Тени войны

Глава 7. Дверь поддалась с третьего удара плечом. Мерседес втащила безвольное тело Видаля внутрь, и они оба рухнули на земляной пол. Дождь хлестал в открытую дверь, но сил закрыть её уже не было. Она лежала, придавленная его тяжестью, чувствуя, как кровь с его ран пропитывает её одежду, смешиваясь с грязью и дождевой водой. — Видаль! — Она выползла из-под него, трясла за плечи, хлопала по щекам. — Очнись! Слышишь?! Он не отвечал. Бледный, залитый кровью, с разорванной щекой, из которой торчали ошмётки плоти, — он казался мёртвым. Мерседес прижалась ухом к его груди — сердце билось. Слабо, нитевидно, но билось. — Жив, — выдохнула она. — Жив, слава тебе Господи... Она вскочила, закрыла дверь, задвинула тяжёлый засов. В хижине было темно, пахло сыростью, прелой соломой и мышами. Руки нащупали очаг — старый, сложенный из камня. Рядом — жестяная коробка. Спички. Первая сломалась, вторая тоже, третья чиркнула, и огонёк осветил её перепачканное лицо. Она разожгла огонь, и в его пляшущем свете увидела Видаля. Он лежал на спине, раскинув руки, и вся одежда его превратилась в кровавое месиво. Раны на плече, боку, руке — глубокие, рваные, оставленные ножом Сеньоры. И старая рана на бедре — открылась, кровь сочилась сквозь повязку. — Господи, — прошептала она. — Господи, помоги. Дальше она действовала как автомат. Разорвала свою рубашку на длинные полосы. Нашла кувшин с водой — чудом оставленный кем-то в углу. Начала промывать раны. Руки дрожали, но она заставляла их быть твёрдыми. — Держись, — шептала она, заливая рану на плече. — Держись, пожалуйста... Он застонал. Веки дрогнули, открылись — мутные, невидящие. — Мер... седес... — Я здесь. Я рядом. Не смей умирать, слышишь? Он попытался улыбнуться, но рана на щеке разошлась ещё больше, и улыбка вышла страшной, неестественной. — Ты... опять... тащишь меня... — Заткнись! — всхлипнула она, затягивая повязку на его боку. — Просто заткнись и дыши! Он закашлялся, выплёвывая кровь. Мерседес приподняла его голову, подложила соломы, найденной в углу. Он снова закрыл глаза. Она перевязывала его, считая раны: плечо — глубоко, но не смертельно; бок — скользкое, надо зашивать, но чем? Рука — порез, не страшно. Бедро — старая рана, просто заново перебинтовать. Но лицо... лицо было самым страшным. Щека распорота так, что видны зубы. Если выживет — останется уродом на всю жизнь. — Ты и так был не красавец, — прошептала она, промывая рану на щеке. — Но я и такого полюбила. Дура. Он не отвечал — провалился в забытьё. --- Ночь тянулась бесконечно. Мерседес сидела рядом, подбрасывала дрова в огонь, меняла повязки, смачивала тряпку в воде и прикладывала к его лбу, когда начинался жар. Он метался в бреду — звал отца, солдат, выкрикивал команды, а иногда — её имя. Тихо, почти неразборчиво. — Мерседес... не уходи... — Я здесь, — отвечала она, сжимая его руку. — Я никуда не уйду. Под утро жар спал. Он затих, дыхание стало ровнее. Мерседес позволила себе задремать, сидя на полу, положив голову ему на грудь. Сквозь сон она чувствовала, как бьётся его сердце — медленно, но ровно. Живое сердце. Сквозь щели в стенах пробивался серый рассвет. Она проснулась от того, что он гладил её по волосам. — Ты живой, — выдохнула она, поднимая голову. В глазах стояли слёзы. — Живой. — Голос его был хриплым, слабым, но живым. — Ты спасла меня. Снова. — Дурак ты. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Не смей больше так делать. — Не буду. Обещаю. Он потянул её к себе, и она легла рядом, осторожно, чтобы не задеть раны. Прижалась всем телом, чувствуя его тепло, его дыхание, его жизнь. — Я думала, ты умрёшь, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо. — Думала, останусь одна. — Я не умру. Я нужен тебе. И ему. Она взяла его руку и прижала к своему животу. — Чувствуешь? Он толкается. Сильнее, чем раньше. Знает, что отец рядом. Видаль замер. Под его ладонью действительно что-то шевельнулось — слабый, едва уловимый толчок. Первое движение его ребёнка, которое он почувствовал. — Здравствуй, сын, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Или дочь. Я вернулся. --- День прошёл в забытьи. Видаль то засыпал, то просыпался, пил воду, которую она подносила, и снова проваливался в сон. Мерседес не отходила от него ни на шаг. Только иногда выходила наружу — проверить, нет ли опасности, набрать воды из ручья, насобирать съедобных кореньев. К вечеру он пришёл в себя настолько, что смог сидеть, опираясь на стену. Мерседес сидела рядом, кормила его с рук жидкой похлёбкой, которую сварила на костре. — Нам нужно выбираться отсюда, — сказала она. — Партизаны могут вернуться. И твои солдаты будут искать. — Не уйду без тебя. — Я и не предлагаю. Она собрала остатки припасов — немного хлеба, вода, чистая ткань. Помогла ему встать. Он покачнулся, опёрся на её плечо. Раны болели, голова кружилась, но он стоял. — Я тяжелый, — сказал он. — А я сильная. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви, что у него перехватило дыхание. — За что ты со мной? — спросил он тихо. — Я же убил твоего отца. Я враг. Я чудовище. — Ты убил моего отца, — повторила она. — И никогда не сможешь этого исправить. Никогда. Но ты дал мне сына. И ты... ты дал мне себя. Настоящего. Не капитана, не убийцу, а человека. Который боится. Который любит. Который просит «пожалуйста». — Этого мало. — Этого достаточно. Она поцеловала его. Долго, нежно, прощая всё, что было, и принимая всё, что будет. — Идём, — сказала она, беря его за руку. — Нас ждут. --- Вдвоём они вышли из хижины в осенний вечер. Солнце садилось за горы, окрашивая небо в багровые тона. Где-то вдалеке слышались выстрелы — война продолжалась, никого не спрашивая. — Куда мы пойдём? — спросила она. Он посмотрел на неё. На эту женщину, ради которой готов был умереть. На её живот, где росла их жизнь. — Есть одно место, — сказал он. — Нейтральная полоса. Мои люди знают меня там. Мы будем в безопасности. — Твои люди? Они примут меня? — Им придётся. Она сжала его руку. — Ведй меня, капитан. — Видаль, — поправил он. — Просто Видаль. Они пошли вниз по тропе, туда, где их ждала неизвестность. Но теперь — вдвоём.