After the defeat

***

Следующие два дня превратились для Ильи в бесконечную игру в прятки с самим собой. Этот день выдался солнечным, миланская зима щурилась сквозь огромные окна олимпийской деревни, но внутри у американца поселился холодок, не имеющий никакого отношения к погоде. Он убеждал себя, что всё под контролем. Ну подумаешь, загуглил парня. Ну почитал пару интервью. Это просто спортивное любопытство. Пётр — сильный фигурист, его чистейший прокат в произвольной все обсуждали, пусть и шепотом, косясь на судей. Илья, как спортсмен, имел право изучить конкурента. Даже если этот конкурент выступает в нейтральном статусе и никогда больше не пересечётся с ним на льду. Однако, когда в коридоре мелькала знакомая худая фигура, Илья резко сворачивал в противоположную сторону. Один раз они чуть не столкнулись в дверях буфета. Пётр нёс поднос с едой и, кажется, даже приподнял взгляд. Илья замер на секунду, чувствуя, как предательски дернулась рука — будто собиралась махнуть в знак приветствия. Но он вовремя отвернулся, уткнувшись в телефон, и проскочил мимо, сделав вид, что очень спешит. — Ilya, why are you so nervous? — спросил сосед по комнате, Джейсон, вечером. — A medal? Forget it, everything will be fine in four years. — Yes, everything is fine, — буркнул Илья, пялясь в потолок. — I just want to get out of here already. Он врал. Часть его, та самая, что он тщательно давил, ужасно не хотела «сваливать». Потому что там, за стенами деревни, не будет шанса случайно увидеть серую кофту и растрепанные волосы. У него были девушки. В старшей школе он встречался с черлидершей, потом, пару лет назад, с фигуристкой из Канады — красивой, бойкой, с длинными ногами. Всё было правильно, нормально, по учебнику. Илья знал, как это работает: понравилась девушка — подкатил, пошутил, проводил. Просто. Понятно. То, что происходило сейчас, в эту формулу не вписывалось совершенно. Поэтому он надел маску безразличия. Благодарность. Да, именно. Тот русский парень сказал ему добрые слова в самый хреновый момент. Илья ему благодарен. Любой нормальный человек был бы благодарен. А благодарность не обязывает к дружбе, к разговорам, к тому, чтобы искать встречи. Благодарность — это чувство, которое можно испытывать на расстоянии. И которое не требует анализа. В понедельник, шестнадцатого февраля, вечер выдался на удивление тихим. Многие спортсмены разъехались по банкетам или тусили в общих залах. Илья замаялся в номере. Джейсон ушел на свидание к какой-то хоккеистке, и одиночество навалилось тягучей тоской. Надо выйти. Проветрить голову. Ноги сами принесли его к запасному входу на тренировочный каток. Обычно вечером там никого не было, но иногда можно было договориться с охраной и покататься просто так, для себя. Без судей, без оценок, без давления. Илья часто так делал, когда хотел сбросить стресс. Он переоделся в раздевалке, надел коньки и толкнул дверь на лед. Сначала он услышал музыку. Она лилась откуда-то из динамиков над ареной, тихая, почти прозрачная. Что-то классическое, с тягучим звучанием скрипки. А потом он увидел его. Пётр был на льду один. Весь каток принадлежал только ему. Илья замер у бортика, инстинктивно шагнув в тень, чтобы его не заметили. Пётр не катался, как обычно катаются фигуристы на тренировке. Он не прыгал, не репетировал дорожки. Он просто скользил. Плавно, медленно, будто вода текла по льду. Его руки рисовали в воздухе узоры, корпус наклонялся в глубоких дугах, и каждое движение было таким естественным, таким наполненным, что у Ильи перехватило дыхание. Это был не спорт. Это было что-то другое. Что-то, чему нет названия. Пётр сделал аксель, потом тройку, и на секунду замер в центре арены, запрокинув голову, глядя в пустые трибуны. Свет прожекторов падал на его лицо, делая его почти неземным. Илья смотрел, не в силах оторваться. Он забыл, зачем пришел. Забыл, что стоит в коньках. Забыл, что это просто фигурист из нейтральной сборной. Он видел только красоту. Чистую, абсолютную красоту, которая не нуждалась в прыжках в четыре оборота и в олимпийских медалях. Это было то самое, о чем говорил Пётр в том интервью: «Хочу просто радовать зрителей». Сейчас зрителем был только Илья, и Пётр, сам того не зная, делал его счастливым. В груди разлилось что-то теплое, непонятное. Илья прижал ладонь к сердцу, словно проверяя, бьется ли оно вообще. Оно билось. Часто и сильно. Музыка стихла. Пётр остановился, тяжело дыша, провел рукой по мокрым волосам. Илья стоял не двигаясь, боясь спугнуть мгновение. Ему хотелось остаться здесь навсегда, спрятанным в тени, и просто смотреть. Просто быть рядом. Но потом Пётр повернул голову в его сторону. Илья затаил дыхание, вжавшись в борт. Русский парень всмотрелся в полумрак, туда, где прятался американец, и на его губах появилась легкая, едва заметная улыбка. Он не окликнул. Не помахал. Просто улыбнулся — и снова отвернулся, поехал к борту за бутылкой воды. Илья выдохнул. Он понял, что его заметили. И от этого почему-то стало легко и одновременно страшно. Так и не выйдя на лед, Илья бесшумно развернулся и ушел обратно в раздевалку. Сердце колотилось, как после прогона произвольной программы. Он сел на скамейку, закрыл лицо руками и просидел так минут десять, пытаясь убедить себя, что это просто благодарность. Просто восхищение чужим талантом. Но руки всё ещё дрожали. И он знал — это не от холода.