Сумерки в Глухово

      Родители Яны уехали на три дня в райцентр — менять справки и закупать комбикорм. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и мирным потрескиванием поленьев в печи. Мирная, но не для всех.       После банного дня и ночи, проведённой Эдвардом и Джеймсом у навозной кучи (после встречи с Анчуткой их даже Дворовой к себе близко не подпускал), всех незваных гостей Яна, скрепя сердце, всё-таки пустила в дом.       — Слушайте сюда, — сказала она на пороге, не пуская их дальше сеней. — Дом — не баня. Тут главный — он. — Она кивнула в сторону русской печки, занимавшей пол-избы. — Домовой. И он вас не любит. Вы для него — грязь, сквозняк и беспорядок. Так что правила простые: не шуметь, не ссориться, не садиться на его любимые места и ничего не трогать без спроса. А то пожалеете. Мне вас жалеть некогда.       Карлайл кивнул с серьёзным видом, будто получал наставление перед сложной операцией. Остальные молча переступили порог.       Домовой, как выяснилось, был не просто «не в восторге». Он был в состоянии перманентной, тихой, ворчливой ярости.       Первое знакомство.       Эсми, увидев старое, но уютное кресло у окна (то самое, где любил дремать отец Яны), с облегчением опустилась в него. Она только вздохнула, как…       Из-за печки, из тёмного угла, донёсся низкий, скрипучий звук. Не слово, а скорее эмоция, переданная через скрип дерева и шелест золы: «Чёёёёрт… на моеёёё…»       Эсми замерла, широко раскрыв глаза. В воздухе повисло ощущение ледяного неодобрения. Она медленно, как в замедленной съёмке, поднялась с кресла. Ворчание стихло, сменившись тихим, довольно похрюкиванием.       — Он… это был он? — прошептала Эсми.       — Он самый, — подтвердила Яна с порога кухни, помешивая кашу. — Кресло — папино, значит, домового. Он там по вечерам с папой новости смотрит. Не трожь.       Мелкий, но раздражающий террор.       Домовой не нападал. Он портил жизнь.       · Джаспер пытался уединиться в дальнем углу, чтобы спастись от эмоционального шторма. Он присел на сундук. Сундук внезапно громко щёлкнул засовом, будто пытаясь его прищемить, хотя механизм был сломан лет двадцать.       · Розали, всегда стремившаяся к совершенству, поправила на полке криво стоящую глиняную кружку. Через пять минут кружка оказалась на полу (не разбилась, покатилась). А на её месте стояла кривая консервная банка с ржавыми гвоздями.       · Джейкоб прислонился к притолоке. Из щели над ним посыпалась пыль и мелкий сор прямо на голову, будто дом отряхивался от назойливой мухи.       · Виктория, проходя мимо печки, почувствовала, как из поддувала на неё пахнуло струёй ледяного пепла, засыпавшей её идеальные сапожки.       Ворчание, шипение и недовольное поскрипывание стали саундтреком их вечера. Это были не слова, а прямые инъекции раздражения в мозг.       Кульминация вечера.       Вечером все собрались на кухне. Яна налила им чаю (в жестяные кружки, фарфоровые — «для своих»). Наступило хрупкое перемирие. Даже Эдвард и Джеймс, всё ещё пахнущие слабым шлейфом болота, сидели тихо.       И тут Лоран, всегда старавшийся держаться с аристократической грацией, сделал роковую ошибку. Он взял со стола ложку. Не простую, а старую, тонкую, с вензелем — ту самую, которую Яна с утра положила на блюдечко с сахаром у печки «для хозяина».       Раздался звук, от которого даже вампиры вздрогнули. Это был громкий, яростный скрежет — будто гигантские когти провели по внутренней стороне железной печной двери. Все замерли.       Из-за печки показалась тень. Неясная, колеблющаяся, но абсолютно реальная. И из неё полился поток тихого, сиплого ворчания, которое вдруг стало понятным, как будто сама изба его переводила:       «По-ло-жи… на-мес-то… дар-мо-ед… не-тво-ё… это мо-ё… са-хар с лож-кой… для ме-ня… а ты… чужой… воню-чий… по-шёл вон… на пе-чку… лезь… ку-сать бу-ду…»       Лоран застыл с ложкой в руке, его лицо побелело. Он медленно, очень медленно опустил ложку обратно на блюдце. И, словно этого было мало, снял с пальца тонкое серебряное кольцо (единственная ценная вещь, уцелевшая после падения) и положил его рядом.       Тень заколебалась. Ворчание сменилось недовольным, но уже не яростным «хыыыы…» и растаяло.       В кухне воцарилась гробовая тишина. Даже Яна смотрела на печь с некоторым уважением.       — Ну, поздравляю, — наконец сказала она. — Вы удостоились. Он с вами заговорил. Теперь вы для него не просто пыль, а надоедливые, но отчасти понятливые дармоеды. Прогресс.       Эдвард, который весь вечер пытался безуспешно «слушать» мысли домового и слышал лишь подозрительное жужжание, спросил:       — И что теперь?       — Теперь, — Яна зевнула, — спите. Кому на полу, кому на лавке. Печку и кресло не трогать. Он вас, кажется, убивать не будет. Пока что. Может, привыкнете. А может, и нет. Это уж как он решит.       Она ушла в свою комнату, оставив их наедине с тиканьем часов и новым, полновластным хозяином положения — невидимым, ворчливым и беспощадно консервативным стариком за печкой, который теперь знал, что они понимают его язык. И судя по довольному потрескиванию поленьев в печи, ему эта ситуация начала даже слегка нравиться. Были, на кого ворчать.