Без права на ошибку

      Вечером, глядя на отыгранный обратно родовой перстень и понимая, что Баловник преспокойно ест сено в конюшне герцога, а не под настилом навозника, Ричард не мог сдержать мученического стона, вызванного собственной досадой. Он понимал, что то, что он натворил, даже не глупость, а подлость и предательство по отношению ко всем — матери, Эйвону, эру Августу, отцу, и даже, чтоб его Леворукий побрал, Ворону, ведь теперь тот окончательно утвердился во мнении на счет интеллектуальных способностей собственного оруженосца. Умудриться проиграть коня — это нужно уметь! Слуга «навозника» мог ездить на окделлской лошади, а сам Эстебан щеголять кольцом Повелителей Скал…             Случись это в самом деле, Ричард сам бы вызвался на дуэль, лишь бы покончить с долгами поскорее. Но чертов Ворон и тут спас его честь, до которой, по его собственным словам, ему не было абсолютно никакого дела.       Представить страшно, сколько насмешек уже придумал его монсеньор… Сейчас показываться на глаза Рокэ не хотелось даже больше, чем вчера. Теперь он — Ричард — обязан никому иному, как Рокэ возвращенной ему честью и добрым именем. Кровник вернул ему родовое кольцо, подумать только!       Да, без денег какое-то время он бы протянул — кров, пищу и одежду оруженосцу дает его эр; но это ведь не означает, что сам Ричард должен был позволять Эстебану горделиво показывать всем и каждому кольцо с рубином. Закатные твари, какого позора ему удалось избежать благодаря милости Рокэ, отыгравшего назад все скудные окделловские пожитки.       Поток несвязных мыслей был прерван появлением того самого монсеньора, возникшего в комнате будто бы из ниоткуда: его бесшумной походке могла бы без сомнения позавидовать любая из кошек. Грациозна став в дверях, он молча наблюдал за тем, как с лица Ричарда сходит краска.       — Надеюсь, за время моего отсутствия Вы не успели проиграть кому-либо еще своего короткохвостого? Или, быть может, Вам не подмастило в картах? — Ворон не скрываясь потешался, видя, как на бледном лице Ричарда лоб покрывается испариной. — Не стесняйтесь, если так: уверяю, я и далее могу обеспечить Вас фамильными сапфирами Алва, у меня их в избытке.       — Благодарю Вас, монсеньор, — проглотив все колкости, ответил Ричард, кивая. — Уверяю, что вынес урок из этого происшествия и более подобного не повторится. — Ведь не хватало ему только еще раз сгореть со стыда, нося чужие сапфиры и понимая, у кого именно на пальце был его фамильный перстень.       — Следует закрепить результат, — вальяжно прислонившись к каминной решетке, ответил Рокэ: в глазах его блеснул огонек. — Не так давно Вашего коня могли продать за бесценок какому-нибудь старому скупердяю. Скажите, юноша, Вам известно, что делают с лошадьми, чтоб те, даже будучи столь старыми, как Ваш короткохвостый, казались активными и бодрыми?       — Никак нет, монсеньор.       — Им дают корень некого растения. Многие барышники озолотились на этом методе, — будто бы говоря о простом историческом факте, Рокэ усмехнулся. — Быть может, Вы мне скажите, как именно привычно наказывать непослушных озорников во многих частных школах — помнится, когда-то это было и в Лаик, где Вы, очевидно, не лезли на рожон так, как сейчас?       Сердце Ричарда упало в пятки: что-то подобное он слышал от Валентина, которому, вроде бы, рассказывал о подобном его брат: еще тогда Ричард не мог поверить в то, что и к юным герцогам, графам и баронам применяют такое в наказание. Неужели Алва решится на подобное?       Извечное «как Вы смеете?» застряло в горле. Во-первых, Ричард уже запомнил ответ, во-вторых, за подобный проступок его могло ожидать наказание и в разы хуже. Размышлять же о причинах именно этого поступка Ворона было и вовсе бессмысленно: почему Рокэ Алва что-то делает, не знает даже сам Рокэ Алва. Маршал давно ходит по грани безумия. Скорее всего, он решил развлечься. Или отомстить.       — Не слышу ответа, юноша, — настойчиво повторил Алва.        — Озорникам всыпают по дюжине розог, — ответил Ричард, сглатывая вязкую слюну.       — Верно, юноша. Итак, представив себя на месте Вашего несчастного короткохвостого, Вы выдержите все те страдания, которые были уготованы ему в лапах «навозника». Идите за мной.       Успев лишь сбивчиво кивнуть, Ричард направился вслед за монсеньором. Мысли о дюжине розог были на удивление странными: он не поднял шума, обвиняя Рокэ в гаифском грехе, использовании своего положения и еще Создатель ведает в чем. Страх и предвкушение заслуженного наказания бились на равных, в то время как здравый смысл спал на задворках подсознания.       Отчего Рокэ решил выбрать именно такое наказание? Счел его наиболее унизительным, или же… Додумать времени не хватило: в спальне монсеньора на столе лежала кожаная нагайка и странного вида корень.        Не дожидаясь устного приказа, Ричард снял с себя исподнее сам, радуясь, что всё ещё оставался в рубахе, прикрывавшей всё его бесстыдство. В свете пары свечей рассмотреть что-либо всё равно было достаточно тяжело, даже для Рокэ. А уж с чувством стыда за последние сутки Ричард успел свыкнуться.       Наклонившись — буквально перегнувшись через стул, немного задев членом обивку сидения — юноша почувствовал, как на его ягодицы полилось что-то вязкое. «масло» — догадался Ричард, и тут же ощутил, как его ноги раздвинули, а анус начали таранить стразу двумя пальцами.        Было больно, унизительно, непривычно. Ричард закрыл глаза, сглатывая накопившуюся слюну и молясь о том, чтоб всё поскорее закончилось. Ровно до того момента, как пальцы монсеньора не задели внутри что-то крайне чувствительное, и… исчезли, оставив вместо себя тот самый корень.       — Эффект проявляется не сразу, но постепенно нарастает и длится около двадцати минут, после чего быстро ослабевает, — объяснил Рокэ, примеряясь к нагайке. — Захочешь кричать — кричи.       Первый удар обрушился неожиданно. Ричард сдавленно ойкнул: его с детства никто не порол. Мягкость кожи плетки шла вразрез с возникающей от нее болью: судя по-всему, на месте удара осталась алая полоса.       Второй и третий удары слились в одно целое. На четвертом юноша ощутил, как внутри него начался зуд и нестерпимое жжение, унять которое было так желанно, и так невозможно.       Теперь ему нужно было выбирать: либо напрячься в ожидании удара, что усилит жжение, либо расслабить ягодицы и принять удар на себя. Только вот и тот, и другой вариант были просто ужасны: боль не давала думать. В голове не было ни одной мысли — только жжение меж ягодиц и ожидание очередного удара.             Пятый и шестой удары Ричард стоически сопел под нос, вспоминая выгравированное на родовом кольце «тверд и незыблем». Если бы он не вёл себя столь неосмотрительно, и его кольцо никогда не попадало в лапы Эстебана…       Седьмой и восьмой удары Ричард тихо выл, надеясь, что жжение скоро прекратится. Но оно., вопреки чаяниям юноши, лишь распалялось. Ричарду казалось, что внутри него разгорелся пожар, потушить который невозможно: нервные окончания плавились. И это предстояло вынести бедному короткохвостому по вине оболдуя, не знающего цены деньгам?       Ричард костерил себя на чем свет стоит, лишь бы горячая пытка скорее окончилась.       — Господин, пожалуйста… — жалобно пищал Ричард на девятом ударе, трясь об бархатную обивку сидения стула, лишь бы хоть как-то унять жжение.       — Мой эр, во имя Всевышнего… — пустоты в половом органе наливались кровью, а Ричард всё сильнее елозил по бархату, терпя десятый удар и нестерпимый жар.       — Монсеньор, прошу… — умолял Ричард, чувствуя, что вот-вот не совладает с собой. Одиннадцатый удар был подобен грому и молнии в одночасье. Ричард чувствовал, что горит.       — Рокэ! –вскрик юноши утонул в протяжном стоне. Бархатная обивка стула была безнадежно испорчена.       — Вымойтесь как следует, юноша, — тяжело дыша приказал Рокэ. — И впредь надеюсь на Ваше благоразумие на счет семейных реликвий.