[Non]consent

[Джон Мактавиш] Первое, что я слышу, — это как в моей голове кто-то с энтузиазмом забивает сваи. Бам. Бам. Бам. Каждый удар отдается ноющим чувством в зубах. — Бля-я-ядь, — стонать больно, дышать больно, даже веки поднимать больно. Вчерашний скотч передает пламенный привет. Мактавиш, ну ты и скотина, сколько можно наступать на те же грабли? Я разлепляю глаза и уставляюсь в потолок. Родной, белый, стоит на месте, никуда не плывет. Значит, до дома я как-то добрался. Уже победа. Пытаюсь перевернуться на бок — и вот тут меня прошибает. Острая, раскалённая боль взрывается где-то глубоко в пояснице и стремительно скатывается вниз, простреливая всё тело до кончиков пальцев ног. Я выгибаюсь дугой, шиплю сквозь зубы и выдаю длинную, грязную тираду на гэльском — моя бабуля бы в гробу перевернулась, если б услышала это безобразие. Я морщусь, сажусь осторожно — и тут же шиплю, потому что задница отвечает новой вспышкой непривычной, незнакомой боли, как будто ее хорошенько отдраили наждачкой прямо изнутри. Оглядываюсь. Трусов на мне нет — они валяются у двери, смятые в комок вместе с джинсами. Простыня… блядь. Простыня выглядит как место преступления — в характерных таких подсохших белесых разводах, которые ни с чем не перепутаешь, даже если очень захочешь. На внутренней стороне бедер неприятное стянутое ощущение. Следы… спермы? И кровь. Немного. Но вполне достаточно, чтобы мозг перестал притворяться идиотом. — Еба-а-ать… — выдыхаю в пустую комнату. Сердце делает какой-то странный кульбит. Так. Спокойно, Джонни. Дышим. Давай по порядку. Вчера был бар. Это я помню чётко. Мы сидели всей командой — Прайс, Газ, я и… Саймон. От одного этого имени внутри что-то сжимается — сладко, больно, как будто кто-то нежно, но сильно стиснул сердце в кулаке. Без брони, без формы, без оружия — просто огромный, молчаливый мужик в чёрной толстовке и этой своей проклятой маске, которая скрывает всё, кроме глаз. А глаза… блядь, эти глаза. Они всегда смотрят так, будто видят тебя насквозь, и при этом остаются абсолютно непроницаемыми. Я сидел прямо напротив него и глушил вискарь один за другим. Не потому что собирался напиться, а потому что каждый раз, когда он оказывается так близко — у меня внутри всё коротит. Я просто хотел расслабиться, ясно? Хотел хоть на пару часов выключить эту постоянную, тянущую тоску. Хотел перестать замечать каждое его движение: как пальцы в перчатках держат бутылку, как оттягивают балаклаву, чтобы подсунуть под нее горлышко, не засветив, сука, ни дюйма лица. Я всего лишь хотел на одну ночь притвориться, что я не схожу с ума по своему лейтенанту. Блестящий план, Джон. Помню, как Гоуст вел меня к машине. Я почти висел на нём, а он даже не пошатнулся. Потому что Гоуст никогда не пьёт — святой человек с адской биографией, который держит себя в руках даже тогда, когда все остальные уже валяются под столом. Помню, как я неловко залезал в его здоровенный внедорожник, цепляясь за всё подряд, и как он придерживал меня за локоть — спокойно, без единого слова. Помню… О, господи… Кажется, я там подкатывал. Смутный обрывок памяти: моя рука лежит у него на колене. Тепло просачивается сквозь плотную ткань штанов прямо мне в ладонь, и я на секунду замираю, боясь — и мечтая, — что сейчас обожгусь. Но не убираю руку. И он… он не отталкивает. Не дёргается. Не говорит ни слова. Меня накрывает волной стыда такой силы, что хочется снова лечь и притвориться мёртвым. Черт бы тебя побрал, Мактавиш. Напился, как тупой пацан, и полез к объекту своего тайного, больного, невыносимого обожания. А это тебе не какой-нибудь симпатичный бармен с милой улыбкой. Это лейтенант Саймон Райли — самая ледяная, самая неприступная ледышка во всей британской армии. Человек, от одного взгляда которого у половины базы поджимаются яйца. Человек, который одним молчанием может заставить тебя почувствовать себя идиотом. Повезло, что не получил в челюсть за такие вольности. И тут мысль, как молотком по темечку. А может… получил. Только… не туда. Я сижу, уставившись в стену, и в голове гулким эхом стучит: Саймон трахнул меня. … Слова отскакивают от стенок черепа, не находя для себя местечка. Я… в полном ахуе, наверно. Потому что это не укладывается. Ни в моей голове, ни в моей жизни. Я столько раз представлял это. Тысячу раз. В темноте, когда все спят, а я лежу и не могу выключить эти долбаные мысли. Закрываю веки — и сразу проваливаюсь в него. В картинку, которую рисовал так часто, что затер пальцами до дыр. Он надо мной. Нависает, заполняет собой весь обзор, весь мир. Его руки — тяжелые, горячие — прижимают мои запястья к матрасу. Я не могу вырваться. Я не хочу вырываться. Маска чуть задирается, открывая только подбородок и губы — и я наконец узнаю, какие они на вкус. Джонни. Его голос. Не тот, каким он отдает приказы на миссиях — стальной, рубленый, без единой лишней эмоции. Другой. Низкий, хриплый, будто сонный, будто он только для меня его достает из самого нутра, из-под всех слоев брони и тишины. Не «сержант». Не «Мактавиш». Джонни. Я мог бы пересказать эту фантазию покадрово. Каждое движение. Каждое слово. Каждое касание губ — сначала к шее, потом к ключице, потом ниже, туда, где сердце бьется так громко, что он наверняка слышит. Я думал об этом так долго, что мечта стала тяжелее реальности. Осязаемее. Правдивее. Мечтал. Боялся. Ненавидел себя за всю эту несбыточную хрень. И всё равно возвращался к ней снова и снова, потому что это единственное место, где он мог быть моим. А теперь… кажется, это случилось. Самое важное. Самое страшное. Самое желанное событие в моей ебучей личной жизни. Саймон. Мой невозможный, недосягаемый, ледяной Саймон — был внутри меня. А я… я нихера не помню. Ни одного движения. Ни одного взгляда из-под этой чёртовой маски. Ни одного звука — ни его рыка, ни моего стона. Ни одного… поцелуя. Господи, поцелуя. Он звал меня «Джонни»? Смотрел в глаза? Дышал в шею? Ничего. Только боль в заднице и следы на простыне. Охуенно. Просто охуенно. Как можно было упустить это? Событие века. Первый раз. С ним. Джонни Мактавиш наконец-то дождался своего лейтенанта, и в этот момент был в такое говно, что стер файлы из памяти. Ну не дебил ли? От этой мысли внутри что-то гадко, тоскливо сжимается. Я сползаю с кровати, шипя от боли. Черт, ну и ну. Сегодня я официально столетний ветеран, переживший три войны и одну особо неудачную ночь. Ковыляю к ванной, держась за стену, как будто она обязана разделить со мной ответственность за принятые вчера решения. Почему, блядь, так больно? Нет, я, конечно, догадывался, что у Саймона там не сувенирный вариант. С его-то габаритами. И умудриться, черт возьми, не запомнить такое — это вообще отдельный уровень идиотизма. Но я почему-то рассчитывал, что… не знаю… Будет понежнее? Впрочем, откуда мне знать, как должно быть? У меня никогда не было секса с мужиками. Мои одинокие эксперименты с мыслью «а вдруг» — глупая, наивная надежда, что Гоуст когда-нибудь посмотрит на меня не как на подчиненного, не как на сослуживца — опытом, конечно, не считаются. Так что, может, всё именно так и бывает в реальности: больно, резко, без кинематографической нежности. Может, это и есть взрослая версия моих дурацких мечтаний. В душе становится полегче. Горячая вода бьёт по спине, по плечам. Я опираюсь ладонями о кафель, стою, дышу. Трогаю себя осторожно сзади — больно, сука. Кажется, опухло. Видимо, в ближайшее время повторить этот опыт не выйдет. Саймон трахнул меня. Я выдыхаю короткий, истеричный смешок — он выходит хриплым, как будто горло пережали. Не верится, блядь. Совсем не верится. Я всегда видел в нём образцовый учебник по маскулинности: ледяной, прямой, как штык, стопроцентный натурал-альфач, который скорее пристрелит за косой взгляд, чем позволит себе… это. Хотя, черт возьми, я и про себя был уверен, что натурален, как горный ручей. Пока этот самый ебучий альфач не вломился ко мне в башку. Не постучался, не попросил разрешения — просто вышиб дверь ногой и поселился там навсегда, на правах хозяина. Занял каждый тёмный угол, каждую бессонную ночь, каждую секунду, когда я оставался один. Три месяца я отрицал, что это не просто уважение к старшему, не просто восхищение напарником. Три месяца я врал себе, что это просто адреналин, просто братство по оружию. Просто всё что угодно, только не это. А потом сломался. И вот уже три месяца я варюсь в этом аду, в невыносимом, жгучем, постоянном желании быть прижатым к стене его огромной тушей, абсолютно уверенный, что так все и останется — тихим, жалким помешательством. Что максимум, на что я могу рассчитывать — это одинокая дрочка с мыслями о нем. Потому что Саймон Райли не из тех, кто отвечает на такие вещи. Он вообще не из тех, кто отвечает. На мои трусливые, замаскированные под дурацкие шутки подкаты он не реагировал. А на что-то большее у меня яиц не хватало. Слишком много было поставлено на карту — служба, уважение, наша хрупкая дружба. Один неверный шаг — и всё разлетится к хуям. И вот мы здесь. Так что же случилось вчера? Я напился и… что, предложил? Сказал что-то? Он просто не смог устоять перед таким соблазнительным, пьяным в стельку сержантом? Я вылезаю из душа, заворачиваюсь в полотенце, делаю себе крепкий кофе. Руки всё ещё чуть дрожат. Выхожу на балкон босиком и закуриваю, опираясь на перила. Утренний воздух свежий, чуть влажный после ночного дождя, солнце уже высоко и светит так ярко, что глаза режет. У соседнего подъезда целуется потрёпанная парочка — он в мятой футболке, она в его куртке и с взлохмаченными волосами. Оба выглядят так, будто ночь была длинной и стоила того. Два пенсионера выгуливают двух одинаковых лабрадоров — собаки тянут поводки, старики переругиваются, но улыбаются. Чудесный денёк, правда. Тёплый, ясный. Идеальный, чтобы выйти куда-нибудь, пройтись по набережной, взять кофе навынос, спорить о какой-нибудь ерунде. Особенно если есть с кем. Он что, правда хочет меня? Но почему тогда он ушёл? Почему не остался? Просто трахнул и свалил. Обидно? Ну, есть немного. Ладно, больше чем немного. Я мог бы сварить ему кофе утром. Ну, чай. Этот чертов бриташка наверняка предпочитает чай, с молоком, два куска сахара, как положено. Мы могли бы посидеть на кухне, поболтать… …повторить? Я фыркаю. «Поболтать» с Саймоном Райли, серьезно? Он изъясняется только приказами, докладами и этим своим убийственным молчанием. Даже на наших попойках, когда весь отряд расслабляется и травит байки, он сидит в углу, цедит свою безалкогольную бурду, изредка задирая маску ровно настолько, чтобы сделать глоток, и смотрит на всех, как на подопытных кроликов. Вот поэтому он и ушел, Мактавиш. Испугался, что ты прилипнешь. Будешь строить планы, вить гнездо, смотреть щенячьими глазами и ждать продолжения банкета. Райли явно не из тех, кто ищет… Что? Отношения? Счастье? Спокойную старость с одним сержантом на двоих? Я даже мысленно не могу договорить эту фразу. Слишком громко. Слишком страшно. Слишком похоже на то, чего я хочу — и чего у меня никогда не будет. Может, это вообще для него ничего не значило. Я полез — а он просто подумал «почему бы и нет». От этой мысли внутри оседает что-то тяжелое и горькое. Разливается по груди медленно, въедается в ребра, и я физически чувствую, как оно там пульсирует — тупая, ноющая боль, почти такая же, как в заднице. Я не хочу быть «почему бы и нет». Я хочу быть… ну, хоть кем-то. Хоть чуть-чуть важным. — Не ожидал от тебя такого, Джонни, — усмехаюсь я тихо. Раздвинул ноги перед человеком, по которому сходишь с ума, по пьяни, как дешевая шлюха с вокзала. Молодец. Очень достойно. Я, конечно, знаю, что способен на разную хрень, когда во мне плещется полбутылки скотча. Но чтобы вот так… без тормозов, без остатка, без единой, блядь, зацепки за самоуважение? И что теперь? Завтра на базу. Я увижу его. Он увидит меня. Захочет ли говорить? Или просто пройдет мимо, кивнет сухо, как всегда, и сделает вид, что между нами ничего не было? Замнет. Как неловкую оплошность. Как случайный выстрел на учениях, который никого не задел, так, царапнул по броне, бывает. Переступаю с одной ноги на другую — и снова пронзает резкая боль. Жестковат он в постели, что и говорить. Как и во всем. Саймон Гребаная Ледяная Скала Райли. А ты чего ждал, Джонни? Нежностей? Шелкового белья и лепестков роз? Чтобы он прижимал тебя к груди и шептал на ухо всякую сладкую чушь? От человека, который… Который что? Я ведь даже не знаю, какой он. Не знаю, что у него внутри. Я видел его злым, сосредоточенным, смертельно уставшим. Видел, как он срывает маску в медблоке, чтобы ему зашили скулу, и отворачивается от чужих взглядов. Но не видел его. Не по-настоящему. Откуда же мне знать, какой он в постели? Может, всегда такой. Может, только со мной. Интересно, мне понравилось? Разве может не понравиться секс с человеком, в которого ты влюблен до безумия, до дрожи в коленях, до того, что сердце пропускает удары, когда он просто входит в комнату? Даже если это больно? Даже если ты ничего не помнишь? Даже если утром ты просыпаешься один, с чужой спермой между ног и синяками на бедрах, и единственное, что у тебя остается — это вопрос без ответа? Это же не могло быть… НЕТ. Захлопнись, Мактавиш. Захлопнись, блядь, прямо сейчас. Первый раз. Большой хер. Грубый мужик, который не умеет быть мягким, потому что его никто никогда не учил. Всё логично. Да? ДА? Ты же хотел этого, блядь, Джон! Конечно, хотел. Я влюблен в него по уши. По самый край, за которым уже ничего нет, кроме него. Он — мой лейтенант. Моя тень на заданиях. Мой гребаный герой, который вытаскивал меня из-под огня, прикрывал спину, не спал ночами, планируя операции, и никогда, ни разу не дал повода усомниться. Он не мог сделать со мной что-то плохое. Не мог. Не мог. Я зажмуриваюсь так сильно, что под веками взрываются оранжевые звезды. Пытаюсь выудить из памяти хоть что-то. Хоть один кадр, один звук, одно движение. Хоть что-нибудь. Но там — темнота. Глубокая, вязкая, абсолютная. Провал. Пустота. Я силюсь, скребу эту черную стену ногтями, как безумный, но она не поддается. Там нет ничего. Я ничего не оставил себе. Я бешусь. Как можно было так упороться, чтобы забыть?! Ты ждал этого, блять, полгода, Мактавиш! Полгода облизывался на него, жрал взглядом, давился слюной, дрочил в душе с мыслью о его руках на своем теле. Хотел. Боялся. Надеялся. И вот тебе — подарок. Провал в памяти. Чистый лист. Амнезия за ебучий счет заведения. Затягиваюсь так глубоко, что легкие вспыхивают — сигарета прожигает путь до самого нутра, оставляя за собой пепел и пустоту. Хватит. Хватит строить догадки. Хватит перебирать обрывки, как бомж на помойке. Хватит, блядь, себя накручивать. Если между мной и Саймоном что-то было — я должен знать, что именно. Не додумывать. Не дорисовывать. Не примерять на эту пустоту свои шестимесячные мечты, как платье не по размеру. Я не могу просто сделать вид. Сказать себе «бывает» и пойти чистить зубы. Это слишком важно. Это… Блядь, это же он. Нужно поговорить — как нормальные взрослые люди. Спросить у него, узнать. Что это было? Что это значит — для него? Если значит хоть что-нибудь. Если я значу хоть что-нибудь, кроме напарника, который прикроет спину, кроме «удобно, что ты всегда рядом, сержант». Даже если… если это было не то, о чем я мечтал… Мы разберемся. Мы во всем разберемся. Но жить с этой сраной дырой в голове, с этим черным провалом, куда рухнуло самое важное, что со мной случалось… Жить с этим я не могу.

***

На базу я приезжаю очень рано, ещё до того, как небо успевает посветлеть, со смутным планом выцепить Саймона до начала дня. Все во мне звенит тонкой, натянутой до предела струной. Паника и дурацкая, упрямая надежда сцепились намертво и тянут в разные стороны, разрывая грудь пополам. Надо это закончить. Разобраться. Разрубить этот узел, пока он не превратился в удавку. Я слоняюсь вокруг без дела. Ловлю взглядом каждый темный силуэт, ищу знакомую фигуру — слишком прямую, слишком большую, чтобы ее спутать. Чёрную маску среди серого бетона. Выкуриваю за утро три сигареты. Дым дерет горло, но руки все равно тянутся за следующей. Задница уже не горит огнем, как вчера. Осталось только тупая, ноющая тяжесть где-то глубоко внутри, которая напоминает, что все это было. Не сон, не фантазия, не одна из моих больных грез. До завтрака Саймон так и не появляется. Ладно. Если он не вышел ко мне — значит, выйдет к еде. В столовую он придет. Обязан прийти. Саймон Райли — машина. Машины не пропускают заправку. В столовой его нет. Есть Газ, который радостно хлопает меня по плечу, сияя, как новенький пенс. — Живой, Мактавиш? — лыбится он ехидно. Ждёт, гад, что я сейчас начну ныть про раскалывающуюся башку и клясться завязать с выпивкой. Чтобы потом великодушно напомнить: «А я предупреждал». Нихера, Гэррик. Не дождёшься. — Заебись, — ухмыляюсь я, делая вид, что у меня всё под контролем. — Как выходной? Твоя красотка тебя не заездила? Газ смеется, ковыряя вилкой в омлете. — Она потащила меня к родителям. Знакомить. Представляешь? Я присвистываю. — Ого. Это уже почти кольцо на пальце, дружище. И как? Прошел проверку? Он улыбается широко, так по-дурацки счастливо, что даже ответ не нужен. — Похоже на то. Мы думаем, когда у нее начнутся каникулы в универе, снять тут домик недалеко от базы. Попробуем пожить вместе. Кажется… кажется, она та самая, Джон. Я смотрю на него — почти светящегося изнутри — и чувствую, как во мне перемешиваются вещи, которые не должны существовать рядом. Радость за него — настоящая, теплая радость за друга. Кайл отличный мужик, он заслужил все это. Ту самую. Домик. Просыпаться вместе. Нормальную жизнь, где максимум драмы — это спор из-за того, чья очередь мыть посуду. Без масок, без крови, без черных дыр в памяти. Но под этой ровной поверхностью — какая-то липкая, тоскливая зависть, которую я тут же давлю каблуком. — Это реально круто, чувак, — киваю я. — Рад за вас. — А как вы с лейтенантом? — спрашивает он вдруг. Кофе встаёт колом. Не продохнуть, не проглотить — горячий, едкий ком застревает где-то посередине горла, и я давлюсь им, кашляю в кулак так, будто сейчас выхаркну лёгкие. Газ смотрит с лёгким недоумением. Как будто я споткнулся на ровном месте. Ты идиот, Джон. Он же не про то. Совсем, совсем не про то. Он про дорогу. Про машину. Про то, не заблевал ли я Саймону салон. Не про то, что было после порога. Не про сбитые, перепачканные простыни. Не про то, как сержант Мактавиш наконец-то, мать его, расстался с девственностью, которую берёг для кого-то особенного, — и единственное, что от этого осталось, это боль в заднице и сутки пустоты. — Нормально, — бурчу я, стараясь не отводить глаз. — Всё окей, Кайл. Довез в лучшем виде. Потом, правда, этот вид чуток подпортил. Я озираюсь, боясь, что пропустил его приход, но нет. Гоуста нет на завтраке. — Где он, кстати? — спрашиваю невзначай. — На диете сегодня? Газ пожимает плечами. — Видел его, когда приехал. Где-то на базе. Хочешь поздороваться? Хмыкаю пренебрежительно. Мол, с чего бы, Гэррик. Очень хочу. Очень. Так, что под рёбрами ноет. Тянет, давит, выкручивает позвонки по одному. Хочу увидеть — и боюсь увидеть. Завтрак тянется бесконечно. Я краем глаза сканирую дверь. Каждые тридцать секунд. Каждые пятнадцать. Каждые пять. Он не приходит. Я не вижу Саймона весь день. Говорю себе: это нормально. Он офицер. У него бумаги, брифинги, какая-нибудь секретная херня, о которой нам, сержантам, знать не положено. Мало ли. Но на тренировке он тоже не появляется — и это уже не «мало ли». Это системная ошибка. Сбой в расписании, которого не может быть, потому что Саймон Райли — это программа без багов. Он не пропускает занятия. Он не опаздывает. Он не исчезает. А сегодня — исчез. Его подменяет лейтенант из другого отряда. Он пытается изображать из себя жесткого ублюдка — но до Гоуста ему как отсюда до хренова Лох-Несса пешком. Я выполняю упражнения на автомате. Тело помнит, мозг выключен. А внутри — тикает. С каждой минутой тикает громче. Он прячется. Он точно прячется от меня. Эта мысль бьёт прямо в диафрагму, и я на секунду теряю дыхание посреди боя с тенью. Великий и ужасный Призрак, который не боится ни пуль, ни пыток, трусливо шкерится от своего сержанта. Чего ты боишься, Сай? Что я… что? Потребую объяснений? Полезу целоваться при всех? Устрою скандал? А может ты боишься не меня? А того, что сам почувствовал. Того, что эта ночь — случайная, пьяная, смазанная — зацепила что-то глубоко под броней, и теперь оно там застряло. И не встаёт на место, как сломанный затвор. Ни туда, ни обратно. К ужину, который Райли тоже пропускает, я уже уверен в этом на девяносто девять процентов, оставляя один на внезапное похищение инопланетянами. И это… это греет изнутри. Ведь если бы ему было плевать, он бы не бросил свои обязанности. Не переломал бы свой нормальный график. Он был бы здесь и смотрел на меня своим ледяным взглядом. Делал бы вид, что ничего не было. Что я ему не сдался — ни пьяный, ни трезвый, ни в каком виде. Но если он бегает — значит, его зацепило. Эта мысль — неправильная. Запретная. Слишком жирная, слишком сладкая для такого голодного, как я. Я должен выплюнуть её, растоптать, забыть. Но она уже под кожей. Значит, та ночь что-то значит. Я злюсь на себя. На эту дурацкую, щенячью, неистребимую надежду, которая, как заноза, — чем сильнее давишь, тем глубже входит. Впивается под ноготь, пускает корни, питается моей же кровью. Но под злостью — тепло. Тихое, упрямое, предательское тепло. Саймон Райли, который боится собственных чувств. Это я могу понять. Это я могу принять.

***

Вечером ноги сами несут меня в офицерский блок. За полгода службы я ни разу тут не был. Его комната — в самом конце, рядом с запасным выходом. Удобно, наверное. Легко сбежать, если вдруг припрет. Стучу в дверь — тишина. Я сажусь напротив, прямо на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Собираюсь ждать до победного, сколько потребуется. Устав молчит по поводу того, сколько можно сидеть под дверью своего лейтенанта, прежде чем это сочтут подозрительным. Я не уйду, Саймон. Ты же должен когда-нибудь прийти. Не может быть, чтобы ты вообще перестал существовать. Не может быть, чтобы ты списал меня вот так — молча, не глядя, не сказав ни слова. Я жду. Время тянется, как резина. Минуты плывут еле-еле, и я проваливаюсь в этот медленный, безнадежный поток мыслей. Уходи, идиот, он не хочет тебя видеть. Останься, он боится — значит, ему не всё равно. Ты выглядишь как побитая собака, вставай и вали. Гордость есть, Мактавиш? Нет, сиди. Сиди, сколько надо. Сиди, пока он не откроет эту чёртову дверь. Ругаю себя последними словами на двух языках за идиотизм. Хвалю за решимость. Снова ругаю. Снова хвалю. Так и сижу. В бесконечном, тоскливом маятнике между «уходи» и «останься». Гоуст появляется через сорок минут. Я уже не жду — я просто есть. Сросся с бетоном, пропитался холодом, растворился в тусклом жёлтом свете ламп. Превратился в часть этого коридора — в мебель, в пятно на стене, в несданный рапорт. А потом — шаги. Тяжёлые, чёткие. Ритм, который я узнаю из тысячи, из миллиона, из бесконечности других шагов. Который въелся в подкорку за полгода патрулей, зачисток и тихих вечеров в казарме, когда он проходит мимо, а я делаю вид, что не смотрю. Из-за поворота выныривает огромный чёрный силуэт. На секунду замирает — как зверь, который учуял ловушку. Я вижу, как меняется его поза: плечи напряженно поднимаются, спина деревенеет, пальцы в перчатках сжимаются в кулаки. Это едва заметно — но я смотрю всем нутром, слишком жадно, слишком отчаянно, чтобы не увидеть. Райли идёт ко мне — и с каждым шагом воздух тяжелеет, густеет, превращается в кисель, в смолу, в бетонную крошку, которой нужно как-то дышать. Я кожей ощущаю эту волну от него — холодную, почти осязаемую злость, смешанную со страхом. Он останавливается, смотрит сверху вниз. — Какого хера ты тут делаешь, Мактавиш? — голос из-за маски почти рычит. Ты правда не знаешь? Я медленно поднимаюсь. Спина затекла, ноги затекли, и задница снова напоминает о себе — резкой, неприятной вспышкой, от которой темнеет в глазах на миг. Я едва морщусь, но этого хватает, чтобы он заметил. Его взгляд дёргается. На миллиметр. На долю секунды. Туда, где болит. И сразу обратно. Я смотрю в эти провалы глаз за сраной балаклавой, которая прячет все, что я так хочу увидеть, пытаюсь понять, что в них. Не понимаю. — Нам нужно поговорить, Саймон. О том, что было… Я не успеваю договорить. Райли сокращает дистанцию в один рывок. Его рука в перчатке вцепляется мне в воротник, рванув вверх так, что я встаю на цыпочки. — Заткнись, — шипит он мне в самое лицо. — Не. Здесь. Он прикладывает ключ-карту, дергает дверь и буквально вталкивает меня в темноту своей комнаты, заходя следом. Щелчок замка в тишине звучит как выстрел. Дверь захлопывается за нами, и комната проваливается во мрак. Только бледный прямоугольник окна смутно вырезает из черноты его силуэт. Белая челюсть черепа светится призрачно, плывёт в темноте отдельно от тела, а глаза — две бездны, в которые я сейчас рухну. Я открываю рот, чтобы сказать… да хрен его знает, что сказать. С чего вообще начинают такие разговоры? Привет, я ничего не помню, но, кажется, ты был во мне. Нет. Не так. Извини, что я напился в хлам и не запомнил, как ты меня трахал. Тоже не то. Кто мы теперь друг другу, Саймон? Бред. Полный, конченый бред. Он опережает меня. — Что, сержант, — тихий, шипящий голос режет темноту, как нож, — не хватило? Пришёл за добавкой? Я замираю. Словно в лицо плеснули ледяной водой — обжигающе, отрезвляюще, до крика, застрявшего в горле. Я ждал чего угодно: неловкости, молчания, даже попытки сделать вид, что ничего не было. Но не этого. Не этой концентрированной, бьющей наотмашь злости. Она висит в воздухе между нами — густая, липкая, её можно пить, ей можно давиться. — Нет, я… — язык путается, прилипает к нёбу, слова рассыпаются в пепел, не долетев до губ. — Я просто хотел… — Я знаю, чего ты хотел, Мактавиш! — он наступает на меня, вмиг сокращая пространство, лишая меня кислорода. — Не надо корчить из себя невинность. Весь вечер на меня вешался, лип, как сука в течке. Глаза эти свои сопливые пялил… Трогал меня. Что, теперь протрезвел и передумал? Побежишь жаловаться? Что? Что?! Внутри — медленный, тяжёлый обвал. Вот чего он боится. Он думает, что я пришёл угрожать. Что я собираюсь прикрыться уставом. Что я могу уничтожить его одним рапортом — стереть в порошок, размазать по бумаге, превратить лейтенанта Райли в номер личного дела с пометкой «трибунал». Что подобравшись так близко, я всажу ему в спину нож. Господи, Сай… неужели ты думаешь, что я на такое способен? Неужели ты совсем меня не знаешь? — Нет, Саймон, нет! — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. Я делаю шаг к нему, прямо под удар. Подставляюсь под его кулаки, под его ярость, под весь этот ледяной, колючий страх, которым от него разит за версту. Горло перехватывает спазмом, но слова уже рвутся наружу — те самые, что я три месяца хоронил в самой темной камере своего сердца. Закопал, завалил камнями, залил бетоном. А они проросли сквозь всё. — Я никому ничего не скажу. Я никогда… я бы в жизни этого не сделал, — голос срывается, но я давлю, толкаю дальше. — Клянусь. Я… ты прав. Я действительно этого хотел. Очень давно. Признание выходит удивительно легко. Три месяца я хранил его под замком — выдирал когтями, затыкал рот, душил подушкой по ночам. Три месяца боялся собственных мыслей до судорог, а сейчас — сказал. И не рассыпался. Понял, что если я не скажу сейчас — потеряю даже призрачный, смехотворный шанс на… на что? На него? На нас? На то, чтобы хоть раз в жизни перестать прятаться? В комнате повисает такая тишина, что я слышу, как кровь стучит в висках — тяжёлыми, гулкими ударами, похожими на похоронный барабан. Кажется, я только что сбросил на нас обоих атомную бомбу. Стою в эпицентре, среди пепла и радиации, и жду, когда упадут обломки. Но мне почему-то легче. Впервые за три месяца — легче. Всё. Карты на столе. Я больше не прячусь. Я не вижу его лица — только белое пятно черепа, только провалы глаз, в которых ничего не разобрать. Но кожей чувствую, как эти глаза буравят меня — рентгеном, скальпелем, чем-то острым и беспощадным. И вдруг его плечи едва заметно опадают. Напряжение, которое держало его как стальной трос, готовый лопнуть и перехлестнуть нам обоим по глазам, — чуть отпускает. Он отступает на полшага. Полшага. Крошечная победа. Целая вечность. Я сглатываю. Под рёбрами натягивается струна — тонкая, звенящая от малейшего движения. — А ты? — шёпот выходит сам, из темноты, из самого нутра, где всё это время жил только страх и надежда. — Ты… этого хотел? Это мой прыжок с обрыва. Без парашюта. На острые камни. Внизу — или вода, или смерть. Третьего не дано. Единственное, что имеет значение. Воздух между нами густеет до консистенции киселя, в нём можно утонуть, так и не дождавшись ответа. Он молчит. Молчит так долго, что время перестаёт существовать. Минуты? Часы? Годы? Я уже не понимаю. Кажется, я умру, рассыплюсь прахом в этой тишине. — Скажи мне, Саймон, — шепчу я, и в этом шёпоте — всё. Вся моя жизнь. Вся моя боль. Вся дурацкая, безнадёжная любовь. — Пожалуйста. Гоуст снова делает шаг вперед, нависает надо мной — тяжёлый, горячий, невыносимо близкий. Я чувствую жар, идущий от него, даже сквозь одежду, даже сквозь этот промозглый сумрак комнаты. На секунду становится по-настоящему страшно. Наклоняется к самому уху, маска почти касается моего виска, граница между нами толщиной в миллимер. И шепот — его хриплый, рваный шёпот пробирает до позвоночника, до самых костей, до того места, где трусливо прячется моя душа. — Ты даже не представляешь, как, — выдыхает он, и мурашки бегут по загривку, по рукам, вниз по спине. — Ты как зараза под кожей, Мактавиш. Я бы выебал тебя прямо там, в баре, на глазах у всех, если бы не Прайс. У меня перехватывает дыхание. Слова грязные, дикие, невозможные для лейтенанта Райли. Для человека, который не говорит ничего лишнего. Который молчит даже тогда, когда другие орут. Который носит маску не только на лице — на всём, что можно было бы назвать чувствами. Но под этими словами — то, что я так отчаянно искал. То, за чем пришёл. Желание. Жажда. Голод. Такой же, как у меня. Может, даже сильнее. — Тогда… — выдавливаю я, — почему ты ушел? Почему сбежал, Саймон? Гоуст отдергивается, как будто я его ударил. Дистанция возвращается — холодная, пустая, совершенно ненужная. — О, прости, сержант, — ядовито цедит он, и каждое слово — капля кислоты, прожигающая воздух. — Я должен был остаться? Поцеловать тебя в лобик? Сварить кофе утром и обсуждать, какой у нас был чудесный первый раз? Он скалится — я слышу это по голосу, выплевывающему ядовитые, колючие слова. — Тебе этой ванильной ебанины не хватило, Джонни? Так вот запомни: я в это не играю. Не умею и не собираюсь учиться. Мне это нахуй не нужно. Он пытается меня задеть, врезать побольнее, чтоб отстал. Чтобы развернулся и ушел. Но почему-то наоборот становится легче. Боже, Саймон, я знаю тебя полгода. Я знаю, что ты — ебучая крепость, обнесенная колючей проволокой, обложенная минами, с пулеметными гнездами на каждой башне. Никого не подпускаешь к себе, даже в обычной жизни, даже в мелочах — ни прикосновения, ни взгляда, ни слова лишнего. Даже когда мы в одной упряжке под взрывами, даже когда я прикрываю твою спину, а ты — мою. Было бы странно, если бы одна сомнительная ночь тебя изменила. Было бы чудом, если бы ты вдруг стал мягким и пушистым, начал признаваться в чувствах и строить планы на совместное будущее. Я знаю, кто ты. Я всегда это знал. И всё равно влюбился. Так что нет, Сай. Меня этим не проймешь. — Хорошо, — киваю я, и где-то в груди разворачивается тёплое, глупое, совершенно неуместное облегчение. Сдерживаю дурацкую, рвущуюся на волю улыбку. — Пусть будет так. Без кофе и ебанины. Что дальше? Гоуст замирает. Я вижу, как напряжение снова стягивает его плечи — туже, чем было. Как будто мой вопрос не вопрос вовсе, а удар под дых, которого он не ждал. — Дальше? — переспрашивает почти растерянно, будто слово это вытащили из самого дальнего угла словаря, где оно пылилось годами. — Дальше — нихуя, сержант. Никакого дальше. — Это почему? — Потому что я так сказал, — рявкает он. — Это была ошибка. Забудь об этом, Мактавиш. Выкинь из своей тупой башки все эти розовые сопли, которыми ты там всё обклеил. Тебе не нужно это дерьмо. Я фыркаю. Фамильное шотландское упрямство наконец просыпается, потягивается и выползает из-под одеяла на свет. И молчать оно больше не собирается. — С каких это пор ты знаешь, что мне нужно? Ты не можешь просто решить за нас двоих, что это была ошибка. Саймон издаёт странный звук. Не рык, не вздох — что-то среднее, низкое, рвущееся из груди помимо воли. Звук, от которого мурашки бегут по загривку и внутри всё холодеет на секунду. — Зачем тебе это, сержант? — выдыхает он. — Найди себе кого-нибудь попроще. Кто умеет по-человечески. Кто не… — Это мне решать, — перебиваю я. Твёрдо, жёстко, не оставляя ему пространства для манёвра. — Кого искать. Кого выбирать. Это мне решать, Саймон. — Нихуя, — рычит он. — Это мне решать. Он резко разворачивается и рывком распахивает дверь, впуская в комнату желтый, безжалостный свет коридора. Он режет глаза после темноты, выхватывает его силуэт. — Убирайся, Мактавиш. Живо. Это приказ. Его голос — стальной, рубленый, не терпящий возражений. Командирский. Тот самый, от которого на учениях подскакиваешь раньше, чем мозг успевает обработать слова. Я открываю рот, чтобы ответить. Чтобы сказать, что мне насрать на его приказы. Что я никуда не уйду. Что я… Он хватает меня за загривок, как щенка, который заигрался и забыл своё место, и выталкивает наружу. Дверь за моей спиной закрывается с тихим щелчком, как точка, которую он только что поставил в конце всего, что между нами могло бы быть. Я замираю. Сердце колотится так, будто собирается разнести ребра в щепки и сбежать нахрен от такого нерадивого хозяина. Стою, вперившись взглядом в облупившуюся краску на стене напротив, обдумывая, следует ли мне развернуться и попробовать еще раз. А потом изнутри доносится глухой, страшный звук. Звук кулака, впечатанного со всей дури в бетонную стену. Я улыбаюсь от этого звука, как идиот. И медленно ухожу по длинному пустому коридору.