Трихотомия

Они были знакомы и прежде. Но это знакомство покрывал такой слой вековой пыли, что на полке мировых событий, на полке жизненных событий самого Брагинского оно затерялось. Такие дремучие годы, годы дрожащего от собственной новообретённой силы государства, годы нарастающего безумия, последние шаги перед падением в бездну, сулящее перерождение или погибель, как знать. Такой сухой и сдержанный говор шуршал на языках прибывших иноземцев, опосля отскакивая от их зубов. Тогда они показались Ване буквально вышедшеми из океана, ибо как иначе можно было объяснить то, что их языки, подобно волнующиеся водной глади, постоянно скрадывали согласные, перекатываясь от одной гласной к другой. Излишне напышены они были для тех, кто впитал в себя все ароматы многомесячного путешествия, помимо прочего, молодое царство до сего момента и не ведало, что запах даже самой морской соли, не говоря уже об остальном, может быть таким удушливым. Однако на смену этой англицкой напыщенности да и на смену жадному любопытству, разной степени грубости, пестревшей в глазах русских послов где-то почти детским интересом, а где-то неутолимым желанием нагреть, быстро пришло недоумение. Всё-таки языков друг друга они в полной мере не понимали. Как только в конце концов договорились? Один Бог знает. После этого случая Брагинского с этими иссушеными холодными солёными ветрами людьми с гордо вздернутыми носами судьба лоб в лоб не сталкивала, в том числе и с Артуром собственной персоной, фамилию которого мужчина так и не смог выговорить в своё время. Сейчас же, совершенно игнорируя факт знакомства, о котором Иван не преминул сообщить, Франция всё настойчивее уверял его, что познакомиться с Англией по-новой, "по-настоящему" ему просто необходимо. - Мой дорогой друг, ежели вы не испытываете к замечательному Артюру определенного сильного чувства, любви али ненависти - это уже другой вопрос, ха-ха-ха! То я в жизни не поверю, что вы в самом деле знаете его, - курлыкал на своём мелодичном языке Бонфуа, временами заливаясь игривой трелью. Брагинский мог бы выразить свой скептицизм на этот счёт, но спорить со своим визави империя не имел никакого желания, слишком завораживающе звучал голос Франциска, слишком убедительно, и Ваня таял, совершенно беспрекословно следуя за страной, что вела его под локоть по коридору Каменноостровского дворца. Франция был этакой жар-птицей. Обжигающе прекрасной, неизведанной. В обрамлении золотых волос, он полыхал своим изяществом, красотой. Он казался самим Эдемом, а Российская империя в свою очередь чувствовал себя рядом с ним низвергнутым Адамом, тянущимся к райскому саду, ибо, кто из земных людей к нему не стремился? Хотя, конечно, всё это - романтика. "Не сотвори себе кумира", - говорил Господь Моисею на горе Синай. Нет на земле ничего божественного, и Бонфуа явно таковым не был. Однако эта мысль в голове Ивана подлинной и незатмлённой уверенностью не подкреплялась, слишком ослепляло его восхищение к персоне Франциска. Дверь в покои отворилась, плеснув в коридор ярким светом, и поглотила обе империи, опосля закрываясь за их спинами. Расслаблено откликнувшись в кресле, Британская империя медленно потягивал из фарфоровой чашки чай, ухватив её тоненькую ручку лишь одним своим совершенно бесконечным указательным пальцем. Его одежды больше не отличались чрезвычайной пышностью, теперь они были вполне похожи на то, во что были одеты другие империи. Может поэтому Кёркленд показался теперь Брагинскому каким-то мелковатым. Всегда ли он был таким худым..? Хотя, наверное, его воспоминания исказили обстоятельства и время. Да и Ване ли, с его исполинским ростом в 3 аршина, было говорить что-то на этот счёт. Обилие красок и узоров в одежде также упразднилось, впрочем, как у самого Брагинского, на смену расписным кафтана которого пришла строгая и в большинстве своём тёмная форма, однако Британия сохранил своим основным алый кричащий цвет. Кровавое пятно на фоне цветущего интерьера. - Мой милый Артюр! Вот, я же говорил, что отлучусь совсем ненадолго. - Кажется, я просил тебя об обратном. Тц! Даже желание допивать чай пропало, - посетовал Кёркленд и, небрежно отставив чашку, вытянулся в кресле по струнке. - Ну, значит, с тебя хватит. И так немерено его пьёшь, как он ещё из ушей у тебя не лезет, - всплеснул руками Франциск, а затем они вместе с Российской империей упали на диванчик, расположившись аккурат напротив Артура. Мгновенно увлекшись словесной перепалкой с Британией, Бонфуа на время будто бы забыл о присутствии Брагинского и о том, что вообще-то сам его сюда притащил. Будучи предоставленным самому себе, Ваня решил времени зря не терять и рассмотреть Кёркленда как следует, ведь было же в нем что-то такое, что так цепляло Франциска, восхищало или всё-таки... Раздражало? Понять это из их общения едва ли представлялось возможным, поэтому мужчина попытался выяснить истину не ушами, а глазами. Однако, донельзя пропитанный французским изыском, признающий только присущие ему плавность, утончённость, в конце концов, чистоту, Брагинский не смог разглядеть ничего особенного. Разве что... Веснушки? Да, именно они вызвали изумление и заставили задержаться. За последние пару десятилетий так привыкший к искусственно выбеленным лицам, Иван, кажется, перестал воспринимать иной облик среди людей высшего света. К тому же лишь усиливало удивление то, что эти пятнышки такого робкого бледно-рыжего оттенка, поселились на таком грозном лице. Обжигающий взор очень пронзительных глаз застал Российскую империю врасплох. На самом деле, Британия заметил этот изучающий живой интерес к своей персоне не только что, однако Ване оставалось об этом лишь догадываться и всё сильнее робеть от этих догадок на потеху Кёркленду. Изумрудные глаза вцепились в лицо напротив, аки хищная пасть, принявшись обгладывать кости одну за другой. Этот масштабный силуэт, что Артур успел ухватить мимолётом... Сам с собой делался вывод, что за ним должна была следовать грубая ухватистая сила, но теперь мужчине уже не казалось всё таким однозначным. Крупные черты лица, которые сейчас предстали перед британцем, должны были дополнять прошлый вывод об этом человеке, о Российской империи. Но это выражение... Господи, перед ним будто агнец сидел! Губы застыли чуть приоткрыты, глаза нараспашку, кроткий изгиб бровей почти скрылся в ниспадающих на лоб мягких светлых кудрях. Теперь то, что Кёркленд прежде принял за грубую силу, ему начинало казаться неуклюжестью. Хотя, это две стороны одной медали, как знать, как знать... - Ай! Заболтал меня совсем! Я вообще-то привёл к тебе замечательную страну, желал познакомить, а ты выбрал продемонстрировать неуважение. Увлёк меня, черт... Будучи совершенно не в состоянии сдержать эмоции, накатившие от монолога Бонфуа, Артур мгновенно скривился и воткнул свои глаза-кинжалы в лицо Французской империи. "Вот ведь заносчивая дрянь, и это я-то?!". Всё ещё слегка потерянный, Брагинский проследил за взором Британии, и невольно прыснул от того выражения, что увидал на лице Франциска: надменность щедро приправленная самолюбием - уж больно карикатурно мужчина выглядел с этими откляченными губами, жалобно сведенными бровями и задранным в самые небеса носом. Спустя секунду, после этого короткого отступления, британец и русский снова вернули внимание друг другу. В лице Артура едва заметно промелькнул вопрос. Смущенное удивление с ваниного лица уже подстёрлось. Не обратив внимания, Франция из привычки подумал, что смешок принадлежал Кёркленду, и из него снова вырвалась очень высокопарная реплика о том, что поведение его старого друга "отвратительнейший моветон". Тогда Британская империя опять не удержался и, глядя на Брагинского, обращаясь прямо к нему, раздражённо покачал головой. Сделал он так потому ли, что в покоях более никого, окромя них, не было, или же потому что он понадеялся, что Иван сумеет разделить его чувства? Кто знает. Однако Российская империя всё-таки кинул ещё один взгляд на француза и попытался разглядеть, есть ли в нём хоть что-то из того, о чём так недвусмысленно намекал Артур. - Ну, всё! Хватит! Знакомься же. Это - Жан, - поправив шевелюру и обмахнув своё лицо, дабы согнать с него склочный румянец, наконец представил друга Бонфуа. - Точно Жан? Может быть, Джон? Или всё-таки Иван? - Франциск задрал бровь. - А-то, если я ничего не путаю, последние два с половиной века я торговал с Брагинским Иваном. Не с Жаном, - такое необычное звучание имя Российской империи приобрело в устах Кёркленда. Помнится, никто из французов (и англичан, между прочим, тоже) его имя так не произносил, однако Британия, на зло Бонфуа, постарался над этим. - Иван, может быть, я ошибаюсь, и это я с вами знаком, а вы со мной нет? - намерено лишив своего явно закипающего собеседника всякого внимания, переключился на Российскую империю англичанин. - Ну, как же... Странно не знать своего главного торгового партнёра, но... - снова противная растерянность охватила Брагинского, однако он не собирался поддаваться этому напористому человеку, пускай Кёркленд, будто бы, против самого Ивана ничего и не имел. - Мой дорогой друг уверяет, что мы с вами "по-настоящему" не знакомы, а я всё-таки склонен доверять его мнению. - Зря, - отскочил от зубов Британской империи презрительный ответ. - Паясничаешь, Артюр, - проскрипел Франциск, нервно дёргая свои нарядные рукава. - И тем самым приближаешь конец Амьенского мира. - Своими попытками закрыть европейские рынки для моих кораблей ты приближаешь его быстрее. - О! - улыбка, нет, оскал разрезал чувственные губы Бонфуа. - Ты хочешь побеседовать об этом? Тогда давай поговорим о Мальте. - О Мальте, - сделал стратегическую паузу Британия. - говорить ещё рано. - Иван, расскажите мне, что с поставками пушнины в этом году. Может что-то интересное имеется, у вас же край богат этим добром, - снова переключился Кёркленд с Франции на Россию, удовлетворённо отмечая, что у первого уже пар из ушей почти валит. - Ну... Из интересного, в этом году много шкур черно-бурых лисиц, очень яркие у них голубые подшёрстки. - Да, я видел одежды из них. Очень красиво. А соболя как же? - Соболей как всегда вдоволь. - А тех, что с Прибалтики, тоже? - Да, баргузинских в том числе. - Хорошо-хорошо. - Вот как значит ты поёшь, а для меня открывать свои рынки отказываешься, - уже сбросив всякий гнев, очень обиженным голосом врезался в до странного официальный разговор между Британской и Российской империями Франциск. Что-то от животной злости тогда тронуло лицо Артура, фиолетовые вены так и взбухли на его лбу, Иван внутренне даже вздрогнул от этой картины. Жуть! - Так ты начни пускать мои товары на континент. И тогда поговорим, - прошипел англичанин, однако грустному и будто бы отстраненному Бонфуа, казалось, не было до него дела. - Ну, ты же всё равно торгуешь, какая тебе разница? - точно ребёнок, заканючил француз, видимо, стремясь окончательно раздраконить Кёркленда. И, по наблюдениям Ивана, к цели своей он был близок. Чуть погодя, Британия снова показательно переключил своё внимание на Брагинского, а затем Франциск опять высказал что-то достаточно возмутительное, чтобы Артур закипел и продолжил перепалку с ним. По подсчётам Вани, этот цикл повторился бог знает сколько раз, пока европейские империи окончательно не насытились общением друг с другом. - Ну, всё! Милый! Утомил, - встряхнул головой и сделал глубокий вздох француз. - Мне нужен перерыв, пока желчь горлом из-за тебя не пошла, - кинул вслед, вскочил и взволнованно вышел, словно бы и вправду почувствовал себя нехорошо. Иван уже было поднялся с дивана и собрался пойти за ним, но остановился, задержал свой взор на Британской империи, что вновь подхватил чашку с уже остывшим чаем. - И как только он терпит твой отвратительный акцент? - словно не заметив, что Россия ещё не ушел, смотря в чайную гладь, спросил Кёркленд. - Точно также, как терпит твой, - ответил Брагинский и вышел в коридор, оставив англичанина смотреть в закрытую дверь.