Трихотомия

На улицы Петербурга уже спустилась ночь, отчего окна Каменноостровского дворца выглядели подобно огромным черным провалам, что были обрамлены бархатом штор. Огоньки сотни свечей озаряли огромную залу, пламя их танцевало, заставляя множество теней, отбрасываемых богатой утварью, дрожать. Душный воздух разрезала тонкая лиричная песнь виолончели и скрипки. Музыканты честно старались, выводя смычком ноту за нотой, однако их страния едва ли кто-то замечал, все присутствующие были слишком заняты беседами, личными да деловыми. - Мой друг, я вижу, ты как-то особенно задумчив этим вечером, - осторожно подметил Франциск, отставляя в сторону уже опустошённый бокал, в то время как Иван продолжал болтать свой в руке, никак не решаясь допить вино. - Неужели так заметно? - Боюсь, что да, - сочувственно ответил мужчина и чуть склонил голову, пытаясь заглянуть в лицо своему собеседнику. Брагинский тогда наконец поднял голову от несчастного бокала, не желая игнорировать Бонфуа, поймал его обеспокоенный взор и не сумел не улыбнуться в ответ, пускай лишь одними уголками губ, когда француз улыбнулся ему. - Просто... Знаешь, в последний год, с тех пор как власть перешла к Александру, я всё явственнее начинаю ощущать... - тут мужчина запнулся, умолк и поспешил допить вино. Однако это действие рассеять дискомфорт в груди не помогло. Тогда Российская империя расстегнул верхние пуговицы мундира и глубоко задышал, внутренне радуясь тому, что эти телодвижения дают ему время подумать о том, насколько странно заводить этот разговор именно сейчас. Но единственный четкий вывод в его голове был лишь о том, что упомянать Кёркленд, как зачинателя этих размышлений, явно не стоило. - Ох, согласен, милый, здесь совсем нечем дышать, - обмахиваясь ладонью, засуетился Франция. - Пойдём-ка на балкон. Ты не против? - Только за, - поспешил вслед за вскочившей империей Иван. Зал полнился смехом, топотом ног, звоном посуды, складывалось впечатление, что музыканты таки бросили свое неблагодарное дело и перестали играть, настолько их было не слышно. Или может их старательные попытки просто напросто увязли в горячем плотном воздухе, что был почти ядовит из-за невыносимой смеси разных духов в нем. Обогнув столпившихся у столов дородных мужчин, кое-как обойдя дам в пышных платьях, чьи подолы стелились по полу и коварно лезли под ноги, державы наконец прорвались к балкону и скрылись от людских глаз. Улица мгновенно обуяла их спасительной прохладой, ветер вычистил из носа невыносимый букет ароматов и дышать стало легче. Правда, тяжесть невысказанных мыслей всё также давила на Российскую империю. Заперев за собой плотней дверь, Иван прошел вперёд и, по примеру Бонфуа, тоже облокотился на витиеватые перила. Разглядывание кромешной темноты особых плодов не дало, если в ней и были написаны ответы, то черным по черному. Но своей неясностью эта мгла была схожа с собственными потёмками Брагинского и этим вдохновила его продолжить. - Я бы мог сказать, что это нарастающее чувство... Ну, если это можно так назвать... Схоже с тем, что я испытывал, во время правления Петра, - начал русский, хотя сомнение всё ещё сквозило в каждом его слове. Франция же тот час весь обратился в слух. - Однако... Нет, это не совсем верное сравнение. В те годы я ощущал постоянные бури внутри. Они вспыхивали, бурлили, иногда даже грозились разорвать меня. Это радикальные перемены во мне так громыхали, - мужчина вдруг замолчал, а продолжил уже в разы тише, на грани шепота. - А то, что сейчас оно тише, аккуратнее и, будто бы оттого коварнее. Тоже самое ли это, что было в петровскую эпоху? Или это что-то иное, новое? Беспомощное непонимание сжимало масштабного Россию до безымянной пылинки. Мужчина слегка повернул голову в сторону своего молчаливого собеседника, но лишь слегка, ибо так прямо да жадно просить о помощи казалось неуместным. Их взгляды встретились. - Ты так беспокоишься об этом, потому что это чувство приносит тебе сильное неудобство? - Не сказал бы, скорее... Я просто знаю, что это нечто зреет там, глубоко внутри, и меня пугает сам факт. Франциск задумался, неторопливо переступил с ноги на ногу, потеребил прядь волос между пальцами, а затем развернулся всем корпусом к Брагинскому - Я думаю, пугаться этого чувства заранее не стоит. Это определенно грядущие перемены. Может быть такие же как во времена Пьера, а может и нет. Это известно одному лишь богу, Жан. Прописанный рукой Господа путь для каждого из нас всегда извилист и непредсказуем. Столько всего уже случалось, и вот мы здесь. А сколько всего ещё случится, - мимолётный страх застыл в замерзших кончиках пальцев. "Отчего же провидение так беспощадно к человеку?". - Однако главное всегда надеяться и верить. Верить в то, что в конце концов всё сложится так, как должно, даже если все получится не так, как ты ожидаешь. В миг и шелест листьев на деревьях, и мягкий свет далёких звёзд, и ржание лошадей, что доносилось с конюшни, показалось Ване таким родным, таким близким сердцу. Не то чтобы всё подчистую из сказанного было для него ново, но ведь опереться на собственное знание намного труднее, чем на чужое. - Спасибо, - сказал Брагинский и наконец-то отстранился от перил, за которые всё цеплялся до этого, а после с небывалой легкостью взъерошил волосы. - Пожалуйста, друг мой, всегда обращайся, - отозвался Бонфуа и повёл плечами от холода. - Ты, случаем, не замёрз? А-то я вот да. - Замёрз. Пошли обратно? - Пошли. Там как раз, кажется, народу поубавилось, - всматриваясь в залу через стеклянную дверь балкона, подметил француз. Иван тоже это подметил, когда они прошли внутрь, а также он приметил ещё кое-что: ни до их ухода на балкон, ни по возвращению с него Артура среди гостей мужчина не увидел. Потому весь оставшийся вечер Россия поглядывал на двери, но Кёркленд так и не появился. "Занятно, однако". Уже будучи в своей кровати, засыпая, и ещё на следующее утро Брагинский думал мог ли он попросту упустить англичанина из виду. Вот только каждая такая мысль упиралась в один категоричный вывод: нет, никак не мог, исключено. После неприрывного пребывания Артура в Каменноостровском дворце на протяжении нескольких месяцев и такого же неприрывного общения с ним, русский мог начать видеть Британскую империю там, где его нет, но не заметить его там, где он присутствовал, казалось, было совершено невозможно. После завтрака, наконец отбросив эти размышления, Иван решил прогуляться в дворцовом саду, ведь, хотя пик его цветения уже минул, он всё ещё был прекрасен и до невозможности приятен глазу. Кстати, этой мыслью руководствовался не один Россия. Артур, вставший засветло и уже успевший рассмотреть некоторые обращения своих министров и пару документов за чашкой чая, выбрался из своих покоев, чтобы подышать утренней свежестью. Франциск же, успевший за утро только пожалеть о количестве выпитого, вышел в сад, чтобы проветрить гудящую с похмелья голову. На прогулке западные державы неизбежно столкнулись, подобно тому, как у них всегда случалось по жизни. Однако на этот раз в своих настроениях они удивительно друг другу импонировали: Бонфуа почти всё время молчал, ибо каждое слово гулким эхом отдавалось в его больной голове, а Кёркленд мог и дальше спокойно наслаждаться прохладным воздухом, что не сотрясал изо всех сил француз. - Смотри, это же Жан, пошли присоединимся к нему, - завидев Ивана на скамейке вдалеке, сразу уцепился за повод Франциск, чтобы наконец сесть и перестать наворачивать круги. Англичанин ничего не ответил, но его собеседник счёл это за согласие, ибо черта с два Артур стал бы молчать, если бы не был согласен. Они же сейчас находились не в кабинете переговоров, ей Богу. Сидящий под солнышком с закрытыми глазами Брагинский мог бы с лёгкостью проигнорировать шаги рядом, однако, когда их неопознанный источник приземлился к нему на скамью, открыть глаза пришлось. Рядом обнаружился страждущий Бонфуа, что откинулся на спинку и спрятал лицо в сгибе локтя, а за ним разместился Кёркленд, что сразу принялся доставать из патронташа, пристегнутого к поясу, трубку и все прилагающееся. - Доброе утро, - поприветствовал мужчин Иван. - Утро доброе, мой дорогой, - подал признаки жизни Франция, однако руку от лица не убрал и на русского не взглянул, слишком резок для него был солнечный свет. Не поднял взгляд на Брагинского и Артур, он был слишком занят набивкой табака. - Доброе утро, - чуть погодя всё же сорвалась с его тонких губ дежурная фраза, прежде чем меж ними оказался зажат длинный мундштук. Трубка англичанина сразу привлекла внимание России. Её массивное тело было из уже порядком загорелой пенки. Особенно яркой, почти красной патина была на вырезанных с невероятным мастерством головах драконов, что украшали собой курительный инструмент, а чаша его по краю имела металлическую оковку, на которую рукой Кёркленда была уложена изящная серебряная крышка, после того как он разжёг табак. Некоторое время спустя по ветру потянулся плотный горький дым. - Ну, фу! Артюр! Видишь же, что мне дурно, а всё равно дымишь прямо под носом этой своей дрянью вонючей. Как я тебя терпеть не могу, кто бы знал! - мгновенно взвился Бонфуа, закричал бы, если были бы силы, а так только шипел и скатился в плаксивый шепот под конец. Кёркленд никак не отреагировал, ни один мускул ни в его лице, ни в его теле не дрогнул. Как ни в чём ни бывало мужчина снова глубоко затянулся, явно наслаждаясь процессом, и выпустил новую порцию дыма. В кроне деревьев где-то позади них прерывистой трелью залилась безымянная птица, и её песню подхватил дальше целый хор птичьих голосов. - Хорошая сегодня погода, - произнес Британская империя как бы между делом. - Отличная, ничего не скажешь. Только бы солнца поменьше, - тут же отозвался Франциск, даже не подразумевая, что слова англичанина могли быть адресованы не ему. - Знаешь, милый, уж больно много твоих людей здесь стало. К примеру, вот вчера на балу, верно, треть из всех присутствующих были британцы, - тихо завел беседу француз, когда понял, что предыдущая оборвалась безвозвратно, ведь молча страдать ему не пристало. А Иван, при упоминании минувшего вечера, наконец перестал разглядывать диковинку в руках Британии и переключился на него самого. Только ныне русский ловил уже не особенности его внешнего облика, он ловил взгляд. Брагинскому нужен был ответ. Однако это закономерно оказалось не столь просто. Кёркленд не смотрел на Российскую империю, взор его блуждал по саду, и редкие ответы на реплики Бонфуа, отвлечь мужчину от созерцания были не в силах. Но русский готов был ждать. Добиться ответа теперь было "делом чести". Над этой формулировкой, внезапно прошедшей в голову, мужчина едва не рассмеялся вслух. Артур подлинно не замечал настойчивый взгляд Вани лишь поначалу. Затем дал себе фору в ещё пару минут, дабы наверняка убедиться в своих доводах. Он проводил взглядом пару, прошедшую мимо них по мощёной тропинке. Справа налево. Как раз с левой стороны от британца сидел Брагинский, и, таким образом, у Кёркленда появилась возможность невзначай взглянуть прямо на обращённое к нему лицо России, а затем, будто бы не предав особого значения ничему, вновь отвернуться, будучи теперь точно уверенным во всем, что ему требовалось. Ехидная улыбка так и просилась на лицо, но Британия спрятал её в очередной затяжке. В то утро Ивану больше ничего не удалось поймать. Уж слишком англичанин был сосредоточен и спокоен. Это не оставило русскому никакой лазейки. "И когда же мне представится следующая возможность?" - думалось Брагинскому между делом. К счастью или к сожалению, воля случая или воля Франциска сталкивала их не так часто, а собрания не проходили ежедневно. Намеренно бегать за Кёрклендом Российская империя не собирался. "Вот это уж точно лишнее". Однако каждый раз, когда он видел англичанина, пускай не вблизи, а издалека, мужчина всё равно глаз своих с него не сводил. Да, в такой ситуации уловить желаемый взгляд было едва ли возможно, но, раз так, Артура можно было просто поразглядывать, всего, с головы до ног. Сколько же раз Британская империя также со стороны разглядывал Ваню... Русский удивился бы цифре. Оказавшись наконец с англичанином в одном помещении, на время проведения большого собрания Брагинский опрометчиво думал, что на этот раз у него что-нибудь получится. Но это опять было не то время и не то место. Глубоко утопленный в работу, Кёркленд оказался совершенно недосягаем, непроницаем. Да и сам Иван не мог позволить себе пренебречь делами, избрав игру в гляделки. И даже когда державам вдруг случалось обратиться друг к другу напрямую, Брагинский не мог просто продолжать глазеть на Британскую империю, в ожидании пока тот переведет тему на ту, что волновала их обоих совсем не на государственном уровне, ему надо было слушать ответ или отвечать самому. "Проклятье". После сего заседания вновь было получено много пищи для личного обсуждения: злосчастная Мальта, которую британцы, наперекор данному обещанию, до сих пор не оставили, и многое другое. Настолько многое, что голова шла кругом. - А что насчёт установления французского протектората в Батавии? - спросил Артур, после очередных обвинений в невыполнении условий Амьенского договора. И Брагинский мог поклясться, что видел, как с его губ на стол капнула желчь и прожгла верхний слой древесины. - А что насчёт захвата Цейлона? Это ведь тоже притеснение Батавской республики. И не говори, что ты так не считаешь, дорогой! У тебя и без этого слишком много личного мнения по поводу всего на свете. Оно у меня уже в печенках сидит, - выплюнул Бонфуа, скрестив руки на груди. - Но, Франциск, захват Цейлона не имеет отношения к Амьенскому миру. Этот договор наоборот закрепляет за месье Кёрклендом право владения островом, - Франция на эти вразумительные слова со стороны русского только фыркнул. - Возвращаясь к Мальте, когда ты начнёшь выполнять условия мира, тогда и я начну, - прочистив горло, опять произнес британец роковую фразу, что звучала за этот день уже тысячу раз. Чопорный вид, который мужчина натянул на себя, как вторую кожу, верно, очень выводил из себя француза. Но это Иван мог только лишь предполагать, ибо сейчас им была ухвачена редкая секунда, когда никто из держав на него не смотрел и у него была возможность исподлобья разглядеть Артура. Однако долго смотреть в стену, оскорблённо отвернувшись, Бонфуа не мог. - О, неужели вправду начнёшь? Эти сказки можешь вон Жану рассказать. Меня ими кормить не надо! - Вправду начну. И давно бы начал, но ты не оставляешь мне выбора, - как самый правый да честный заявил Кёркленд и по совету француза решил переключить свое внимание на Российскую империю. - Скажите мне, мистер Брагинский, какую сказку вам хотелось бы услышать? Оборачиваясь на русского, Артур планировал передышку, лёгкую беседу ни о чем. Этот приём был прост и отлажен, потому мужчина даже чуть расслабился. Однако вместо того, чтобы найти по ту сторону стола робкого собеседника, готового болтать о всякой чуши, он наткнулся на требующий взгляд и угодил в капкан, который прежде так искусно обходил. Напряжение ударило в голову, тело Кёркленда замерло в полуобороте, но это неудобство осталось незамечено им, как и то, что француз выкинул очередное оскорбление в его сторону и покинул покои. "Интересно, случалось ли когда-нибудь такое, что не Франциск оканчивал с фанфарами беседу? Наверное, всё-таки нет. Он не сумел бы это пережить", - фоном пронеслась в голове русского мысль и быстро угасла. Ощущение торжественной победы от того, что сейчас Артур так близко и так долго смотрит ему в глаза оказалось очень сильным. Слишком сильным. Брагинского почти парализовало. Впрочем как и британца, потому то, что Ваня решился ответить лишь через некоторое время, хотя лишним вниманием их никто уже не смущал, значимой заминкой не показалось. - Я буду готов послушать любую сказку из ваших уст, месье Кёркленд, но, прежде, мне бы хотелось услышать от вас кое-что иное. Мне кажется, вы знаете что, - не слишком смело, будто бы стесняясь своей собственной дерзости, но всё же произнес вслух русский. Чопорность с Артура тогда практически полностью отслоилась, но не слезла. За завесой вспучившихся чешуек, за окаменелой маской лица, скрывалась растерянность. - Ежели вы так говорите, то, может быть я вам что-то, ммм... Обещал? - старательно беря себя в руки, Кёркленд спешно облачился в лёгкую иронию. Очень правдоподобно у него это получилось. Иван даже охотно поверил бы, если бы не был свидетелем всему предшествующему. - Нет, ничего не обещали, - закономерный вопрос застыл в глазах Британской империи, вынуждая Брагинского продолжать говорит, хотя с каждой секундой он всё больше жалел о своих словах. - Но... "Но что? Что?!" - мог бы продолжать давить Кёркленд, мог бы найти бессчётное множество тычков и оскорблений, что бесспорно задели бы Ваню, скорее всего заставили бы его забыть об изначальной теме разговора и начать отбиваться. Но искреннее стремление, с которым Брагинский продолжал пытаться подобрать слова, несмотря на свою очевидную беспомощность, как-то особенно благотворно повлияло на англичанина. В действиях русского не было нападки, только... Сердечное признание. Это осознание позволило Артуру выдохнуть, наконец по-человечески сесть и отодвинуть агрессию в сторону. Мужчина дал себе добро на снятие обороны. Потому что обороняться было не от чего. - Но я помню, что вы мне сказали, - вклинился он в попытки России, тем самым прервав их, и начал собирать свои бумаги, разбросанные по столу. - Я держу в голове, что вы будете меня рады видеть, мистер Брагинский, я не забыл. Трепет мгновенно разъел оцепенение Ивана, и он почувствовал необходимость что-нибудь сделать, перестать изображать из себя статую. Одна из бумаг Британии как раз осталась лежать рядом с ним, видимо, незамеченная хозяином, Россия аккуратно взял её, очень стараясь не помять, и протянул Кёркленду. Англичанин взял её, касаясь своими пальцами пальцев Брагинского, а затем поднял на него взгляд и произнёс. - Доброго дня, - тогда Иван медленно разжал руку. - Доброго... - произнес мужчина в ответ, наблюдая как Артур отодвинул стул, встал, стряхивая невидимые пылинки со своих кипельно белых кюлот и удалился, тихо закрыв за собой дверь.