Без права на ошибку

Твой сеньор — военный гений,

Ужас мирных поселений,

Победитель всех дуэлей,

В том числе с твоим отцом.

Ты ему кругом обязан

И ему же должен мстить.

Жить на свете ой, непросто,

Сводит душу от вопросов,

И сомненья, как занозы,

Что же делать, как же быть?

Что же делать, как же быть?

Что же делать, как же быть?

Эсвет «Ричард Окделл»

       Впервые его глаза по-настоящему загорелись интересом, когда Ричард смог парировать удары Рокэ более двух минут кряду. Для любого непосвященного это время показалось бы сущим пустяком, чего никак нельзя было сказать о юном оруженосце. Удержать в руках шпагу, когда напротив стоит лучшая шпага Талига — воистину достижение.        — Браво, юноша! — смеясь, воскликнул Ворон, давая Ричарду возможность поднять выбитое из рук оружие. — Ваши первые успехи стоят того, чтоб их отметить!       В такие моменты Ричард не знал, потешается над ним его эр, или же похвала заслужена. Скорее, первое, ведь их импровизированный поединок был столь краток. А уж в настоящей дуэли, куда он, опираясь на собственное безрассудство, не столь давно вызвал Рокэ, у него и вовсе не было бы шансов: при воспоминаниях о том, что было, когда Рокэ хладнокровно зарезал Эстебана, по коже до сих пор шел холодок. И оттого было еще ужаснее понимать, что именно в тот миг Ричард испытал к своему наставнику не только всепоглощающий страх, но и жгучее восхищение. Убить на дуэли одним лишь выверенным ударом — это не могло оставить безучастным кого-либо.       Раз за разом у себя в голове Ричард, словно одержимый, прокручивал эти воспоминания. И с отчаянием осознавал, что его влечет не само по себе убийство — что было бы для Ричарда нарушением собственных моральных устоев — а то, как именно оно было совершено. То, как походя, почти играючи, с усмешкой на лице и холодностью во взгляде синих глаз, Рокэ Алва убил навозника, после сказав лишь о том, что из такого паршивого щенка непременно выросла бы пренеприятнейшая псина.       Разве можно восторгаться убийством? И всё же первым, о чем подумал Ричард в тот миг, стало пылкое: «хочу научиться также».        — Стараюсь, монсеньор, — кивнул Ричард, пряча улыбку и исподтишка радуясь, что может рассмотреть наставника во время обучения фехтованию со столь близкого расстояния.       Рокэ Алва был красив. По-настоящему, безо всяких преувеличений. Теперь же, нарочито лениво держа шпагу и отбросив мешающийся плащ. Он выглядел еще более расслабленно. Только вот эта поза была обманчива: Ричард знал, что стоит ему замешкаться, как Ворон в один миг смог бы заколоть его, приди ему в голову такая блажь.       Темные густые вьющиеся локоны, собранные в хвост и завязанные черной лентой; то и дело открывающиеся из-под рукавов блузы тонкие запястья; едва слышимые шаги. Всё это создавало иллюзию той невесомой грации, пронизывающей каждое его движение. И Ричард не мог не смотреть.       Как только он увидел в фехтовании нечто большее, чем отточенные до автоматизма движения и позиции, юноша не мог не любоваться тем, как каждое движение его монсеньора было выверено и имело свою цель. Как только фехтование стало большим, чем набор движений, а в любой мысли о клинках то и дело виднелись синие глаза и твердая рука герцога, Ричард уже не мог погасить в себе разожженный им же самим чувственный порыв.        Какая мука, думать о руке монсеньора, держащей клинок, зная, что именно ею он убил его отца. Какая мука мечтать о том, чтоб Рокэ Алва научил своего оруженосца фехтовать так же.        — Отработаем батман, юноша, или же Вы решили, что мысли о знойной красотке в Ваших фантазиях и без того поразят любого противника? — с насмешкой спросил Рокэ, отчего Ричард, и впрямь потерявший нить разговора, лишь в удивлении уставился на монсеньора.        — Я ни о какой красотке и не…        — Полноте, юноша. С таким выражением лица все в великом Талиге думают лишь о прелестной Марианне, — опустив клинок, потешался мужчина, видя конфуз на лице Ричарда.        — Значит, я не все, монсеньор.        — Только не говорите, что Вас не прельщают лучшие персики Талига, — парировал Алва, с интересом глядя на раскрасневшегося оруженосца, крутящего в руках эфес, — иначе я решу, что Вы явно больны.        Мучаясь от невозможности честного ответа, однако желая прекратить колкие насмешки, Ричард, ни слова не говоря, стал в стойку: батман, так батман. Только бы не бередил те нелепые чувства, поселившиеся в груди. Рокэ, судя по всему, такое поведение лишь раззадорило.        — Всегда мечтал увидеть, как именно бы выглядела страсть в исполнении северян. Ваш народ столь холоден и скрытен, — раззадоривал Рокэ, идя в наступление.        — Действительно, куда уж нам до вас, — слабо парировал Ричард, отступая на шаг назад.        Нужно было собраться. Не дать пропустить удар. Не дать себя задеть, выставив на посмешище. Его внутренняя мука должна была принадлежать только ему одному, даже не смотря на то, кто именно распалял в нём эти чувства.        Одержимость, посеянная в его разум матерью, дала росток, когда Мирабелла Окделл заставляла юного Ричарда просматривать фамильное древо Алва; когда капитан Рут учил юного Ричарда сносно держать шпагу и фехтовать; когда на Дне святого Фабиана он услышал голос своего заклятого врага.        Эта же одержимость заставляла помнить о сплетениях судеб многих поколений Алва, мечтая о том, чтоб и Рокэ — всего лишь Рокэ, а не Первый маршал — заметил его; заставляла обучаться фехтованию денно и нощно, чтоб доказать монсеньору, что он чего-то да стоит; заставляла держать себя в руках, когда монсеньор то и дело отпускал разного рода едкие комментарии.        Нещадно подавляя наступление, Ричард понимал, что не сможет сдерживать его долго. Клинок в руках монсеньора был буквально продолжением его руки, в то время как Ричард обращался с оружием пусть и лучше, чем пару месяцев назад, но довольно неумело, в сравнении с визави. Удерживать голову ясной и холодной, вместо того, чтоб любоваться отблесками сапфира на солнце — мука, сравнимая лишь с тем, чтоб перестать думать о неизбежности последствий. Дуэль редко заканчивается на извинениях: либо кровью, либо смертью. Как и страсть: пылкая и жгучая. Едва ли огонь, распаленный в сердце, можно заглушить эсператистскими проповедями о гаифском грехе. Или же мыслями о том, что он должен мстить человеку, стоящему напротив, за гибель отца. Мстить, а не осознавать, что он обязан ему буквально всем, что сейчас имеет.        — Не будьте столь серьезны, юноша, удача любит тех, кто смеется, — шутя произнес Рокэ, в очередной раз выбивая из рук оруженосца шпагу. — Думаю, на сегодня этого вполне достаточно. Вы неплохо себя проявили: будь это настоящее сражение. Вас закололи бы меньше, чем дюжину раз, а это, в Вашем случае, несомненный успех.        Испытывая одновременно муку от внутриличностного конфликта, разрывающего душу и ярую одержимость наконец одержать победу над Вороном хоть в одном из тренировочных поединков, Ричард понял, что чувствует нечто похожее на страсть: а к великому человеку, или к его великим деяниям — уже другой вопрос. Может, и к тому, и к другому?..