Сегодня тишина слишком громкая

      Потому что именно до сих пор непонятным ему восхищением горят эти темные глаза в прорезях маски, которую все еще носит Нефрит в клубе. Впрочем, как и Сяо Чжань, когда заходит в выделенную им комнату — безопасность превыше всего!              Три раза ха!       Он показал свое лицо, дал свой WeChat. Единственное, чего не знает Ван Ибо — это его имя, поэтому продолжает невероятно возбуждающе звать его просто “гэ”. А еще того, что у Сяо Чжаня сейчас дрожит все тело: то ли от возбуждения, то ли от ужаса.              Но этот неподдельный восторг помогает перевесить первой чаше весов, поэтому Сяо Чжань не убегает в ту же секунду, когда видит рядом с Нефритом что-то вроде палки. Тот сразу замечает его взгляд и берет предмет в руки:              — Это стек, гэ. Просто один из вариантов. Если ты захочешь.              Фразы простые, как будто рубленные. Но от каждой пробирает до костей: и снова то ли возбуждением, то ли страхом.              Сяо Чжань нервно сглатывает:              — А какие еще есть варианты?              Ван Ибо медленно поднимается ему навстречу и откладывает стек в сторону:              — Возможно, тебе понравятся мои руки.              Взгляд тут же падает на эти прекрасные конечности: чуть подкачанные предплечья, достаточно большие ладони, чтобы удержать Сяо Чжаня, когда тот будет падать в омут с головой. Он с трудом откашливается:              — Возможно.              Потому что эти руки не могут не нравиться.       Да это блядский фетиш! Персональный фетиш одного бедного человека, который по уши увяз во всем этом!              Ван Ибо делает еще один шаг: не загоняет в угол, но явно обозначает свое намерение.              — Гэ сегодня без белья, как я и просил?              Отвечать уже не обязательно, потому что его лицо мгновенно краснеет, а смотреть в глаза становится совершенно невозможно.              Тот восхищенно выдыхает:              — Какой же ты… — и протягивает руку на уровне его бедра, давая шанс отступить или уклониться от прикосновений.              Но Сяо Чжань замирает памятником глупому самому себе и может лишь дрожать, когда эти пальцы трогают его: очень прилично, через ткань, просто легкое поглаживание. Но по ощущениям все настолько развратно, словно он стоит совершенно голым перед этим парнем!              — Что мне нужно делать?              Глаза вновь сверкают на него восторгом:              — Говорить, что ты чувствуешь. Помнишь цвета и стоп-слово?              Ван Ибо каждый раз об этом спрашивает, словно такое можно вообще забыть! Но Сяо Чжань благодарен за это напоминание о том, что он тоже контролирует происходящее.              — Помню.              Нефрит улыбается так довольно, словно ему предложили что-то совершенно восхитительное. И отступает, вновь опускаясь в кресло:              — Подойди ко мне, гэ.              Звучит как приказ, и Сяо Чжань понимает: это проверка, понимает ли он правила игры и готов ли им следовать. В горле дерет волнение, но он медленно делает шаг вперед и останавливается, ожидая.              Ван Ибо не сводит с него глаз:              — Ты помнишь, что было в прошлый раз?              Лицо снова горит, потому что как такое забудешь. Но Сяо Чжань кивает: помнит.              — Ты ослушался меня.              Дышать сложно, потому что воспоминания выжигают кислород в легких: Нефрит тогда зафиксировал его руки над головой и ласкал так упоенно, что Сяо Чжань просто сходил с ума от возбуждения.              Но он и правда ослушался, когда пытался трогать, когда ему запретили. Поэтому снова кивает, с дрожью и ожидая.              — Тогда ты понимаешь, что должен быть за это наказан. Понимаешь, гэ? Ответь вслух.              — Понимаю, — голос звучит хрипло и почти не дрожит, но Сяо Чжань содрогается, снова не понимая, паника это или возбуждение.              Рука похлопывает по расставленным бедрам — прямо как на той гифке, что Ван Ибо отправлял ему ранее:              — Иди ко мне. Ложись животом ко мне на колени.              Он предполагал что-то такое, но оказался не готов к тому, что это на самом деле произойдет и Нефрит предложит ему! Взрослому мужчине!              — Твое наказание сегодня состоит из трех частей: стыд, ожидание и боль. Ты понимаешь, о чем я, гэ?              Прекрасно понимает, потому что оказаться в такой уязвимой позиции добровольно — это то еще унижение! Что подумают о нем родные и знакомые, если узнают?! Сяо Чжань, взрослый и респектабельный, на коленях у какого-то юнца! Лежит и ждет, пока его отшлепают!              — Гэ? — хриплый низкий голос выдергивает его из лихорадочных мыслей.              — Понимаю.              — Цвет, гэ?              Очень хочется остановить это все, прекратить, но пока же не произошло ничего ужасного, правда? Поэтому его пересохшие и искусанные губы произносят почему-то:              — Зеленый.              Глаза Нефрита практически горят каким-то темным огнем:              — Иди ко мне, гэ.              Каждый шаг дается ему с невероятным трудом, словно идешь через какую-то тягучую и вязкую массу, но Сяо Чжань все же преодолевает эти жалкие сантиметры, чтобы положить свою руку в протянутую к нему. И удивленно охнуть, когда его сильно, но осторожно тянут, чтобы уложить на колени.              Как стыдно!       Как… сладко.              Он зажмуривается и, кажется, перестает дышать, когда уже знакомая теплая ладонь еле ощутимо гладит его по бедру и поднимается чуть выше, останавливаясь прямо на одной из ягодиц. И кровь приливает к лицу вовсе не потому, что его голова сейчас опущена вниз. А потому что Сяо Чжань знает, что Ван Ибо знает, что он сейчас без белья под брюками.              Сезон американских горок между пиками “стыд” и “возбуждение”, кажется, никогда не закончится. И, кажется, ему даже нравится на них кататься, потому что еще никогда его эмоции не были такими яркими. Постыдными, грязными, да, но такими ослепляющими, что не удивительно, что он потерял голову и погряз так глубоко.              Ладонь уже вполне ощутимо и уверенно гладит его ягодицы.              — Тебе уже стыдно, да? Какой-то мальчишка так унижает этого достойного гэ: говорит, что тот провинился и, как ребенка, уложил к себе на колени. Это ужасно? Невыносимо?              Ужасно? Да.       Невыносимо? Точно нет.              Поэтому Сяо Чжань шепчет:              — Нет.              Ведь он всегда может остановить сессию, если будет плохо.       Или больно.       Или…              Ох!              Потому что ладонь резко и внезапно опускается, шлепая по тут же напрягшейся заднице. И вкрадчивый голос продолжает ввергать его в пучину греха:              — Это больно, гэ?              Сяо Чжань растерян, потому что это совершенно точно не больно. Он больше удивлен, чем испытывает какие-то страдания. Иногда комара на себе он пытается прихлопнуть сильнее, чем его сейчас ударили.              — Нет.              В голосе Нефрита слышны улыбка и удовлетворение:              — Боль — это не про страдания или пытки. Это про связь с собственным телом, когда оно сигналит, когда что-то не так. А ты слышишь эти сигналы, гэ?              Сяо Чжань прикусывает и так уже истерзанные губы и признается:              — Не всегда.              Потому что было уже не раз, когда он понимал, что боль в плечах или голове уже вообще стала невыносимой, пока получалось ее заметить.              — Тебе нужно довести себя до крайней точки, чтобы услышать свое тело? Это печально, гэ. Я помогу тебе с этим.              Ладонь продолжает гладить его ягодицы: то одну, то вторую. И это уже откровенно возбуждает, потому что они оба знают об отсутствии белья, а также об уже напряженном члене, что трется о чужое бедро. Но Ван Ибо никак это не комментирует, хотя совершенно точно заметил.              — Ох!              Следующий шлепок снова становится неожиданностью, из-за чего его тело напрягается, а потом неожиданно для него самого расслабляется: можно выдохнуть до следующего удара.              Ван Ибо наклоняется, чтобы прошептать прямо в горящее от стыда ухо:              — Ожидание — это тоже часть наказания, помнишь? Никакой предсказуемости, ты не сможешь угадать, когда будет больно. Только ощущения твоего тела, которое сразу тебе об этом сообщит. Это выносимо, гэ? Цвет?              Это не то, к чему он привык! А как же все контролировать, чтобы снизить свой уровень тревожности?! А тут ему предлагают полную неопределенность, где ему еще будет больно в процессе!              Но губы упрямо повторяют:              — Зеленый.              И Ван Ибо довольно ухмыляется и возвращается в первоначальное положение:              — Ты уже понял, что это не про боль, правда?              Ему сейчас крайне сложно формулировать свои мысли, но Сяо Чжань кивает и вздрагивает от еще одного шлепка: это на самом деле не больно. Куда сложнее оставаться в подвешенном состоянии, ожидая, а еще никак это не контролировать. И Нефрит продолжает подливать масла в огонь, наглаживая уже чуть саднящие ягодицы:              — Помнишь, я тебе говорил, что боль может быть приятной?              — Мгм.              — Это звук согласия, гэ?              Он зажмуривается до слез и изо всех сил сдерживается, чтобы не застонать, когда от очередного удара теплая волна идет прямо куда-то внутрь, заставляя член дернуться и потечь еще сильнее. И самое ужасное, что при шлепке Сяо Чжань (не)вольно трется о эти расставленные для его удобства бедра и тем самым только усиливает собственное возбуждение!              Ван Ибо это совершенно точно чувствует, потому что ладонь, поглаживая, все сильнее ритмично вжимает его в напряженное тело под ним — и это так постыдно восхитительно, что Сяо Чжань каждый раз всхлипывает. Теперь он не боится удара — он ждет его, жаждет, чтобы вновь дернуться, чтобы вновь оправданно сильнее прижаться к бедру, потереться чуть дольше, чуть интенсивнее.              Теперь это вообще не напоминает наказание — разве что в той части, что он лишен возможности постоянно стимулировать уже изнемогающий от постоянно нарастающего возбуждения член, а вынужден ждать действий от Ван Ибо: либо сладко вдавливающую его в бедро ладонь, либо удар, который дает ему возможность вжаться еще сильнее, простимулировать еще ярче.              Теперь нет смысла шифроваться, поэтому Сяо Чжань уже откровенно стонет каждый раз, когда его кидает между пиками: возбуждение — спад — возбуждение — спад. И это так постыдно восхитительно, что хочется одновременно умереть и продолжать бесконечно.              Хриплый голос бьет по натянутым нервам:              — Достаточно, гэ. Твое наказание завершено.              И рука больше не гладит его, не трогает, не вжимает, не шлепает!       И Сяо Чжань почти плачет от обиды, словно его подразнили вкусной конфетой, а потом забрали!              — Пожалуйста!..              — “Пожалуйста” что, гэ?              — Пожалуйста…              Это стыдно, вот так просить, почти умолять, но Сяо Чжань и правда сейчас на грани — настолько, что он радуется, что сейчас он физически не может смотреть в эти понимающие глаза.              — Скажи это. Попроси меня, если ты этого и правда хочешь.              Он сам не верит, что говорит такое, но:              — Пожалуйста, я хочу кончить!              Ван Ибо хрипло выдыхает:              — Все, что мой гэ попросит.              Рука, что принесла ему совсем немного боли и столько удовольствия, пробирается между их телами, чтобы нащупать пуговицу на брюках, а затем и собачку молнии. И Сяо Чжань скулит, всхлипывая, когда эти нежные и чуть шершавые пальцы обхватывают его совершенно мокрый от выделений член, чтобы парой движений довести до ярчайшего оргазма.              Сяо Чжань обессиленно хрипит, расползаясь радужной лужицей на чужих коленях, в то время как Ван Ибо нежно гладит его уже обнаженные ягодицы, размазывая по ним еще теплую сперму — так невыносимо пошло и возбуждающе:              — Ты такой красивый, гэ. Такой идеальный для меня.