Этот замечательный мир

Благодарим вас за участие в нашей программе по контролю рождаемости редких видов! Вы внесли неоценимый вклад в сохранение и развитие своего вида!

Наше общество проиграло уже тогда, когда на свете появился первый зверочеловек. Тогда, когда мир по определению разделился на жертв и тех, кому они безуспешно пытаются доказать обратное. То есть с самого начала.

Если бы только это общество не развивалось так быстро. Если бы только мы пожили ещё пару миллионов лет перед тем, как выйти на такой уровень, возможно, мы бы смогли обуздать нашу природу. Хотя это вряд ли. Мы ведь сами до конца не знаем, кто мы. Мы и не люди, и не звери. Мы нечто среднее, собравшее в себе самое ужасное от обеих сторон. Инстинкты от животных и слабость от людей. Ни беззаботно жить без мук морали и совести, ни подавить в себе звериную натуру полностью не можем. Химеры. Мы словно эмбрионы, остановившиеся на срединной ступени развития. Уже не звери, но ещё не люди.

Или, скорее, наоборот.

Впрочем, бред это всё. В мире, где каждое второе слово записывается на твоей подкорке, образуя непрерывную ленту нравоучений и упрёков, каким ты должен быть, какие-либо слова про нашу животную натуру — бред. Мы не можем поступать так, потому что есть общественное мнение. Мы не можем поступать сяк, потому что есть моральные ценности. Мы не можем поступать эдак, потому что это уже вышло из моды. Мы не можем, но поступаем.

Плюя на порядки и того, и другого миров мы извращаем себя. Как настоящие люди, мы поступаем так, как не должны, а как должны не поступаем. Но мы усердно продолжаем ставить превыше всего наши уши и хвосты и называть себя зверолюдьми, а не людозверьми.

Но если судить по нашей природе, выходит, мы всегда должны поступать правильно? Если поверить в то, что ты робот, то жизнь покажется идеальной. Но если нет, возникнет резонный вопрос:

Есть ли волки, что предпочтут овце голод?

Есть ли овцы, что предпочтут собаке смерть?

Если есть паршивая овца, то есть ли паршивый волк?

Есть.

***

— Кэйа, слышишь меня? Ты всё-таки подумай. — Хорошо. — Тогда можешь идти. — Спасибо.

Почему мы всегда пытаемся защитить слабых и оправдать убогих? Не лучше ли выделить каждому соответствующее ему место в мире? Умным и терпеливым — власть. Сильным и выносливым — физическую работу. Дружелюбным и общительным — заботу о потомстве. Одиночкам — науку. А ошибкам природы дать самое престижное — право на преждевременную гуманную смерть.

Если в природе кого-то мало, значит, она сама против их существования. Значит, они развились недостаточно, чтобы пользоваться всеми её благами. Они неполноценны. Не способны адаптироваться к условиям, не способны самостоятельно дать отпор врагу. Зачем пытаться учить плавать того, у кого ни рук, ни ног? Это пустая трата времени и ресурсов.

      Программа по контролю рождаемости редких видов? — Чушь.       Выкидывать здесь было слишком опасно, в мусорке бумага была бы легко заметна. Пришлось спрятать в сумку. — Альберих.

Общество глупое. Пропитанное духом морали и нравственности, оно не берёт во внимание реальное положение вещей. Кому на планете станет лучше, если ценой нескольких миллиардов моры на свет появится десять убогих щенков или котят, которые продолжат страдание в меньшинстве?

— Альберих!

Не лучше ли отдать эти средства на то, чтобы усовершенствовать достойных? Те полезные виды, что принесут пользу для общества. Почему бы не отдать предпочтение львам, например. Или, если уж так хочется позаботится о вымирающих, — амурским тиграм? От них и то толку будет больше.

— Эй, Альберих.       Кэйа содрогнулся всем телом, когда на его плечо навалилось что-то тяжелое, а над ухом наконец послышался до боли знакомый голос. — Ты что, игнорируешь меня?       Кэйа чувствовал, как к его спине прижимаются всем телом, а у основания уха сопит чужой нос. Хвост висел, словно игрушечный. Всё это так привычно. Воздух вокруг сгущается, слышатся смешки и перешёптывания. — Нет, просто задумался. — О чём же ты так задумался, что не услышал мой голос? Вспоминал, как тебя трахали прошлой ночью? — Ты хоть расскажи, кто на этот раз? Ха-ха-ха! — Ты обещал мне молчать, помнишь? Ха-ха!       Посторонний шум. — Точно, — Кэйа наконец поднял голову и заглянул в глубокие зеленые глаза того, кто стоял рядом. — Аль-Хайтам, почему твой отец не перезвонил?       Кэйа прекрасно знал, на что идёт, говоря подобные слова. Каждый раз всё заканчивалось одинаково, удивляться было нечему. И место всё то же, словно уже дань традиции. Эх, вчерашний снег был так некстати, вся форма теперь мокрая и грязная. Как и он сам.       Впрочем, ему не привыкать. Кэйа старался лишь незаметно переворачиваться, чтобы удары не приходились на одно и то же место больше трёх раз, иначе опасность возрастала. Боль медленно окутывала его тело целиком. Сначала она была похожа на поцелуи, от которых кожа горела в нетерпении. А затем распространялась, ставясь похожей на тепло большой грелки, пока не доходила до самой шеи, превращая кровь в организме в свинец. Ах, чёрт, в запястье что-то хрустнуло. Похоже, будет трудно писать.       Сперва боль была терпимой, но потом начинали ныть рёбра, живот и колени, на которые приходилось больше всего ударов. Кэйа предпочитал удары кулаками, а не ногами, но держаться стоя долго не получалось. Сегодня из-за мокрой земли он упал раньше, а потому ногами получил больше. Хотелось сблевать, чтобы спугнуть эту тупую шайку, но последнюю съеденную сегодня булочку было слишком жалко тратить на этих идиотов. Всё равно их надолго не хватит.       Кэйа взглянул на Аль-Хайтама, что смотрел ему прямо в глаза. Да, да! Это именно тот взгляд. Как же хорошо, что сегодня он особенно великолепен.       Кэйе хотелось посмотреть ещё в эти невероятные зелёные глаза, но удар чужим ботинком пришёлся прямо на скулу, голова отвернулась сама собой. Его тело уже целиком и полностью было поглощено этим горячим и тяжёлым чувством, конечности подрагивали при попытке ими пошевелить. Кэйа коротко вздохнул.       Примерно на этом моменте обычно трёпка заканчивалась. Он делал вид, что больше не выносит этой боли, а они делали вид, что верят ему. Кэйа заметил, что галдящие и слегка запыхавшиеся парни отступают от него. Всё это так привычно.       Из-за снега руки скользили по земле. Вот зачем было выпадать, если никакого толку от него нет? Сразу тает и превращается в грязь. Откашливаясь, Кэйа потихоньку приподнялся, как вдруг всё его тело пронзило ужасной, ныне неизведанной болью, словно он и не заметил, как оказался посажен на кол. — Уже обрадовался, что всё закончилось? — позади раздался довольный голос Аль-Хайтама. — А я вот хочу ещё поиграть.       Кэйа впервые не сдержал голос. Слёзы сами собой собрались в его глазах. Хвостом было не пошевелить. Любое малейшее напряжение мышц той области вызывало настоящие муки, да и Аль-Хайтам на силушку не поскупился. Похоже, сегодня Кэйа его разозлил сильнее, чем обычно.       Главное, не заплакать. — Знаешь, почему я ненавижу вас, лисов? — прохладный тон его голоса так успокаивал, что Кэйа даже навострил уши. — Потому что вы совсем не знаете границ своей дерзости.       Не заплакать. — Эй!       Голова сама поднялась к источнику звука. Голос был совсем незнакомым. — Ты ещё кто?! — а этот знакомым. Одного из шайки. — Опа, свежее мясо! — и этот. — Быстро отпустили его! Иначе я сейчас позову учителей! — а этот — нет.       Кэйа и Аль-Хайтам осматривали незнакомца одновременно. Пылающие кудри искрились, как мишура, на том маленьком светлом уголке, что оставался в самом начале этого закутка между зданиями. Острые высокие уши стояли твёрдо и уверенно, а рыжий хвост с белым концом слегка пушился от напряжения. Лица, правда, из-за тени было почти не видно, но и без него всё было понятно. Кэйа про себя выругался. Ещё один лис — это худший из всех вариантов, что мог сейчас здесь оказаться. Бабочке или таракану он обрадовался бы больше. — Эй, вали отсюда, — он попытался сказать это как можно твёрже, но голос почему-то дрогнул.       Совсем рядом с собой Кэйа услышал смех. На хвосте внезапно почувствовалось облегчение. — Вот именно об этом я сейчас и говорил! — Аль-Хайтам смеялся громко и очень красиво. Он поднялся с корточек. Остальные тоже посмеивались. — Вы, лисы, совсем берегов не видите! — Слышь! — ещё раз позвал незнакомца Кэйа. — Вали, говорю! — Я понятия не имею, о чём ты, — с неприязнью ответил незнакомец Аль-Хайтаму. — Но, если вы сейчас же не оставите его в покое, я сдам вас администрации школы. — Придурок, просто уйди! — уже начиная злиться, крикнул Альберих.       Кэйа не понимал, почему этот лис продолжает стоять на месте. Он что, совсем идиот? Он что, не видит, что перед ним стоит рысь? Как бы то ни было, чем дольше он тут выпендривается, тем, сам того не ведая, больше наживает себе проблем. — В тебе что, разыгралась братская солидарность? — хмыкнул Аль-Хайтам, с интересом осматривая этого рыжего парня. — Сказано ж тебе было уйти, не услышал? — Хайтам, а что, если это его новый ёбырь? — послышалось со стороны шайки. — И правда! Влюбился, наверное, бедолага, вот с ума и сошёл! Ха-ха-ха! — Пха-ха-ха! Точняк!       Кэйа закрыл глаза и глубоко вздохнул. Всё. Он не успел.       Аль-Хайтам плавно перевёл взгляд на Кэйю. Кисточки на его ушах пару раз игриво дёрнулись. — Правда? — Нет, конечно! — отозвался Альберих. — Я тоже без понятия, кто это! Мозги включи.       Аль-Хайтам улыбнулся и задумчиво промычал. Ему доставило удовольствие увидеть пылающий взгляд этого отчаянного незнакомого лиса, что так уверенно стоял на месте прямо перед ним. — Ну, мы к этому ещё вернёмся, — сказал он Кэйе. — Будь здоров!       Хохотнув, Аль-Хайтам вместе со своими друзьями действительно ушёл.       Незнакомец сразу же подбежал к Кэйе и опустился на корточки, чтобы помочь ему подняться. — Эй, ты как?! У тебя кровь… — Слышь, — Кэйа убрал от себя его руки и встал сам, шатаясь. Незнакомец противно суетился, его это раздражало. — Ты глухой что ли? Или с головой не дружишь? Что непонятного было в словах свалить отсюда?       Кэйа слегка развернулся и опёрся лопатками о стену. Теперь он мог свободно дышать, замерзая в измокшей от снега одежде, и рассматривать этого сердобольного сородича. Наконец-то стало видно его красивое лицо: точёное, с живыми глазами, как у настоящего лиса. Только перерос щеночек христоматийные параметры, да и хвост ободрал. — Как я мог уйти, когда они тебя били?! — возмутился незнакомец. — Ногами, — проворчал Альберих. — Берёшь и уходишь, сделав вид, что ничего не видел. Не знаешь, что именно так обычно делается? — Так поступают только трусы! — взъерошился парень. Кэйю заинтересовало то, что весь его вид стал каким-то более агрессивным. — Как можно закрывать глаза на насилие? Ты не должен это терпеть! То, что они сильные, не даёт им права издеваться над слабыми!       У Кэйи дрогнула бровь.

Слабым помогать не имеет никакого смысла.

— Послушай-ка сюда, — он нахмурился и нехотя оторвался от стены, сделав шаг к этому глупому лису, — ты не центр этого мира, чтобы он подчинялся твоим высоким идеалам. Он самый настоящий монстр, который пережуёт тебя, попытается переварить и выблюет обратно. Ему плевать на тебя и твои идеалы, на несправедливость и на всё остальное, что тебе не нравится.       Он приблизился почти вплотную и ткнул пальцем удивлённому незнакомцу в грудь. — И он гораздо сложнее, чем ты думаешь. Ты уверен, что можешь безошибочно определить причину чьи-либо поступков? Ты увидел, что они меня били, но знаешь ли ты, почему?       Красные глаза, вперившиеся в Альбериха, раскрылись чуть шире. Хвост их владельца зашевелился. — Может быть, я ему просто проспорил? Может, я вообще сам попросил? Может быть, я увёл его девушку? Вдруг негодяй здесь именно я, об этом ты не подумал?       Рыжий лис не нашёл, что ответить. Он явно не ожидал, что за героическое спасение его будут ругать, а не благодарить. — Это!.. — воздух встал у парня поперёк горла от ощущения чужого пальца, наставленного на сердце, как дуло пистолета. — Это всё равно не повод для насилия! Всё можно решить словами! — Всё-таки ты тупой, — раздражённо заключил Кэйа и отошёл. С трудом нагнувшись, он поднял с земли свою испачканную школьную сумку. — Сейчас ты думаешь, что победил, потому что не испугался рыси, даже прогнал его и защитил своего собрата. Молодец. Только вот этим ты оказал и мне, и себе медвежью услугу. — Я их не боюсь. — Не сомневаюсь. — Я защищу и тебя! Ты ведь боишься, что он придёт тебе мстить, да? Я… — Ха! Ха-ха-ха!       Натянутые, словно струны, нервы Кэйи сдали, когда он засмеялся. Что за бред несёт этот лисёнок? Защитит его? — Я не боюсь его, — он успокоился и ещё раз осмотрел незнакомца целиком. Он серьёзно сказал Кэйе нечто подобное? Идиот что ли? — И без твоей защиты точно обойдусь. — Даже если ты так говоришь, — голос рыжего лиса вдруг изменился. — Я знаю, что ты лжёшь. Тебя били, и тебе было больно и страшно. Глаза говорят больше любых слов.       Кэйа недовольно прищурился. Раздражает. — Видимо, я должен сказать тебе «Спасибо» за то, что ты спас меня от хулиганов? Что ж, спасибо. С твоей стороны было смело выступать против них в одиночку, это заслуживает уважения. — Я не жду… — Я ненавижу быть кому-то должен, — не обращая внимания на попытки парня что-то ответить, продолжил Кэйа. — Поэтому приди за платой побыстрее. И впредь не ошивайся рядом, если проблем не хочешь.       Рыжий хвост с белым концом едва-едва покачивался. Рыжие уши слышали, как хрустит под ногами отдаляющегося лиса промёрзшая земля. Он ушёл, но ощущение дула около сердца почему-то осталось.       Разве у лисиц бывают крылья?       Вовсе нет.

В конце концов, слабые сами виноваты в том, что не эволюционировали правильно. Поэтому никто не обязан защищать их и помогать им. Они могут бесконечно долго пользоваться добротой сильных и прятаться за их спинами, но что случится, когда эта доброта закончится? Если они действительно хотят выжить, они должны искать способы сделать это самостоятельно.

      Иногда в тишине действительно бывает хорошо. Но лишь иногда, потому что она так и норовит вытащить из тебя всё, что бы в тебе ни было. Абсолютно всё.       Кэйа откинул голову назад и прислонился затылком к двери. С этого ракурса комната показалась ему такой большой, словно ему не восемнадцать, а восемь. Как было бы здорово, будь ему сейчас и вправду восемь.       Опираться на руку при подъёме с пола было действительно больно.       Будет плохо, если форма не успеет высохнуть до завтра.       И как в такой крошечной ванне вообще можно нормально мыться? В ней и помещаешься-то, сидя с согнутыми к груди ногами. И всё-таки тепло. Пусть хвост полностью в воде, пусть плечи обнимает лишь влажный воздух.       Но глаза лучше не закрывать. Стоит остаться один на один с темнотой, как тут же вспоминается зелёный рысий взгляд, почти дотронувшийся до его души. Задуматься — и руки сами по телу опускаются.       Наверное, лучше всего в этом мире быть насекомым. В первый день рождаешься, во второй ешь, в третий трахаешься, а в четвёртый умираешь. Сущность природы, как она есть, без всякого фарса.       Кэйа очень долго наблюдал за маленьким мотыльком, кружащим у потолочной лампы. В его голове была только одна, глупая мысль.