Зеркала

Мистеру Дарси пришлось туго в командировке вдали от дражайшей супруги Элизабет. Может этому способствовало то, что неотлагательные дела сократили медовый месяц супругов, а может то, что благородный джентльмен учился жить с новыми эмоциями и не всегда мог найти выход как должно в его положении вести. Человек воспитанный, более того, человек с именем, чистотой крови и высокого положения в обществе, Мистер Дарси открывал в своем характере низменные стороны, удивлявшие его до того, что начинал стыдиться себя. Что ему совершенно не подходило. Помня тот день, когда тело отреагировало совсем не по-джентельменски на встретившуюся ему у поместья Незерфилда Элизабет, которая, надо сказать прямо — весьма неподобающе выглядела. И то первое суждение, когда сестры Бингли высказали и его мнение, вдруг, совершенно внезапно, сказанное их предубеждением, встретило его внутренний отпор. Ему было стыдно за то, что деревенский румянец на щеках Лиззи, ее неопрятный вид, и, что уж тут, неблагородные манеры леди из добропорядочной семьи явиться пешком по весенней грязи, запачкав и обувь, и подол платья, и, будто ничуть не устыдясь этого, не переодевшись, предстать перед глазами хозяев в гостиной их дома. Став, несомненно, новой насмешкой у сестер. Простодушный Бингли легко отвел взгляд от Элизабет и ее непотребного вида для леди; он счел, что ее беспокойство о сестре мило и трогательно, и стоит того, чтобы не думать о внешнем виде. Сам, вероятно, очень жалел, что также не мог перечеркнуть воспитание и правила и пуститься защищать милую Джейн. В отличие от его друга мистера Дарси, который удачно скрыл за недоумением и будто бы равнодушием кое-что неприемлемое для благородного господина. У него, как говорят простолюдины, встал… Это было настолько неожиданно и несуразно, что он был даже благодарен милой Лиззи, когда она целенаправленно избегала его общества. Ведь, в тот миг, когда девушка заглянула в бильярдную, где он один проводил время, все повторилось. Всего лишь пару секунд замешательства от мощной реакции организма, который вдруг видел в Лиззи то, что не видел до нее во многих благородных леди — куда более достойных хотя бы семейным положением. Это не впервые с ним за почти тридцать лет холостяцкой жизни, и как носитель фамилии Дарси, он обучался разным наукам. Однако это было из той серии, где Уикхем давно его переплюнул. Фицуильяму Дарси не полагалось ходить, как многие его товарищи по учебе, по кабакам и сомнительным заведением в поисках мимолетных увлечений, и, скажем прямо, будущих проблем в виде незаконных связей и вероятных детей. Он знал, что за спиной над ним посмеиваются более «увлеченные и опытные» — имеет столько возможностей, а до сих пор хранит верность выбранной ему в супруги болезненной дочери леди Кэтрин де Бёр… Как бы не так. Дарси готов был выполнить свой долг — и как сына, и как джентльмена. Но после встречи с Элизабет все изменилось. Он думал, что говорит как есть при первой встрече с сестрами Беннет, не выделяя Элизабет какой-то должной миловидностью, лишь поддержав выбор Бингли с Джейн Беннет — с виду самой приличной девицей из той семьи. В ту первую роковую встречу он и сам не понял как Элизабет, будто вовсе не обидевшись на его пренебрежительное слово, вполне живо насмехалась над ним, обсуждая с подругами его, надо сказать, не очень достойное поведение. Как сказать, что он был разочарован с первых же шагов этим вечером, вступая в то сомнительное для его положения собрание. Ему было вовсе не место там, но лишь потому, что все смотрели на него как на мешок денег, о чем громко судачила та же миссис Беннет. Дать ей ухватиться за себя, если бы он соизволил дольше положенного поговорить с ее дочерью? Да и помня все еще, что скован обещанием отца женить на нем кузину, Дарси думал, что выполнял свой долг чести, гордо неся имя семьи, где на его попечении судьба младшей сестры. И все это будто напрасно. Вспоминая те мгновения, Фицуильям понимал и другое — это не проходит. И ему совсем не достаточно того, что говорил пастор при их с Лиззи бракосочетании — близость с женой лишь ради зачатия детей. В первую брачную ночь он сделал все как положено, они не снимали рубашек и, можно сказать, действовали наощупь в полной темноте. Элизабет терпеливо и с неким любопытством принимала его горячую плоть в себе. А он старался. Очень старался не выпустить на волю того, кто давно прятался под личиной благородного джентльмена. Кто появился лишь с улыбкой этих озорных, умных глаз милой Лиззи. Каких-то несколько недель проведенных в Пемберли как молодожены, по утрам и в течении дня все также чинно ведя себя, он не мог не кидать нежных взглядов на супругу. И мечтать о том, о чем человеку в его положении нельзя. Он должен уважать и ценить свою жену, трепетно заботиться и одарять вниманием, проявлять живой интерес к ее занятиям, и доставлять ей радость комплиментами. Так должно мужу. Но с каким же нетерпением Дарси ждал ночи, когда они ложились в постель и он мог касаться тела любимой, мог то, что ни в коем случае нельзя позволить при свете дня. И это так огорчало! В нем поселился демон, не иначе, и если бы Дарси был более глуп, пошел бы на исповедь, чтобы услышать как его отчитает какой-нибудь пастор, настоятельно велит тысячу раз прочесть очищающие от похоти и скверны молитвы, и быть, как и положено, лицом дома Дарси. Однако этим лицом стала теперь и дражайшая Элизабет. Фицуильям жалел, что ни отец, ни мать не увидели ее улыбку, не ощутили остроту ума и ее тонкие колкости таким надменным личностям как их сын и его не всегда приятное окружение. Теперь не только холодный взгляд Дарси и теплый невинной Джорджианы был лицом семьи. Теперь это и прекрасное лицо его любимой жены. Он был счастлив и не мог выразить это словами, но как отметила его сестра, сказав однажды: — Дорогой брат, за тебя говорят твои глаза. Они никогда так не сияли! Это правда. Он думал, что будет несчастен, делая предложение в первый раз и получив шокирующий отказ, еще и с упреком о недостойном поведении. И как совершенно поменялось все его мнение, стоило ему заново увидеть и узнать милую Лиззи. Она открыла ему не только мир, где он мог быть счастливым вопреки устоям, разорвав ненужную ему договоренность отцом о женитьбе с другой. Как не ужасно, он отчасти теперь понимал какие демоны владели Уикхемом в его бесчестных поступках. Но если у Уикхема главенствовало состояние особы, либо распущенность девушки, у Дарси была лишь одна Лиззи. Возвращаясь в Пемберли, уже две недели не видя жену, Дарси старался настроить себя и эмоции на ночь, надеясь, что и сейчас сдержится. Как полагается джентльмену… Морозные дни февраля несли в себе ветра, дующие с моря и будто доходящие даже до его земли. Сердце неровно застучало от вида встречающей его жены на лестнице имения. Он соскочил с коня, которого тут же увел слуга. Устремившись к супруге, Дарси ухватил ее руки без необходимых сейчас перчаток. — Ветрено, ты можешь простудится, дорогая Элизабет. — Ветер теплый. И он привел мне тебя, — улыбнулась молодая супруга, стоя в новом пальто, одним из его подарков. Как не вовремя. Ночь еще не близко, а у него уже от вида жены в прелестном платье и пальто, от ее кудрей, показывающихся из-под наспех надетой шляпки, и озорства какого-то только им понимаемого чувства, проснулся самый сейчас непослушный орган… Дарси не подал виду, что с ним что-то не так. Но смотреть иначе чем с нежностью на жену уже был не в силах. Взяв ее руко под локоть, супруг повел жену в дом, где слуги тут же приняли их верхнюю одежду. Он распорядился хорошо топить камины и даже его обширное поместье не казалось холодным как раньше. — Ты как раз к обеду, через час все будет готово. — Элизабет усмехнулась и перевела блестящий взгляд на супруга. — Дорогой, думаю, тебе следует переодеться. — Да, пожалуй. Он не хотел расставаться с ней ни на миг, но ночь еще так не близко. Они пошли в направлении главной лестницы, поднимаясь на этаж с их спальней. Элизабет лишь оказавшись без свидетелей сказала: — Только… Я отпустила слуг, в имении лишь несколько человек внизу на кухне и конюшне. Потому, если хочешь, дорогой Фицуильям, я могла бы помочь тебе переодеться… Дарси затаил дыхание, пытаясь понять не очередная ли это шутка жены. Они шли по коридорам с коврами, вазами, картинами, мимо семейных портретов и места, где скоро будет портрет его любимой. Направляясь к спальне, он понимал, что может неугомонные желания грешного тела выдает за действительность. Лишь загадочный блеск умных глаз его прекрасной Лиззи показал ему то, что с ней тоже не все в порядке. Может ли он надеяться, что ее беспокойство сродни его, как полу-прерванный поцелуй? — Я неправильно поняла твое письмо, когда ты приедешь… И потому отпустила слуг раньше. Сегодня ярмарка в ближайшей деревне, день замечательный. Милую Джорджиану я тоже отослала с миссис Рейнольдс, чтобы они насладились праздником на площади, пока погода хорошая. Джорджиана огорчится моей ошибке, что не смогла достойно встретить тебя… — вдруг начала Лиззи. Она смущена, изящные брови двигаются к переносице, но этот румянец на ее щеках. Ах, плутовка! Хочет скрыть за ложью правду. Значит, на верхнем этаже, где их спальня — совершенно никого. Элизабет смотрит ему в глаза, но говорит почти приглушенно, таинственно: — Я могу позвать кого-нибудь, чтобы помогли тебе, если ты… Коварная, хитрая и такая соблазнительная Элизабет! Дарси понял, что сдерживаться не сможет, как только за ними закроется дверь спальни. И рука жены на его локте вдруг как-то неуверенно дрогнула, только они подошли к комнате. Он повернулся к любимой и понял ее как никто. Умная и дорогая Лиззи не могла как леди из благородной семьи делать недостойные предложения прямо. Она дала ему выбор и только он сейчас решает вести себя чинно, как и положено или же… сделать то, что так давно хотел. Дверь спальни за ними закрылась и Дарси на мгновение замер, держа пальцами ее тонкое запястье. — Если я переступлю то, что тебе не по нраву, милая Элизабет, останови меня любым способом. — Он жарко взглянул на жену, давая ей шанс сейчас же сбежать, пока он еще в силах сохранять в грешном теле низменные порывы. — Мой дорогой мистер Дарси, — улыбнулась Лиззи, шагнув к нему такая смелая и одновременно чистая в своих стремлениях. — Я тосковала по тебе. Ни одно занятие, даже беседы с милой Джорджианой, не приносили мне прежнего удовольствия. Но более этого, я хочу видеть тебя счастливым… Дарси поспешно наклоняется, целуя жену, касаясь ее шеи, волос и жалея, что его руки сейчас слишком холодные и могут принести ей дискомфорт. Однако сил скрывать страстный, голодный порыв, который преследовал его так долго, уже не осталось. Даже после свадьбы он не смог переступить черту воспитания, чтобы не опорочить ни Лиззи своими желаниями, ни себя самого. Ему претила сама мысль, что она могла подумать о нем, о его развратных желаниях, едва скрывая от себя, что ему недостаточно того, что он мог нащупать под ее ночной рубашкой. Он хотел видеть ее — всю… Но такое джентльменам не полагается. Дарси тщетно пытался заменить грешные желания чуткой и заботливой любовью к супруге, как должно верующему и честному человеку. Не выходило. Возможно, с того самого собрания, где она отказала ему в танце, хотя он уже разглядел ее и даже не подозревая в себе такое — желал. Сколько сил потом пришлось приложить, чтобы милая Элизабет не усомнилась в его благородстве ни на миг. И сколько радости дарили ее умные глаза… Он замедлился, прислонив своим телом жену к стене рядом с дверью и закрыв глаза от того, что насильно останавливал себя, уравнивая дыхание от поспешного поцелуя, с трудом повторил: — Прости мое недостойное поведение. Все эти дни я старался быстрее закончить дела, чтобы снова увидеть тебя, и… — Мой мистер Дарси, — ладони Элизабет коснулись его щек, обнаружив приятный холод немного замерзших пальцев, и он будто проснулся, глядя на порозовевшее и довольное лицо милой Лиззи. — У нас не так много времени пока все вернуться. Я хочу лишь увидеть, как ты хотел видеть меня… И если тебе что-то покажется во мне недостойным и если веду себя неподобающе — просто прекрати все это. Я хочу всего лишь видеть тебя счастливым во всех гранях, потому что люблю и… Лиззи совершенно несвойственно недоговаривать. Она сказала без того много, чтобы отдать ему право решить, что для него дороже и ценнее: любовь к ней — разная любовь к ней; либо воспитание и благородство, коим полагается быть истинному джентльмену, какими бы страстями его не одолевали греховные мысли. Он чуть улыбнулся Элизабет, ведь с тех пор как полюбил ее, для него прежние ценности стали не такими яркими, все затмевали сияющие озорные глаза любезной подруги. Он делает то, что не позволял себе, но всегда очень хотел — ощутить приятную тяжесть возлюбленной, губы вновь встречаются в поцелуе, отринув рамки, просто позволяя себе любить как хочет, как жаждет тело и одурманенный страстью разум. Руки стискивают талию жены, приподнимая ее над полом, так что Лиззи сразу обхватывает его шею. Дарси медлит мгновение и ладони скользят по шелку зимнего наряда, сминая ткань и поддерживая свою леди совсем неприлично. Но не сейчас. Он ловит ее удивление и вслед за этим очередную улыбку — Лиззи дает понять, что одобряет его действия, когда его рука неприлично вжимается через ткани наряда в ягодицы супруги. Но это лишь начало, это самая невинность того, что хотел Дарси. Более всего он хотел коснуться обнаженной кожи супруги, ощутить всю прелесть ее бархатистости и мягкости, вкусить тот самый запретный плод. О, здесь, при свете дня, в их спальне не будет места библейским уставам супружества, ведь муж и жена открывали для себя новую любовь, которая согреет в эти зимние дни и дальнейшие годы счастливого брака. — Уилл, — шепчет Элизабет, как только понимает, что рука мужа нескромно задрала подол платья, приподнимая ее ноги себе на талию, скользя по чулкам и между нижними юбками ищет просвет обнаженной кожи. В доме Дарси соблюдали негласное правило — имена не сокращать, уподобляясь простолюдинам. Это уже в его крови, он не простил бы никому. Только не ей. Дарси и сам не решался назвать любимую сокращенным «Лиззи», как называли ее домашние. Это что-то сокровенное, интимное, даже лишь только из его уст. Он мог думать прежде, называя ее так ласково только в своих мыслях, и совсем не ставя рамки, как с его именем, упрощая до чего-то милого. Здесь и сейчас его супруга снова показала, что можно идти дальше. Для всех и каждого он будет благородным сыном мистера Дарси, названного при рождении Фицуильямом. Для нее он будет супругом, Дарси, Фицуильямом, Уиллом. И всем, как бы она не назвала… — Лиззи, — решается произнести Дарси, понимая, что внутренние оковы и границы рушатся, как и его чистые намерения к единственной и любимой женщине. Она снова очень тонко обходит грани, где бы более глупый человек подумал о ее развратности и распущенности. Напротив, милая Лиззи дает ему понять своим кратким обращением, что рисковать и пробовать надо сейчас. Или закрыть этот вопрос навсегда. Он держит ее прислоненной к стене, на весу, ее ноги пока неумело и несколько неуюлюже цепляются за его поясницу; Дарси уже не скрывает то, что его похоть рвется наружу вместе с возбужденным членом. И как же радостно, что умная жена идет ему навстречу и даже указывает путь, что для их любви нет границ, они лишь в голове и моральных указках пасторского слова, где едва ли возможна такая горячая любовь как у Дарси и Элизабет. Восхищение перемешивается со вздохом, когда рука, скользящая по сцепившимся на его пояснице ножкам и чулкам жены, достигает обнаженного бедра и сомкнув губами ее рот, он умудряется держать ее одной рукой на весу, впиваясь пальцами в теплые ягодицы, и второй рукой спешно расстегивать пуговички на увеличившейся ширинке брюк. Вопреки его страхам, Лиззи не пугается что при свете дня, в таком непривычном положении — стоя, а она и вовсе на весу, в верхней одежде, Дарси входит в нее, понимая еще кое-что. Она там влажная, при всей узкости ее лона, член входит почти без проблем, скользя по ее сокам и делая процесс более захватывающим дух, ощущая тесные стенки ее естества и сладкое трение органа, входящего почти целиком. Лиззи тихо ахает, держась за его шею и не в силах скрыть приятное удивление от первого, второго и последующих сначала робких, а потом и более требовательных толчков в ней. Щеки жены обволакивает томный румянец, Дарси ощущает приятное тепло от ее сдержанного дыхания — ее рот так близко. Они оба пока не смогли перейти грань тишины, даже зная, что именно сейчас никто их не услышит и не увидит, и никто — Лиззи постаралась — им не помешает. Они проложили новое начало их отношениям, где телесная страсть тесно переплелась с более высокими чувствами как симпатия, искренность, чистота побуждений. И любовь. Любовь, которая приемлет в супруге все стороны ее личности — от острого язычка до спелых грудей, которые Дарси до того трогал лишь через сорочку, а после такой встречи Элизабет, расслабился в том, что оба до сих пор не знали как преодолеть. Благородство и страсть смешать в одном флаконе, и нисколько не унизить, а возвысить любимого человека своими тайными и не всегда одобренными церковью желаниями.

💗💑💗

— Дорогой брат! Милая Элизабет! — прелестная Джорджиана с румяными от мороза щеками впорхнула в гостиную, в которой расположились недавно отобедавшие супруги в заметно приподнятом настроении. Они сидели на одном диване у камина и Лиззи читала, пока Дарси старался не слишком открыто глазеть на супругу, сделавшую его по новому счастливым. Сияние ее глаз и кроткая, но совсем не по характеру, улыбка на губах, говорила больше, чем могли бы слова в их случае. Они молча переживали произошедшее, оба с легкостью разрушили очередную стену между возлюбленными, и покой, в котором пребывал Дарси был сравним с негой познавшего мир мудреца. На лавры мудреца он вовсе не покушался, но знать то, что они с дражайшей Лиззи видят и чувствуют мир одинаково — это ли не счастье? Джорджиана еще долго расспрашивала брата о поездке, о том, получал ли ее письма, в которых она неизменно нахваливала Лиззи как хозяйку Пемберли и хорошую во всех отношениях подругу. Потом и с помощью Элизабет и ее точных вопросов девушка с удовольствием поделилась тем как провела время на деревенской ярмарке заняв время почти до самого ужина. — Как жаль, милая Элизабет, что ты не пошла с нами. — В очередной раз посетовала сестра Дарси. — Твои срочные дела закончены? — Да, Джорджиана, благодарю, — ресницы Элизабет на миг дрогнули от скрытой смешинки. — Я успела все, что задумала. Дарси, преисполненный восхищения своей молодой супругой, с нарастающей радостью открывал в себе и в Лиззи то, что будут знать лишь они двое, то, что скрепляет не меньше брачных клятв и слов чести, то, что останется между ними, пока они с той же страстью первооткрывателя смотрят друг на друга и пока мысленно готовятся к ночи, где уже не будет навязанных обществом условностей и рамок. Им нужно закрепить результат, а потом и вовсе искать мгновения наедине в самое разное и не всегда уместное и благопристойное для таких занятий время.