пощёчина была звонкой и приятной для ушей. На второе марта алиби тоже подтвердили, также взяли в расчёт чистосердечное признание вины и показания о том, что признание в маньячестве было только средством запугивания. Этой информации хватит, чтобы дальше это дело доводил другой следователь, а от Чуи наконец отстали. Никто даже не пытался его отблагодарить, похвалить или извиниться. Накахара специально не заходил к Фукудзаве, да и в целом ему плевать. Пошли они все к чёрту. Что будет дальше с Волковым и его историей — ему глубоко плевать. Он знает лишь то, что Лиза придёт завтра для опознания, а пока Ярослава передали в крепкие руки Акутагавы до выяснения обстоятельств. Пусть выясняют. Это теперь не его проблема. У него есть посерьёзнее. Гораздо, блять, посерьёзнее. Он снова переработал на два часа, поэтому возвращается домой тогда, когда за окном «сороковушки» уже стоит непроглядная темень. Ленивые тучи так и не сдвинулись с места, закрыв собой звёзды и луну. Улица Пятьдесят лет ВЛКСМ как никогда тиха. Он кое-как выбирается из машины, на автомате прикладывая таблетку к домофону, чтобы ввалиться в тёмный подъезд. Какие-то подростки выбили единственную лампочку на этаже. Приходится искать ступеньки наощупь. Подняться на третий этаж кажется непосильной задачей, но, цепляясь за перила и громко вздыхая через шаг, он с ней справляется. Два оборота ключа влево, скрип дверной ручки, звук захлопнувшегося замка — и он, блять, наконец-то может дышать ровно. В квартире горит свет и шумит телевизор. Это единственное, что заставляет Накахару вспомнить о том, что он живёт не один. В голове снова всплывает неприятная утренняя сцена, которую за густо насыщенный событиями день он успел совершенно забыть. Юноша с трудом морщится, стягивая с плеч пальто, и произносит молитвы всем богам, чтобы Дазай уже ушёл к себе. Ещё одного разговора за сегодня он уже не перенесёт. Тем более, такого. Но Чуя никогда не верил в Бога. Наверное, в этом проблема: молитва получилась посредственной и без особого энтузиазма. Поэтому с кухни раздаётся громкое: — Ты есть будешь ещё или мне убирать? Да сука. Надо бы сказать «нет». И ушлёпать к себе. Можно сразу завалиться спать, чтобы, когда Осаму будет возвращаться в спальню после своих ежедневных полуночных посиделок, уже сопеть в одеяло, отвернувшись к стене. Но живот предательски урчит. Конечно, блять, когда тут думать о еде, если целый день носишься за педофилами по урологам. Чуя вспоминает, что из-за опоздания даже нарушил традицию и толком не поел. Так недолго и язву заработать. Язва — это плохо, потому что может стать противопоказанием к службе. Приходится поднять белый флаг. Он ничего не отвечает. Просто медленно выходит на кухню, щурясь от яркого света люстры после тёмного коридора. Здесь всё вполне обычно: растение на полке переваривает холодный невыпитый чай, чуть ли не чавкая, бубнит фоном небольшой телевизор на холодильнике, кошка лежит на стуле Дазая и смотрит на вошедшего одним приоткрытым глазом, а сам хозяин, уступив место усталой охотнице, уселся на кухонный гарнитур чуть дальше. В руках он держит тарелку и вилку, видимо, заканчивая трапезу. Одет в уличную одежду, так что, наверное, сам не очень давно вернулся. Он награждает Чую лишь ленивым кивком головы, сразу вернувшись к своему занятию. Видно, что устал. Чуя вполне доволен этим раскладом, поэтому отвечает тем же. Мило и немногословно — то, что нужно. Ни одного намёка на то, что не только Накахара помнит об их коротком разговоре утром. Всё не то что обычно — всё прям идеально. Кроме бурчащего телевизора. Он порядком раздражает. Точнее, не он, а то, что там вещает весёлый узнаваемый голос Якубовича: «И всё же я считаю, если Вы меня спросите, конечно, можете и не спрашивать… Так вот, лично я считаю, что гражданская война нам сейчас не нужна. И баллотирование действующего президента на второй срок вполне оправдано с этой точки зрения. А Вы так не считаете?» Никто тебя и не спрашивает. Буквы по одной раскрывать у тебя лучше получается. К горлу подскакивает знакомое раздражение. На ум невольно приходит времяпрепровождение в родительской квартире, где из каждого угла в унисон летели практически такие же высказывания. Не идентичные, конечно, потому что про второй срок стали говорить только после февраля. Но теперь этот бесконечный поток не заткнуть. Как же, блять, заебало. Он снимает крышку со сковородки на плите, которую заботливо не убирал Дазай, и, к своему сожалению, снова натыкается на одинокое куриное бедро. Снова — это пятый день подряд, будто другого мяса в магазине в начале улицы не осталось. У Чуи уже скоро аллергия на белок начнётся, ей-богу. Казалось бы, ты ещё будешь жаловаться? Мало того, что не ты эту сраную курицу купил, не ты её приготовил и тебе она вообще не положена, а предложена чисто из уважения, так ты ещё и имеешь наглость возмущаться? Дают — бери. Не берёшь — топай в магазин в начале улицы и готовь сам. Будет ли это делать Накахара? Конечно нет. Нет сил, да и смысла тоже: всё равно стухнет либо уйдёт на десерт Технику, потому что они с Дазаем недоедают. Чёрт с ним, курица так курица. Пока Чуя тянется за тарелкой и вилкой, борясь с желанием начать есть сразу со сковородки, телевизор продолжает разрываться пропагандистскими высказываниями, призывающими оставлять подписи для регистрации Ельцина. Юноша оглядывается на Дазая, желая увидеть его реакцию на весь этот фарс, но тот лишь медленно жуёт, витая где-то в своей вселенной и толком не слушая дьявольский ящик. Чуя бы спросил, где он взял такие хорошие беруши, но уверен, что даже с ними различил бы каждое слово. И последней каплей становится: «Уже совсем скоро начнутся предвыборные кампании, — откидывается спиной в кресло Якубович, со всезнающей улыбкой глядя в глаза интервьюера. — Думаете, все кандидаты туда пройдут? Я так не думаю. В первую очередь взгляд должен падать на тех, кто уже заслужил симпатию народа своими поступками. А таких у нас немного. Смекаете?» Чуя со злости отшвыривает вилку, и та с грохотом прокатывается по плите. Техник широко зевает, подняв голову, а Дазая, кажется, этот звук выводит из прострации, потому что он наконец-то смотрит на капитана, вопросительно изогнув бровь, мол: «чего психуешь?». — Нет, нам долго ещё это хавать? — всплёскивает руками Накахара. — …Да ладно тебе, завтра зайду к Земфире на рынке, куплю что-то более съедобное, — с сомнением протягивает Осаму. — Я не про курицу, — тяжело вздыхает Чуя, оперевшись поясницей на стол и многозначительно указывая в сторону телевизора, — я про этот бред. Дазай только сейчас замечает назойливый диалог из ящика, быстро просканировав глазами, что происходит на экране, и лишь пожимает плечами, когда до него доходит. — Ещё до июня. А с мая кампании начнутся, там вообще можно будет перерезать провод. А в чём проблема? Тебя что-то не устраивает? — Не устраивает? У меня уши уже в трубочку сворачиваются этот бред слушать. Я пятый день ем эту блядскую курицу и пятый день слушаю о том, что у нас скоро выборы и все понимают, за кого нужно голосовать. Из каждого утюга этот фарс льётся. Осаму с сомнением сводит брови к переносице, оставляя порцию недоеденной, и складывает руки на груди. — Нет, то, что это фарс, — это правда. Но, мне кажется, тебе, как сотруднику правоохранительных органов, нежелательно об этом шептаться со мной. Если ты таким образом хочешь меня повязать и остаться жить в моей квартире пополам с Техником, то я очень люблю Ельцина. — А ты правда считаешь, что я настолько свинья, чтобы самому завести с тобой об этом диалог и потом засадить? — спрашивает Чуя. — Ты застрял в сталинских репрессиях? У нас же свобода слова, свобода оппозиции и все остальные прелести демократии. Вон, послушай телевизор, там тебе расскажут. — Наслушался уже, спасибо, — хмыкает Дазай. — А что, ты правда против действующей власти? — А ты за? — А я не люблю разглашать свои политические взгляды в компании малознакомых людей. Тем более, в компании милиции. Чуя выдыхает, отводя взгляд в сторону. Дазай говорит абсолютно логичные вещи. Они действительно практически не знают друг друга. Максимум — имена, возраст и род деятельности, но на этом всё. А как показал утренний инцидент — они, можно сказать, не знают друг о друге вообще ничего, и это, в целом, не должно меняться. Накахара сюда не друзей заводить приехал, а работать, как он уже сказал Куникиде. И, технически, их взаимодействия с Дазаем, так же, как с Доппо, — не больше, чем необходимость. Только для того, чтобы иметь крышу над головой и спальное место замест узкого дивана в кабинете. Но Накахара почему-то не хочет быть для Дазая малознакомым человеком. Они же, блять, живут вместе. Как здесь можно обойтись знанием имён и профессии? Хотя с Куникидой и Йосано он обошёлся именно так. Но здесь, вроде как, другое. Потому что Чуе не нравятся эти двое на подсознательном уровне. Что до Дазая, тут, наверное, обычный интерес. Осаму отличается от всех тех, кого он встречал в Партизанске до этого. И хотелось иметь хотя бы одного человека, кому он может хотя бы пожаловаться на доставший телевизор. Поэтому Чуя решает сказать это первым. Чтобы к характеристике «Чуя Накахара, двадцать четыре, капитан Следственного комитета» добавился ещё один пункт. И тогда, может, они будут не такими уж и малознакомыми. — Да, я против действующей власти, — начинает он, не глядя на Осаму. — Я был против Ельцина ещё тогда, когда он избирался в первый раз. Конечно, в великий свет коммунизма я не верил, но и его многообещающие заявления меня отталкивали. А потом он пришёл к власти и мы имеем то, что имеем. Войну, кризис и расцвет бандитизма, с которым я уже набегался. Я не понимаю, как можно выбирать человека, который чуть не утонул спьяну в Москве-реке, но сказал, что его туда бандиты с мешком на голове скинули, и того, у кого нет пальца, потому что он молотком лупил по гранате. Сказочник и алкоголик. Кошка уселась на своём месте, будто тоже слушает чужую исповедь, и параллельно дерётся с ногой Дазая, бросаясь на неё лапами. Обладатель конечности лишь наблюдает за ней, без особого энтузиазма поддерживая спарринг, и задумчиво молчит, ничего не отвечая. Молчит он долго. Чуя успел подумать о том, что зря вообще это всё начал, и почти доесть оставшееся куриное бедро. Но тот в конце концов откидывается спиной на стену, со спокойной улыбкой взглянув на собеседника. — Забыл упомянуть, что он ещё экономику похерачил. — …Чего? — А ты не слышал, что он с микроэкономикой в октябре сделал? — пожимает плечами Осаму. — У него же во всём виноват Чубайс, а Чубайс пытался нормализировать рубль. У нас только месяц назад до твоего приезда шахтёрская забастовка была. А Партизанск весь на шахтах, друг мой. Все без зарплат. Но по нам прошлось эхом, здесь тебе не Питер и не Москва, где одни революционеры. Простой народ, не способный дать отпор. Ты не заметил, что у нас катастрофически дёшево по сравнению с Владивостоком? Потому что, если мы будем поднимать цены, люди сдохнут, — на чужие ошарашенные глаза он лишь усмехается. — А ты что думал? Я экономист по образованию. Но такое ценообразование могут себе позволить только маленькие города. Хотя тебе, зажиточному крестьянину, о бедности не знать. — А ты что о бедности знаешь? — чисто из привычной защитной реакции огрызается Чуя. Попал по больной ноге. Такие подколы его раздражали ещё с детства, но там было понятно, откуда все знают о его состоянии. Откуда Дазай знает? Прикинул чисто по тому, как Накахара зарабатывает сейчас? Но он же не глупый: должен понимать, что ту сумму, которую получает Чуя сейчас, он стал получать не больше года назад вместе с повышением. А до этого чисто его заработок во Владивостоке был ничем не лучше заработка строителя. Хотя юноша бы всё равно лучше с трупами возился, чем таскал мешки с цементом. На чужой злой тон Осаму поднимает руки, лишь шире улыбнувшись. И это то, что вводило Накахару в ступор больше всего: Дазай никогда не отвечал агрессией на агрессию. Никогда не обижался на колкие высказывания, никогда не брал в расчёт пустые оскорбления и не придавал значения крику, на который Чуя срывался довольно часто. Он будто принципиально отказывался принимать во внимание главный недостаток характера Накахары, который замечали все, даже блядское личное дело со своим «эмоциональный, вспыльчивый». Дазай будто с первой встречи понимал, где юноша действительно злится и единственное, что отделяет их от драки, — это ответ Осаму; а где привычная манера общения следователя. И он сразу научился подбирать ответы под каждый из этих вариантов так, чтобы Чуя, даже если бы захотел, не смог разгорячиться до состояния драки. Это напрягало. Как и остальное, что было в Дазае хорошего. — Я тоже о бедности много не знаю, — спокойно отвечает он. — Потому что тоже зажиточный крестьянин. Поэтому мы можем только сидеть и обсуждать, как вокруг всем плохо. Он прерывается, чтобы дать другому отойти и поставить посуду в раковину, но всё это время продолжает наблюдать за чужой мимикой, будто ищет в ней ответ, стоит ли говорить дальше. — Я не обсуждаю политику, потому что у меня дома это было не принято, — в итоге сдаётся Дазай, заставив Накахару обернуться. — Даже дома, не то что с малознакомыми людьми. Ты, товарищ капитан, единственное исключение. Чуе бы польстило это, если бы в моменте он не задумался о другом. Значит, какой-никакой дом у Осаму был. Наверное, не детский, раз формулировка звучала именно так. Но он и не сказал «родители не обсуждали». Может, они действительно умерли, и Дазай жил с другими родственниками? А где они теперь? И где, блять, его мать, которая была изображена на том рисунке? Слишком много вопросов. Почему просто не спросить? И когда он уже набирает в лёгкие воздуха, чтобы это сделать, Дазай будто специально его опережает: — А ты, я смотрю, спокойно к таким разговорам относишься. Значит, у тебя было в точности да наоборот? Приходится выдохнуть. Почти болезненно. Потому что снова попали по больной ноге. Причём прямо по открытому перелому. Но Чуя сам начал этот разговор и сам хотел спросить про родителей, которых у Осаму «нет». А у Чуи есть. Но в этом и проблема. — Мой отец… максимально положительно относится к действующей власти, — решает выразиться именно так Накахара. Для подробностей, где он рассказывает соседу о том, что сын бывшего генерал-майора, они ещё не доросли, поэтому можно начать с этого. Дазай, кажется, запинки не заметил, внимательно слушая и дав кошке хороший пинок по зубам, чтоб не борзела. — Причём к любой, которая сейчас действует. Но Ельцин у него в особой милости. Поэтому он гордо заявляет о своей позиции всем, кому не лень, и трубит гимн на каждом углу. Если дома мы с ним и встревали в споры, то только с его подачки. Ведь он знал, что я думаю иначе. Но упорно продолжал пудрить мне мозги не хуже Якубовича с телека. Меня так из дома выгнали пару раз. — Тебя? — хмыкает Осаму. — Трудно представить, если честно. — Ну, он имел в виду пройтись по улице, остудить свой юношеский максимализм и к десяти вернуться, всё осознав и упав ему в ноги с извинениями. А я уходил на неделю. — Это уже больше походит на правду. Дазай встаёт, чтобы потянуть усталые мышцы, отвоевав свою ногу у кошки, и высыпать остатки своего ужина ей в миску. Та с радостью забывает о том, что противник нагло покинул поле боя, и с жадностью накидывается на кости, будто до этого не съела двух мышей и одного воробья. — Слушай, — вдруг с интересом склоняет голову Осаму, снова выпрямившись, — ты бы убил человека, который убил Ельцина? Этот внезапный вопрос заставляет Чую выключить воду, которой он до этого оттирал со сковородки жир, и осоловело глянуть на юношу перед собой. — …Чего, блять? — Ну, если бы ты из-за полномочий обязан был пристрелить во время ареста убийцу Ельцина, — объясняет Дазай, — но ты ненавидишь Ельцина и оправдываешь для себя его поступок. Что бы ты сделал? — Тут вопрос о моих развязанных руках или о моих моральных устоях? — Тут вопрос о том, что ты ставишь выше: свои должностные обязанности или моральные принципы. Он в ожидании подпирает кулаком подбородок, глядя на Накахару мечтательными глазами. Видимо, это больше походит на шутку, чем на реальный интерес. Но Чуя правда задумывается. Он очень любит свою работу и предан ей всецело и полностью. Потерять её для него значит потерять себя. Благодаря ей он знает, что чего-то стоит, уверен, что у него есть реальное предназначение и что он, кажется, вполне неплохо справляется с его выполнением. Он шёл к этому всю жизнь, все свои годы посвятил именно ей и планирует посвятить ещё минимум столько же. Единственное, что омрачало весь этот благородный образ, — работа на государство. И он очень горд работать на Россию. Но в России работа на государство — значит работа на правительство. А у Чуи достаточно однозначное мнение на этот счёт. Чуя уверен, что его отец бы беспрекословно убил. Не только потому, что это его работа, но ещё и потому, что это входит в поле его личных интересов. Хорошо, когда не приходится выбирать между принципами и должностью, потому что они совпадают. Но у Накахары-младшего другая ситуация. И что бы сделал он? — Я бы не стал его убивать, — спустя не менее трёх минут молчания произносит он. — Мои принципы мне дороже работы. Но я всё же надеюсь, что мне не придётся стоять перед таким выбором. Он старается не смотреть на то, как Осаму довольно улыбается. И старается не реагировать на тихое одобрительное «значит, ты всё же больше человек, чем мент». Но фраза, которая должна была прозвучать обидно, отзывается болью в уголках губ от того, как хочется их растянуть в улыбке. В зале звонит телефон, и Осаму быстро ретируется туда, по пути чуть не отдавив хвост кошке и по традиции ударившись плечом об угол коридора. Когда Чуя остаётся один, он понимает, что всё напряжение в теле куда-то исчезало. А вместе с ним и раздражительность, накопленная за целый день в вечной компании идиотов. Даже телевизор, где никак не могу переключить шарманку, уже так не выводит. Может, не будет лишним иногда разговаривать с Дазаем? Кажется, это никому не вредит и никак не мешает работе. Близкими друзьями, конечно, они вряд ли станут, но Осаму вполне приятный собеседник. Когда не выкидывает какой-то позор через слово или не подкалывает через два. А жить им вместе ещё долго. Намного дольше, чем Чуя планировал изначально. — Товарищ капитан, это Вас! — раздаётся удивлённое дазаевское из комнаты, вырвав Накахару из потока размышлений. Он удивлённо оборачивается к часам, зафиксировав десятый час. И кто в такое время может трезвонить, тем более Чуе? Нет, он, конечно, оставлял на дежурке свой новый номер для каких-нибудь экстренных случаев. Или это опять… Капитан медленно проходит в комнату, замечая ожидающего с трубкой у уха Дазая. Они одинаково опасливо переглядываются: кажется, Осаму тоже допёр, по какому трагичному поводу Чуе могут звонить так поздно. Но тут же учтиво ретируется из помещения, стоит следователю принять телефонный звонок и кое-как выдавить из пересохшего горла: — Капитан Накахара, я Вас слушаю? — Капитан, давайте не как на каторге разговаривать. Я и так себя чувствую Пушкиным с письмом в Сибирь. И у Чуи вырывается облегчённый выдох, когда он измученно улыбается. — Товарищ генерал-майор, давайте Вы не будете так пугать в следующий раз. Я подумал, у нас ещё один труп. — Ещё один? Ещё один это плохо, — констатирует Хироцу, но даже через холодный телефонный провод слышно, как он говорит это с привычной отеческой улыбкой. Накахара правда скучал по этому старпёрскому скрипучему голосу. Боже, и когда он успел стать таким сентиментальным? Это Партизанск так меняет людей? — Еле до тебя дозвонился. Ты же, собака, номер нормальный мне не дал, пришлось обзванивать вашу дежурку. Кажется, я испугал своим званием какого-то сержанта. — Не переживайте, они все такие. Даже капитанов бояться. — Да я и не то чтобы успел распереживаться. Я уже не молодею, сердце слабое, доктор говорит мне быть спокойным, как удав. А что это за парень тебе трубку передал? Что, в Партизанске такие гостиницы, что в каждом номере дворецкий положен? — усмехается Рюро. — Да нет, — потирает лоб Накахара. — Гостиницы здесь действительно огонь, поэтому я съехал оттуда в первый день. На рынке просто познакомился с парнем, он мне сдаёт комнату. — Ну даёшь, конечно. А из опергруппы что, никто не предложил тебе место? — Не спрашивайте… В трубке раздаётся понимающее молчание, прерываемое межгородскими помехами. Но Чуя чувствует в этой скрипучей тишине что-то ещё. Хироцу умеет даже молчать с разными интонациями. Когда сидишь напротив него в кабинете, сразу понимаешь, по какому поводу он тебя вызвал: хвалить, ругать, или потому что сигареты кончились. Накахара с ним знаком уже шесть лет, так что изучил своего начальника вдоль и поперёк. И он чувствует, что что-то не так. Будто он позвонил не только поболтать о вечном. Это напрягает. — Товарищ бывший полковник… — пытается начать он. — А как тебе Партизанск? — мгновенно переводит тему Рюро, лишь услышав начало чужой фразы. — Обжился уже, привык? — Нет, здесь всё ещё отвратно, сколько ни лейте прилагательных. А в чём, собственно… — Доедаешь хоть? Кеничи звонил недавно, сказал, ты для него вечно где-то по работе бегаешь, дозвониться невозможно… — Товарищ Хироцу, — твёрдо произносит Накахара. Здесь точно что-то не так, раз старик столь откровенно уходит от ответа, — давайте уже начистоту. Что-то случилось? И снова тишина. Но теперь уже другая. Та, в которой слышно, как мужчина громко выдыхает через нос, будто перед прыжком со скалы. Он всегда так делает, когда собирается сказать что-то, что ему не нравится. И Чуе это не нравится вдвойне. — Ты прав, это всё лирика, — в итоге произносит он. — Не подумай, я сам хотел тебе позвонить до этого, но теперь есть повод. В общем… я недавно говорил с Фукудзавой. И он сказал, что пока твоё дело не даёт особых плодов… Он так и знал. Он был уверен, что Рюро сейчас скажет что-то вроде этого. Но всё равно сжимает кулаки до хруста, чуть ли не дробя пластик домашнего телефона в ладони. Напряжение, только было покинувшее тело, вернулось с утроенной силой. Потому что за все шесть лет, что они знакомы, Хироцу никогда не говорил так в его адрес. — Моё дело даёт плоды, — еле сдерживаясь, рычит он в ответ. — Просто, как и любое плодовое дерево, ему нужно сначала зацвести. А от меня требуют урожая в начале мая. — Никто от тебя ничего не требует, — успокаивающие говорит Хироцу. — Просто… ты лучше меня понимаешь, что это за дело и как важно его раскрыть. Я слышал, что ты сегодня закрыл историю с изнасилованием за сутки. Молодец, тут ничего не скажешь. Но ты не тем занимаешься, сынок. Нужно срочно что-то делать с маньяком. Полдела сделано, раз ты уже доказал, что это именно маньяк. Остались тонкости. И, я уверен, ты с ними разберёшься. Но я советую тебе разбираться чуть побыстрее. Потому что мне уже припекает снизу, а как новости о маньяке дойдут до владивостокских газет, начнёт припекать и сверху. Если ты не закроешь дело в нужные людям сроки… Тебя просто сместят и накажут мне прислать на это место более шустрого старшего. Ты знаешь, как здесь всё работает. И это случится скоро, Чуя, если ты не поторопишься. Подумай о том, что я сказал. И Чуя подумал. Он уже не помнит, о чём шёл диалог дальше. Не помнит, что отвечал и что они обсуждали. Но проговорили они ещё не менее десяти минут, только по истечению которых зазвучали заветные короткие гудки. На негнущихся ногах он дошёл до дивана, сел на него и уставился в стену, перебирая в руках пустую пачку сигарет. Даже Техник, увидев этот музейный экспонат, прошла мимо и не стала пытаться подраться с ещё одной пяткой. У Чуи не было сил даже на то, чтобы встать. Только это спасло его от того, чтобы с разбегу влететь головой в стену и выбить оттуда жужжащие на повторе фразы: «А может, Вы просто плохо делаете свою работу?» «Если ты не закроешь дело в нужные людям сроки… Тебя просто сместят и накажут мне прислать на это место более шустрого старшего».