For What, For All But Myself

Бай Рэнци и бабушка Мэйхуэй тихо разговаривали за столом в ее кабинете. Цзян Чэн слышал их голоса, но не мог разобрать слов, так как лежал на кровати в углу, лицом к стене, обхватив себя руками и поджав ноги к животу. После того, как он выпил успокаивающий чай, Бай Рэнци попыталась осмотреть его подробнее, но Цзян Чэна одолела очередная паническая атака, и она настояла, чтобы он отдохнул. У него не было желания спорить. Он лежал, как ребенок, уставившись в стену и стараясь не думать о прошлом. Временах, когда что-то другое вторгалось в его тело против его воли. Как это вообще произошло? Он не понимал, не встречал ни одного существа, которое было бы способно это сделать. Но он вспомнит. — А-Чэн? — голос бабушки Мэйхуэй был нежным, напомнив Цзян Чэну о том случае, когда он ободрал колени, пытаясь тайно тренироваться, чтобы догнать Вэй Ина, а она застала его плачущим и подлечила. — Я заразился, — пробормотал он в колени. — Не говори так, — вздохнула бабушка, садясь рядом с ним и протягивая руку, чтобы погладить его по волосам. Цзян Чэн вздрогнул, ожидая сильного рывка, и бабушка на мгновение замерла, прежде чем убрать руку. — Ты позволишь Сяо-Рэнци снова осмотреть тебя? Цзян Чэн попытался сглотнуть пересохшим горлом и взял себя в руки — он же Сянду, черт возьми, он должен вести себя соответственно — и выпрямился, чтобы сесть. — Я прошу прощения за свое поведение, — сказал он, придвинулся к краю кровати и опустил ноги на пол, дрожа от холода. — Не извиняйся, — сказала Бай Рэнци, опускаясь перед ним на колени и протягивая руку. Цзян Чэн приготовился к тому, что ее ци коснется его, но вместо этого она осторожно вытащила из-за пояса его колокольчик ясности и вложила ему в руки. — Может быть, тебе поможет, если ты войдешь в медитативное состояние, пока я тебя осматриваю. Попробуешь? Первым побуждением Цзян Чэна было отказаться, потому что если он будет глубоко в медитации, то может пропустить что-то, что будет сделано с его телом — он не может снова стать уязвимым! — но Бай Рэнци склонила перед ним голову. — Я только изучу… вещь внутри тебя, чтобы понять, как она там находится, и найти возможные способы ее удаления. Я не буду делать ничего другого, не обсудив это с тобой, я обещаю. Цзян Чэн сжал свой колокольчик ясности, сделал глубокий, дрожащий вдох и кивнул. Бабушка Мэйхуэй замурлыкала и осторожно потянулась, чтобы похлопать его по плечу. Он едва сумел не вздрогнуть от ее прикосновения и немного наклонился к нему, чувствуя себя пристыженным. — Почему бы мне не пойти и не принести тебе завтрак, пока Сяо-Рэнци делает свою работу? Цзян Чэн кивнул, потирая большим пальцем колокольчик и проводя по гравировке лепестка лотоса. — Ты можешь снова лечь, пожалуйста? — спросила Бай Рэнци, приготовив бумагу и палочку киновари, чтобы делать черновые заметки во время работы. Цзян Чэн лег и сжал свой колокольчик ясности, встряхнув его три раза и наполнив его ци, чтобы тот помог ему погрузиться в медитацию. Он пытался разобраться в своих воспоминаниях последних нескольких недель, ища хоть что-то, что могло бы объяснить, как это произошло. Он пытался восстановить маршрут своих перемещений, но в последнее время он был в движении всегда, и теперь изо всех сил пытался найти хоть какое-то место, где он мог завести себе пассажира. Это было самое безобидное слово, которое он мог применить, и оно позволило ему отогнать панику и беспокойство. Но найти воспоминание или отсутствие воспоминаний, чтобы объяснить, что с ним произошло у него так и не получилось. Ничего не было. Наконец, кто-то коснулся его плеча, и он вышел из медитации. Бабушка Мэйхуэй вернулась и налила ему чаю, пока Бай Рэнци что-то записывала. Сделав глоток, Цзян Чэн удивился, обнаружив, что это был лотосовый чай, а не лекарство. Бай Рэнци села рядом с ним на кровать, и его сердце упало. — Плохие новости? — спросил он. — Я осмотрела… штуку и тебя так тщательно, как только могла, — медленно ответила она. — К сожалению, твое ядро обернуто вокруг нее, и это затрудняет осмотр. — Кто бы сомневался. — Это объясняет, почему ядро не подчиняется тебе. Его фокус — это то, что внутри тебя. — Оно крадет энергию из ядра? — Возможно, или просто использует его как щит. — Так что же это? — Боюсь, я не знаю. Каждый раз, когда я приближалась, твое ядро сопротивлялось мне. Единственное, что я смогла узнать, так это то, что я не чувствую от него темной энергии. Оно не источает негодования или чего-то еще, что могло бы указать на его зло. — Оно внутри меня! Оно заразило мое тело — как это не может быть злом?! — Ну… да, — осторожно сказала Бай Рэнци. — Полагаю, я имела в виду, что это не одержимость и нет никаких признаков того, что ею станет. Это также объясняет, почему твое ядро не уничтожило это сразу: оно не источает темную энергию. И оно, похоже, не… не изменило тебя. Например, ты не отрастил матку, чтобы держать это как при беременности, несмотря на мое сравнение вчера вечером. — Ну, это уже что-то, — пробормотал Цзян Чэн, его лицо горело. — Действительно, но это означает, что эта штука не сдерживается, и это беспокоит. Если это живое существо, использующее тебя в качестве хозяина для выращивания своего потомства или что-то в этом роде, то сейчас единственное, что удерживает его от попадания в твои внутренности — это тонкий слой ци, исходящей из твоего ядра. Я думаю… думаю, внутреннее кровотечение прошлой ночью произошло из-за того, что оно двигалось, а у тебя нет защиты матки, чтобы сдержать его. Цзян Чэн сжал кулаки у живота, слегка дрожа от вновь нахлынувшей тошноты. — Так как же нам от этого избавиться? — … Не услышав ответ, Цзян Чэн посмотрел на закусившую губу Бай Рэнци. — Что? — Я не уверена, что знаю, как это удалить. Я могла бы дать некоторые травы, которые обычно использую для аборта, но… Частично они работают потому, что организм женщины может вытолкнуть ткани и другие остатки после приема лекарства, но ты… у тебя нет такой возможности. У тебя нет родовых путей, Цзунчжу. — И что? Если лекарство убьет это, разве ядро не сможет его растворить? — Возможно, но может и нет, а если нет, то отравит тебя и, вероятно, убьет. Даже с твоим высоким уровнем развития это очень опасно. — Но… ты… ты не можешь вырезать это из меня, — сказал Цзян Чэн, стыдясь того, насколько тихим был его голос. Мысль о том, что его вскроют, что чьи-то руки будут внутри него… Он представил себе это ощущение, и все его тело задрожало. Бай Рэнци взяла его левую руку, крепко сжав ее своими. — Я не верю, что смогу это сделать, нет. Я никогда не слышала, чтобы что-то подобное делалось с чем-то настолько глубоко внутри, и пациент оставался жив. Это близко к тому, что делают врачи и акушерки, если мать умирает при родах, но ребенка можно спасти. Слишком опасно. — Тогда какие есть варианты? — спросил он сдавленным голосом. — Я не знаю, — сказала она, — Но я не перестану искать способ. Тем временем нам нужно контролировать твои симптомы и убедиться, что ты здоров. — Ее руки сжали его, а глаза пристально смотрели на него. — Не отчаивайся, Цзян Ваньинь, мне просто нужно немного времени для исследований, я ни в коем случае не сдамся. Цзян Чэн кивнул, глядя на свой живот, к которому прижимал кулак. — … он ведь станет больше? — Да. Я думаю, что так и будет. — Сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь заметит? — Паника охватила его, стоило только представить, как кто-нибудь в ордене узнает об этом и испытает отвращение. Его ученики восстанут или покинут орден, Юньмэн Цзян станет позором, а сам Цзян Чэн — изуродованным и бесполезным главой ордена. — Не знаю, может, несколько недель? Какой-нибудь умный выбор одежды должен помочь скрыть это на некоторое время, и, надеюсь, к тому времени я найду способ избавиться от этого. — Я могу помочь тебе с этим, А-Чэн, — сказала бабушка Мэйхуэй, снимая крышку с тарелки с едой и поднося ему поднос. Цзян Чэн вздрогнул: он почти забыл о ее присутствии. — Однако теперь тебе придется вести себя поспокойней, — сказала Бай Рэнци с видом человека, который знал, что ее слова не будут приняты во внимание. — Насколько спокойно? — спросил Цзян Чэн, мысленно перебирая предстоящие дела. Самым важным событием был день рождения Цзинь Лина через месяц. Он не собирался его пропускать, и он будет проклят, если позволит этой штуке помешать ему вручить Цзинь Лину свой подарок. Цзян Чэн работал над ним месяцами! — Подожди! Если эта штука крадет энергию ядра, что произойдет, когда я попытаюсь использовать свою духовную энергию? Не дожидаясь ответа, Цзян Чэн призвал Цзыдянь и приказал ему развернуться. Тот повиновался, но его цвет был тусклее, чем обычно. А еще Цзян Чэн почувствовал нежелание, с которым ядро отдавало энергию, так же, как это было во время его спарринга с Хоу Миньюэ. В ужасе Цзян Чэн попытался направить в Цзыдянь больше энергии, и ему даже удалось заставить его стать ярче, но цвет все еще не был обычным ярко-фиолетовым. — Бл**! Что я буду делать? — прорычал он. — Я не могу ходить с ослабленной энергией! Если другие ордена узнают, они решат, что Юньмэн Цзян слаб и на него можно напасть! Его грудь снова напряглась, и Бай Рэнци сжала его другую руку. — Сделай вдох. Юньмэн Цзян в безопасности, у тебя бесчисленное множество адептов, которые это обеспечат. И, возможно, тебе просто нужно поработать над самосовершенствованием, и тогда ты сможешь действовать как обычно. Однако я предупреждаю: тебе следует избегать слишком больших усилий. Нужно быть очень осторожным, чтобы не навредить себе или ему, потому что если ты сделаешь что-то, что убьет его, мы не сможем вытащить это из тебя. Так что ты можешь учить, но никаких демонстраций и, определенно, никаких спаррингов. — Но… — Цзунчжу, пожалуйста! Я знаю, что ты волнуешься, но мне нужно, чтобы ты сделал то, что я говорю. У тебя серьезная проблема, а у меня нет под рукой лекарства. Пожалуйста, ради ордена, не волнуйся, пока мы не исправим это. Цзян Чэн нахмурился, но кивнул. Будь он моложе, он бы, возможно, спорил с ней дольше, но теперь он знал, что его здоровье было необходимой частью благополучия его ордена. — Хорошо. Что еще? — Это последнее. Ты должен рассказать об этом Цзян Шоухаю и своим Змеям. Цзян Чэн вздрогнул, отвернулся, и Цзыдянь вспыхнул. Мысль о том, что придется кому-то об этом рассказать, была неприемлема. Он не мог вынести того, что кто-то узнает — даже бабушка Мэйхуэй и Бай Рэнци были лишними! Даже его Змеи не должны знать, хотя их с рождения учили быть преданными только своему хозяину. — Нет. — Им нужно знать, чтобы у них была возможность тебе помочь, — сказал Бай Рэнци. — Нет! Никто не должен знать, это слишком большой риск. — Как ты думаешь, что произойдет, А-Чэн? — нетерпеливо спросила бабушка Мэйхуэй. — Ты думаешь, Цзян Шоухай покинет тебя, когда узнает? Или твои Змеи будут распространять сплетни? Серьезно, по-настоящему подумай об этом. Ты же знаешь, что этого не произойдет. — Забавно, я был уверен, что мой шисюн останется со мной и поможет мне управлять орденом, и посмотрите, где он сейчас! — Ты не можешь перекладывать выбор А-Сяня на выбор других! — бабушка быстро перешла от тона ласковой служанки к тону раздраженной родительницы, и Цзян Чэн почувствовал, как маленькая часть его дрогнула. — Ты можешь доверять им, они помогут. А что, если с тобой что-то случится из-за этого внутри тебя, а твои самые доверенные слуги не будут знать, что происходит? Кому это поможет? — Все не так просто. — Только потому, что ты все усложняешь, А-Чэн, скажи им! Они будут так опустошены, если узнают, что ты это от них скрыл. — Я не понимаю, как ты будешь управлять орденом без ведома Цзян Шоухая, особенно если это продлится дольше недели, — добавила Бай Рэнци, подняв брови. Она выглядела такой серьезной по сравнению с ее обычной милой улыбкой. Цзян Чэн провел руками по лицу, тошнота вернулась прежде, чем он, наконец, кивнул в знак поражения.

***

Было очень заманчиво перегнуться через стол и закрыть открывшийся от шока рот Цзян Шоухая, и в то же время было достаточно трудно удержаться от того, чтобы не сжаться от смущения и стыда. Цзян Шоухай несколько раз прочистил горло, пытаясь сформулировать ответ, но ничего не вышло. Позади них его Змеи были такими же неподвижными, как всегда, единственной странностью были только огромные глаза Цинфэна и отвисшая челюсть Пинъань. Цзян Чэн теребил свою любимую кисть, подаренную Цзинь Лином в первый год, когда он только начал свои попытки угадать дату дня рождения Цзян Чэна. Он ошибся на несколько месяцев, но с каждым годом становился все ближе (хотя бы теперь он знал, что это довольно близко к его собственному). Два года назад он даже предлагал отпраздновать вместе, но Цзян Чэн напомнил ему, что это заставит его друзей чувствовать себя неловко. Он сам не отмечал свой день рождения с тех пор, как умерла А-Цзе, и его это устраивало. — Бай-дайфу разберется с этим, — наконец с полной уверенностью сказал Цзян Шоухай. — Ты же знаешь, что она разберется. Цзян Чэн согласно промычал, потому что доверял ее способностям. — Нам нужно подумать, как управлять делами в это время, — Цзян Шоухай вытащил книгу с расписанием Цзян Чэна на следующий месяц. — Нам придется все перекроить, чтобы продержать тебя в Ордене как можно дольше. — Я не пропущу день рождения А-Лина, — упрямо заявил Цзян Чэн. — Конечно, нет, иначе он будет здесь через несколько секунд, чтобы потребовать твоего внимания, — сказал Цзян Шоухай с ухмылкой, которая через мгновение смягчилась. — Пока я просматриваю предстоящие дела, почему бы тебе не проверить последние несколько месяцев и не выяснить, когда это произошло с тобой? Если мы сможем найти причину, это, вероятно, поможет Бай-дайфу. — Позволь нам помочь, — Пинъань и ее брат-близнец упали на колени, кланяясь. — Мы не выполнили свой долг — защитить тебя. — Вставайте, — резко ответил Цзян Чэн. — Если кто-то и виноват, так это тот, кто сделал это со мной, и я намерен отомстить ему, когда найду его. — Мы поможем тебе заставить его пожалеть об этом, — сказал Цинфэн. Цзян Чэн кивнул, хотя его желудок болезненно скрутило от необходимости думать об этом еще больше. У него было ощущение воспоминания на краю сознания. Он не мог дотянуться до него, оно было слишком далеко, но было чувство прикосновения там, где он не хотел его, голос, который он не хотел слышать, страх, который отказывался оставаться похороненным глубоко в сердце. Он не хотел находить новое воспоминание о том, как кто-то или что-то проделывало с его телом против его воли непонятные вещи. У него и без этого уже было достаточно. Щелчок дисциплинарного кнута. Зубы на его шее. Отсутствие воспоминаний, пришедшее с бессознательным состоянием. Руки на бедрах, кровь капает на лицо. Рука внутри его ядра. — Танди? Цзян Чэн моргнул и снова оказался в своем кабинете, а его подчиненные и Змеи с беспокойством смотрели на него. — Сначала я хочу заняться перепиской, — сказал он. Ему нужно было что-то нормальное, чтобы успокоиться. Если он не мог тренироваться, то это была бумажная работа. Выражение лица Цзян Шоухая прояснилось в понимании, и они принялись за работу, как будто это был обычный рабочий день, за исключением того, что Змеи были в стороне и яростно шептались друг с другом. Игнорируя их, Цзян Чэн смог прочесть несколько писем, не думая о ситуации, но в конце концов его мозг начал дрейфовать. Бай Рэнци не смогла определить, что это за штука внутри него, только то, что у этого было что-то похожее на сердцебиение. Если это было живым, то это в него вставили каким-то естественным путем. Был только один способ поместить что-то живое внутрь другого живого существа. Так? Конечно. У него не было личного опыта в этом — по крайней мере, не с женщиной — но, в любом случае, это был единственный способ. Но он запомнил бы, если бы это произошло с ним. Он ярко — болезненно — помнил последние два раза, и мысль о том, что это случилось снова, заставляла его чувствовать себя более отвратительно, чем он уже чувствовал по отношению ко всему этому. Считались ли вообще эти два раза сексом? Ну, он предполагал, что механика должна быть той же, хотя он надеялся, что любые "обрезанные рукава", которые этим занимаются, не нарвутся на это так, как он. Вэй Усянь, конечно, не нарвался бы… но с другой стороны, Вэй Усянь показал свою беспечность, когда его собственная безопасность и здоровье были под вопросом. Так что, может быть… Ханьгуан-цзюнь… Нет! Цзян Чэн оттолкнул эту мысль, отказываясь ее рассматривать. Этого не может быть. Этого не может быть. Цзинь Лин говорил, что Вэй Усянь бесстыден в отношении рассказов о талантах своего мужа… Если бы это было похоже на опыт Цзян Чэна, он бы не хвастался этим, не так ли? Вероятно, нет. Так что это было что-то, чего Цзян Чэн не испытал. — Ты планируешь убийство или думаешь о Вэй-гунцзы? Или и то, и другое? — спросил Цзян Шоухай с легкой ухмылкой, заметив его хмурый взгляд. Цзян Чэн фыркнул. — Ни то, ни другое. Мы должны быть абсолютно уверены, что это не пойдет дальше тебя и Змей, Бай Рэнци и бабушки Мэйхуэй. — Конечно, бабушка знает, — пробормотал Цзян Шоухай. — Она знала, что моя жена беременна, раньше, чем она сама, так почему бы ей не знать о… — Не смешно! — отрезал Цзян Чэн. — Ты прав, извини, — Цзян Шоухай слегка поклонился. — У меня есть список встреч, которые мы можем перенести или отправить кого-то вместо тебя. Цзян Чэн нахмурился, но Цзян Шоухай продолжил, прежде чем он успел возразить: — Я знаю, что тебе нравится иметь дело с главами орденов, давая людям Юньмэн Цзян знать, что ты рядом с ними, и предупреждать других, что они защищены. Однако, как я уже говорил тебе раньше, ни один другой глава ордена не является таким вовлеченным и… исчерпывающим, как ты. Возможно, пришло время начать делегировать полномочия, поскольку ты сейчас самый могущественный глава ордена. — Вряд ли. — Ты — Сянду, у тебя больше опыта, чем у кого-либо из оставшихся Великих Орденов, кроме Цзэу-цзюня, но он только что вышел из уединения, поэтому его положение слабее. У тебя сейчас больше всего власти, и ты можешь позволить себе меньшее присутствие. Ты больше не младший в мире, пытающийся защитить свой дом от волков. Тебе больше не нужно делать все самому. Цзян Чэн сглотнул, его взгляд метнулся к книгам учета урожая, которые он бездумно разбирал в комнате переписи еще полчаса назад, пока его не потревожили. Цзян Шоухай положил на них руку. — Цзунчжу, ты позаботился о том, чтобы Юньмэн не голодал и не пострадал от других орденов. Раздели свое бремя с кем-то еще, даже если это только на время твоей болезни. Цзян Чэн не хотел делить бремя, не хотел отдавать контроль, потому что если он это сделает и что-то пойдет не так… Но если бы он не думал наперед и не принимал во внимание вероятность того, что может быть нездоров, то по мере выздоровления мог обнаружить, что репутация его ордена испорчена; так что он сделал все, чтобы не допустить этого. То, чего он хочет лично, было второстепенным по сравнению с благополучием его ордена. Всегда. — … дай мне список, я подумаю. Цзян Шоухай передал требуемое как раз в тот момент, когда раздался стук в дверь. — Входите. Дверь открылась, и Сян Хуан просунул голову внутрь. Его длинное лицо скривилось, когда он встретился взглядом со встающим Цзян Чэном. — Инь Даньдань? — спросил тот в сопровождении соответствующих движений рук. Сян Хуан кивнул, уже отходя от кабинета. — Можете быть свободны, — сказал Цзян Чэн Змеям, вставшим за их с Цзян Шоухаем спинами. Подойдя к библиотеке, они услышали плач Инь Даньдань, и Цзян Чэн ускорил шаг. К счастью, люди настолько привыкли к Инь Даньдань, что ее истерики больше не привлекали внимания. Пара адептов стояли на страже по обе стороны двери библиотеки, а еще один был внутри, внимательно наблюдая за Инь Даньдань. Когда та была в таком состоянии, у нее была привычка причинять себе боль, и Цзян Чэн приказал, чтобы за ней наблюдали, но не трогали, если только это не было необходимо. Инь Даньдань была на несколько лет старше Цзинь Лина, невысокой и круглой, с милым лицом. Сейчас же она плакала и ходила взад и вперед по библиотеке. Стоило Цзян Чэну войти, прижавшаяся к стене Сиси, вскинулась: — Извините, я не хотела ее расстраивать! Цзян Чэн поднял руку, призывая к молчанию, и жестом велел Цзян Шоухаю вывести ее из комнаты. Адепт, охранявший Инь Даньдань, отступил вместе с Сян Хуаном к двери, давая им пространство. — Инь Даньдань, — позвал Цзян Чэн, смягчая голос так, чтобы он звучал твердо, но несомненно спокойно. Инь Даньдань взглянула в его сторону, ее шаги замедлились, а затем возобновились, но плач стал тише. Цзян Чэн огляделся вокруг, ища возможную причину поведения. Это не всегда было очевидно, но иногда подсказка помогала ему успокоить ее. Ему повезло: он заметил на полу ее старый, довольно потрепанный игрушечный хвост, обычно висящий рядом с ее колокольчиком ясности. Он поднял его за веревочку и протянул ей, ожидая, когда она его увидит. Инь Даньдань не заметила его и сначала прошла мимо, но затем вернулась. Вырвала у него хвост, прижала его к своей щеке, и плач утих. Цзян Чэн повернулся к девушке-адепту: — Принеси нам чаю. Та кивнула и вышла, а Цзян Чэн опустился на колени у стола в центре комнаты, наблюдая, как Инь Даньдань замедлила шаги и обмякла. — Инь Дандань, иди и выпей со мной чаю, — приказал он руками и голосом. Она развернулась и села напротив него, потирая большими пальцами игрушечный хвост. Цзян Чэн понаблюдал за ней и поманил Сян Хуана присоединиться к ним. Тот устроился за столом как раз когда посланная за чаем девушка вернулась с подносом. Слишком быстро. — Он уже был в пути, — объяснила та в ответ на его вопросительный взгляд, заставив его чувствовать благодарность своим людям за их эффективность. Сян Хуан разлил чай, когда Инь Даньдань даже не взглянула на чайник, хотя это было ее работой как самой младшей из них. Цзян Чэн позволил это нарушение приличий, приняв во внимание все обстоятельства. Он дал ей еще немного времени, чтобы успокоиться, прежде чем поднять обе руки, вытянув большой и указательный пальцы и указав на пол, и переместил их в дугу, чтобы указать на потолок, прежде чем потрясти правым указательным пальцем из стороны в сторону. «Почему?» Инь Даньдань отпила из своей чашки, устремив взгляд на стену за плечом Цзян Чэна, пока тот ждал, держа свою чашку. Наконец, Инь Даньдань отставила свой чай и подняла руки. «Головная боль. Сегодня пришло слишком много людей. Слишком шумно. Сиси испортила каталог. Извините». Цзян Чэн кивнул, показывая: «Хорошо. Извинись перед Сиси, она извинится перед тобой, а теперь отдыхай». Инь Даньдань кивнула, снова принимаясь мусолить хвост между большими пальцами. Это был хвост горной кошки, как тот, с которым Цзинь Лин играл в детстве. У Инь Даньдань ее хвост был старый, и был с ней, когда она прибыла в Пристань Лотоса со своей старшей сестрой. Они приехали из крошечной деревни, где не знали, как заботиться о ней, хотя и пытались. К счастью, у Цзян Чэна в ордене было несколько человек, имеющих опыт помощи таким людям, как Инь Даньдань, так что он ее принял. Зная, что ее мэймэй в безопасности и счастлива, ее сестра смогла выйти замуж и создать свою семью. Но хвост выглядел совсем изношенным, и Цзян Чэн беспокоился, что он развалится. Надо будет поговорить с целителями о том, чтобы они попытались подготовиться ее к этому. Тем временем, вошла Сиси и опустилась на колени, поклонилась Инь Даньдань, сказав вслух и руками: — Извини, Инь Даньдань, я не хотела тебя расстраивать, путая каталог. Инь Даньдань поклонилась в ответ, и Цзян Чэн увидел, как уголок ее рта дернулся вверх. Она была даже более бесстрастной, чем Лань Ванцзи, но за эти годы узнала, как другие считывают движения лица и начала им подражать, чтобы лучше общаться. Это выглядело пугающе для тех, кто видел это в первый раз, и Цзинь Лин боялся ее, пока был маленьким. Но Цзян Чэн научил его понимать ее поведение и читать руки, и теперь Цзинь Лин понимал ее так же хорошо, как и любой другой. Сиси взглянула на Цзян Чэна, ища одобрения, и тот кивнул, успокаивая ее. Он допил чай и оставил их троих наедине, уверенный, что Сян Хуан отведет свою подругу в комнату, чтобы она отдохнула прежде, чем ее догонит истощение от срыва. Завтра Инь Даньдань будет в порядке. Они вернулись в кабинет, где Пинъань и Цинфэн препирались, шипя вполголоса. — У вас двоих что-то случилось? — потребовал объяснений Цзян Чэн. — Мы пытаемся выяснить, когда ты мог столкнуться с существом, сделавшим с тобой такое, но в последнее время ты отправлял нас на множество миссий, — деликатно ответил Цинфэн. — Я знала, что выполнение заданий Фэнван было ошибкой! — вспыхнула Пинъань. — Мы не должны были покидать тебя. Наш долг — защищать тебя. — Ради всего святого, я послал вас разобраться с заговором против Цзинь Лина, кого еще мне было посылать? — Одну из ее пчел, а не твоих Змей. Наша работа — защищать тебя — превыше всех остальных. — Если бы вы защитили меня вместо Цзинь Лина, я бы вернул старый кнут для наказания только для вас двоих. — Это того бы стоило, если бы мы знали, что выполнили свой долг, — сказала Пинъань без тени эмоций. — Протестовать бесполезно, — заметил Цзян Шоухай, поправляя край рукава под наручем. — Вам нужно сосредоточиться на том, как это исправить, а не на неудаче. — Нас могло не быть рядом, когда это случилось, — проворчал Цинфэн в сторону Цзян Чэна. — Если ты не можешь вспомнить, как мы можем знать? Но даже если мы были рядом, ты заставляешь нас заниматься другими делами, и мы не можем всегда держать тебя в поле зрения. Так как же мы можем выяснить, когда это произошло? — А как насчет старой культовой базы, куда мы ходили? — спросила Пинъань. — Я помню все, что я там делал, — раздраженно ответил Цзян Чэн. — Но что, если то, что сотворило это, заставило тебя об этом забыть? Мы не можем исключить вариант того, что то, что имело силу подавить твой уровень совершенствования, могло просто… заставить тебя забыть инцидент, не оставив пробела. — Значит, нам нужно будет просмотреть все, что ты сделал за последнее время… какой период? — спросил Цзян Шоухай, обращаясь к Цзян Чэну. — … Понятия не имею, — ответил тот, с содроганием осознавая, что эта штука могла находиться внутри него долгое время и только сейчас стала достаточно большой, чтобы привлечь внимание. Это напоминало историю с его золотым ядром ​​снова и снова. Неужели он настолько не осознает свое собственное тело, что пропустил такие очевидные вещи, которые с ним проделали? Вэй Усянь, без сомнения, узнал бы об этом раньше. Другой вопрос — что бы он сделал, особенно учитывая его смехотворную неспособность позаботиться о себе. — Я думаю, на данный момент мы можем исключить вероятность того, что это произошло здесь, на Пристани Лотоса, — сказал Цзян Шоухай, потянувшись за копией карты, обычно использующуюся для расчета идеальных маршрутов и перемещений. — Если только это не из воды или чего-то ещё, — сказал Цинфэн, прежде чем встревоженно оглядеться. — А что, если это действительно из воды? А что, если зараженных больше, а не только Цзунчжу? — Ты имеешь в виду, как у свиней заводятся черви? — спросил Цзян Шоухай, в то время как Цзян Чэн изо всех сил старался не сгореть от жара, вскипятившего его кровь от этой мысли. — Именно. — Думаю, мы бы что-нибудь заметили, если бы половина ордена внезапно оказалась носителями какого-нибудь паразита, — Цзян Шоухай закатил глаза. — Проверка никогда не помешает, — сказал Цинфэн. — Сделай это, — сказал Цзян Чэн, потирая переносицу. — Пусть Бай-дайфу организует проверку каждой группы людей в Пристани Лотоса, это даст нам знать, один я такой или нет. Скажем, это подготовка к зиме, мы уже проводили такое раньше. Цзян Шоухай кивнул, уставившись на карту с мрачным выражением, которое Цзян Чэн не привык у него видеть. Его двоюродный брат был экспрессивен и у него был эмоциональный диапазон радуги, особенно по сравнению с самим Цзян Чэном, но настолько подавленным он бывал редко. — Выкладывай! — рявкнул Цзян Чэн. — Я думаю о том, в скольких местах ты мог это подцепить. И сколько времени у нас есть, прежде чем это станет фатальной проблемой. Как нам сузить круг поиска? Цзян Чэн стиснул зубы, чтобы не признавать, что не знает. Он едва мог справиться с мыслью о том, что внутри него что-то есть, не говоря уже о том, что это может его убить. — Давайте начнем с проверки состояния ордена. Отработаем этот вариант, а потом попытаемся проследить передвижения от недавних к более ранним, — предложила Пинъань. — Иди, расскажи Бай-дайфу о проверке здоровья, а затем начинайте проверять мои действия. Цзян Чэн потер переносицу, думая обо всей работе, которую ему предстоит сделать. Ему нужно было ответить на сто три — подождите, там было еще три, которые, наверное, пришли, пока он присматривал за Инь Даньдань — сто шесть писем; проверить последние цифры теперь, когда темп сбора урожая пошел на спад; убедиться, что текстильная промышленность готова к своему самому загруженному производственному периоду. И ему все еще нужно проверить список людей, собирающихся на день рождения Цзинь Лина, чтобы в Ланьлин Цзине знали, к приему скольких гостей им готовиться; нужно составить список песен, которые Шао Хэли нельзя исполнять на этом дне рождения, как бы сильно Цзинь Лин ни умолял. А потом у него будет встреча со старейшинами, на которой, скорее всего, Фань Чжэнь и Ман Цзюнь прочтут ему кучу лекций о необходимости найти жену и сделать наследника. Для него это будет фоновым шумом, но заставит его почувствовать, что его родители дышат ему в затылок. А еще был вопрос о его пропавших людях. — Почему бы тебе не просмотреть список на день рождения Цзинь Лина? — предложил ему Цзян Шоухай. Он очень хорошо знал Цзян Чэна и просто дал ему возможность отвлечься на что-то позитивное. А его позитивное сводилось к Цзинь Лину, успешному ордену, упорным тренировкам или к его коню, Маленькому Рози. — Мне удалось сократить список до пятнадцати человек, в основном там те, что помогали тебе ухаживать за Цзинь Лином, когда тот был младенцем. Так что в списке я, моя жена, Тао Цзя и Гао Чанъин… и люди вроде них. И, конечно, Шао Хэли и некоторые из его музыкантов. Цзян Чэн одобрительно кивнул, сел за стол и взял у него список. — Ты собираешься в этом году придерживаться своей обычной традиции? — деликатно спросил Цзян Шоухай. — Конечно, почему бы и нет? — резко спросил Цзян Чэн. Заметил, как взгляд Цзян Шоухая на мгновение опустился на живот и выдохнул. — О, отвали! — Я просто волнуюсь! — Ну, стоп, это гонка, а не битва. Да даже если бы это был бой, тебе не стоит беспокоиться! Если ты хочешь поволноваться, иди и суетись вокруг своих детей! — с этими словами Цзян Чэн стремительно вышел из своего кабинета, и Цзян Шоухай поторопился за ним, извиняясь на ходу.

***

В тот же вечер к нему пришла Бай Рэнци. Проверила пульс и сердцебиение, и села рядом с ним. — Сегодня я потратила немало времени на поиски в библиотеке любой информации о… ну, чем-то похожем. — И? — У нас не так много книг, — вздохнула она. — Цзунчжу… — Нет. — Ты даже не дал мне… — Ты хочешь попросить помощи у других орденов, — предположил он, — В частности, у Гусу Лань из-за их знаний в исцелении. Бай Рэнци немного поникла, кивнув. — Нет, — твердо сказал Цзян Чэн, — я не хочу, чтобы это стало известно. — Я буду осторожна! — А можешь ли ты гарантировать осторожность со стороны других? — потребовал Цзян Чэн. — Можешь ли ты отвечать за своих коллег из других орденов? — Звание целителя предполагает… — Но это только честь целителя, но на самом деле это не то, что может гарантировать, — Цзян Чэн потер макушку головы, которая болела от заколки. — Заклинатели Лань не должны быть мелочными, но мы знаем, что они могут быть и являются самыми мелочными людьми. Семья — это то, что всегда необходимо защищать, и она должна быть единственным в этом мире, на что можно положиться, но на самом деле это бывает редко. Целители должны поступать правильно со своими пациентами, а не с теми, кому они чувствуют себя обязанными. — … замечание принято. Однако, если я не могу найти ответа здесь, куда мне идти? — спросила Бай Рэнци. — К кому ты позволишь мне обратиться за помощью? — Почему до этого дошло? Я выбрал тебя, потому что ты была гениальна, и мои ученицы поверили в тебя. «Так неужели я не могу сделать то же самое?» — добавил он про себя. Он знал, что она услышала его и ей не понравился невысказанный вопрос, но он провел годы, наблюдая за работой Цзинь Гуанъяо и кое-чему у него научился. Теперь на кону была ее гордость. Она вздохнула: — Я, конечно, сделаю все возможное, но если не смогу его удалить, ты позволишь мне обратиться за помощью? Цзян Чэн сжал кулак, а затем заставил его разжаться и, стиснув между кончиками пальцев кусочек шелка, потер их друг о друга, успокаиваясь. — Посмотрим, — сказал он наконец. Бай Рэнци кивнула, затем склонила голову. — Я даю тебе слово, что не буду искать посторонней помощи без твоего разрешения. Цзян Чэн отвернулся, щеки потеплели, и она оставила его одного. Он разделся до своего ку и посмотрел на свой живот, положив руку на пупок. Закрыв глаза, он сосредоточился на своем ядре, пытаясь услышать то, что услышала Бай Рэнци. Он мог видеть золотое ядро, украденное, нежеланное, оплачивающее долги ядро, и… оно выглядело странно. Оно выглядело кривым, сплющенным и опухшим в одном месте, ци в этом месте была слабее и тоньше. Значит, там действительно что-то было. А он каким-то извращенным образом надеялся, что Бай Рэнци лгала. Цзян Чэн открыл глаза, снова почувствовав тошноту. Он отвлекся, вынув заколку и ленту. Расчесывая волосы, чтобы заплести их перед сном, поймал себя на мысли о ночах, когда он сидел с еще маленьким Цзинь Лином и приводил в порядок его волосы, убаюкивая. Цзинь Лин любил, когда кто-то расчесывал его; в такие моменты он смягчался и прижимался к нему, из-за чего Цзян Чэну было неудобно заниматься его волосами, но он чувствовал себя согревшимся и довольным, как никогда раньше. Насколько Цзинь Лин иногда был занозой, насколько обстоятельства того, как Цзян Чэн оказался в этой роли, были болезненными… он все равно любил его воспитывать. Конечно, он мог бы сделать гораздо лучше, но все равно любил это. Бабушка Мэйхуэй однажды спросила, почему он еще не женился, хотя ему явно нравится быть родителем. Тогда Цзян Чэн неуклюже ответил что-то и вышел из комнаты так быстро, как только смог. Она больше никогда не спрашивала его, но он знал, что многие люди задавались этим вопросом. Он был последним Цзяном, разве он не хотел бы почтить это наследие и иметь ребенка со своей кровью? У него не было способа объяснить сложность своей ситуации, и он не хотел, чтобы кто-то узнал правду. Призрак рук на его талии заставил его содрогнуться, и Цзян Чэн убрал руки от волос, пытаясь дышать. Его желудок скрутило, и он поморщился, гадая, тошнота ли это или то, что внутри него, снова пытается пнуть его кишки. Если оно пнет его во сне… что, если он не проснется вовремя, чтобы позвать Бай Рэнци? Если бы А-Цзе была здесь, она бы поняла, что что-то не так, ему даже не нужно было бы ей говорить. Она бы настояла на том, чтобы остаться с ним, возможно, даже притащила бы в его комнату кровать, чтобы присматривать за ним. Это было то, что она делала раньше, когда он болел. Это было то, что он делал для Цзинь Лина. Для Вэй Усяня он делал это не раз и, возможно, если бы тот знал, что сейчас происходит с Цзян Чэном, он мог бы… Цзян Чэн яростно подавил эту мысль, хотя пустота в его груди ныла. Он не был настолько жалок, чтобы требовать внимания Вэй Усяня; не тогда, когда его бывший шисюн ясно выразил свои чувства. Ничего, кроме долга, который нужно было отдать. Это лишь подтвердило то, что Цзян Чэн всегда подозревал: как бы сильно он ни любил людей, этого никогда не будет достаточно, чтобы заставить их остаться. И даже если бы ему удалось найти жену после того, как он саботировал свах, это бы не сработало. В конце концов он бы прогнал ее, а что это за семья для ребенка? Иногда — часто — Цзян Чэну хотелось оторвать от себя куски, чтобы выбросить их и, может быть, заменить чем-то лучшим, чтобы люди хотели быть рядом с ним, но так и не смог найти способ. А-Цзе… она даже не удостоила его взглядом в ту ночь. Вся ее любовь была предназначена Вэй Усяню, а все его внимание было на ней. Так было всегда, возможно, так будет даже в следующей жизни. С другой стороны, может быть, он никогда не попадет в следующую жизнь. Его тело было осквернено дважды — четырежды? — или больше. Чтобы душа могла перевоплотиться, тело должно быть неоскверненным, а он носил позорные шрамы от кнута на груди, чужое ядро, и теперь — теперь его тело отравлял какой-то паразит. Он, вероятно, больше никогда не перевоплотится. Никогда больше не увидит А-Цзе. Цзян Чэн встал и подошел к длинному, приземистому сундуку, который держал в углу своей комнаты, под столом со стоящей на нем тумбе с отдыхающими Саньду и Суйбянем. Выдвинул сундук достаточно, чтобы поднять крышку и заглянул в его содержимое. Внутри лежало четыре меча. У двух были рубины в рукоятях и золотая и красная инкрустация в ножнах, третий был белым, персиковым и золотым, а последний — серебряным и черным. Цзян Чэн внимательно пробежал глазами по каждому, словно пытаясь запомнить их до мелочей, хотя и так хорошо знал. Но Цзян Чэн не знал, зачем он принес их обратно в Пристань Лотоса. Разве что потому, что они напоминали ему: он все еще жив, а их предыдущие владельцы — нет. Мечи было символом его победой над ними. Он взглянул на Суйбянь и не в первый раз подумал, что тот должен быть в сундуке с остальными четырьмя, но заставить себя положить меч рядом с ними не мог. Как бы он ни хотел убрать его с глаз долой, он не мог приговорить его к такому соседству. Что-то упало на руку, и он моргнул, поняв, что это слеза. Оглянувшись на четыре меча, он вскинул подбородок, скривил губы и захлопнул крышку, грубо вытерев лицо. В конце концов он победил. И сейчас он сделает тоже самое. Паразит будет уничтожен, и он останется победителем, в одиночку. Он прожил без семьи двадцать лет, а теперь она ему не нужна. Бай Рэнци скоро все исправит, и это останется позади, как плохое воспоминание, как все остальное.

***

То, что внутри Цзян Чэна был какой-то паразит, не означало, что он мог отдохнуть от своих обязанностей. Он по-прежнему должен был делать все, что обычно делал, включая Праздник Жизни, чтобы отметить рождение здорового ребенка в ордене. Как сейчас. Мать новорожденного была земледельцем, отец — кузнецом мечей, и оба низко поклонились ему, войдя в Зал Мечей, где Цзян Чэн уже ждал их и их ребенка, которому исполнился всего месяц. Он ответил на их приветствие и внимательно осмотрел мать. — Вы в порядке? — Да, Цзунчжу, — ответила та с широкой улыбкой. — Роды прошли благополучно, и дочь здорова. Я не могла бы просить большего. Цзян Чэн удовлетворенно кивнул. Лицо матери было мягким и полным, а кожа сияла здоровьем. Он перевел внимание на ребенка на руках у отца. — Мы называли ее Сигуа. Пока не настанет время, это будет ее молочным именем, — сказал отец. — Арбуз? — ровным голосом повторил Цзян Чэн. — Да, потому что она такая милая… — Что ты можешь съесть ее, — сказал Цзян Чэн, взглянув на Цзян Шоухая, усмехавшемуся рядом с ним, пока остальные вокруг них хихикали. — Да, я слышал это раньше. Он протянул руки, чувствуя как разливается вокруг ожидание. Сигуа передали ему, и он устроил ее на сгибе своего локтя, глядя на нее. Ее лицо было темным, на голове было еще очень мало волос, но глаза были яркими и любопытными, когда она посмотрела на него в ответ. Он слабо улыбнулся, задаваясь вопросом, станет ли она заклинателем или ремесленником. Заиграла сяо, и он вздохнул, закатив глаза и чувствуя, как взволнованы родители. Выпрямившись, Цзян Чэн освободил одну руку, чтобы отдать палец в хватку ребенка, и начал петь Колыбельную Пристани лотоса, мгновенно переносясь обратно в темные ночи, где он часами мерил шагами пирсы, отчаянно пытаясь уложить Цзинь Лина спать. Тот страдал коликами и болел, и мог плакать часами. Цзян Чэн же был ужасно сломлен, горе грызло его изнутри, вес исчезал, а разум кружился от недостатка сна и слишком большого количества работы. Он едва излечился от пыток Сюэ Яна, рассудок висел на волоске, а сердце бесконечно болело, беспрестанно крича А-Цзе и А-Сянь. Снова и снова, независимо от того, как сильно он пытался это подавить. Но тогда это не имело значения, ничего из этого не имело значения, потому что у него был Цзинь Лин, которому он был нужен. Поэтому Цзян Чэн ходил по пирсу, напевая одну и ту же песню снова и снова, пока Цзинь Лин, наконец, не уснул, измученный собственным плачем и лихорадкой. А Цзян Чэн продолжал ходить, боясь, что если остановится, Цзинь Лин проснется и заплачет снова. Он ходил и пел, пока не охрип и не рухнул на пирс, и Змеи не затащили его обратно внутрь. Следующей ночью он снова ходил по пирсам и снова пел, а его голос плыл по воде, доносясь до членов его ордена, что приняли его колыбельную в свои сердца и с тех пор держали ее там. Со временем она ширилась, расходилась, и теперь в ордене верили, что песня имеет мистические свойства. Они решили, что из-за песни Цзинь Лин выжил, и поэтому появились те, кто хотел, чтобы Цзян-Цзунчжу благословил их ребенка. Цзян Чэн так и не нашел способа избавиться от этого, а потом и вовсе понял, что не хочет избавляться. Ну, потому что если это делало его людей счастливыми и могло — могло! — дать некоторую защиту… Эти дети — будущее ордена, и он сделает все необходимое, чтобы как можно больше из них выросли и стали взрослыми. Когда песня подошла к концу, Цзян Чэн пришел в себя и обнаружил, что Сигуа задремала. — И Цзян Ваньинь, маленький колдун, снова наносит удар, — тихо сказал Цзян Шоухай через плечо. Цзян Чэн нахмурился и осторожно передал Сигуа ее смущенным родителям. Цзян Чэн отмахнулся от их благодарностей, чтобы его щеки не загорелись еще сильнее, и отправил праздновать на пирсы — еда была предоставлена ​​и оплачена самим Цзян Чэном. И смотрел им вслед с чувством тлевшей, пресыщенной зависти. В течение первых нескольких лет он искренне наслаждался Праздником жизни Пристани лотоса, сочетавшим традиционный праздник достижения младенцем одного месяца с рождения, с элементами, уникальными для Юньмэна. Каждый раз этот праздник означал, что орден растет, люди процветают, и орден объединяется. Это так действительно так и было, но Цзян Чэн обнаружил, что бремя его собственных неудач увеличивается с каждым ребенком, над которым он пел. Запертые в сундуке в его комнатах маленькие вещи, которые больше никогда не будут надеты. Словно в насмешку судьбы они пережили разрушение Пристани лотоса только для того, чтобы в конечном итоге никогда больше не использоваться для одежды наследника Цзян. Они увидели свет дня, будучи надетыми на наследника Цзинь, потому что Цзян Чэн не смог устоять перед искушением увидеть своего племянника в пурпурном. Но другого Цзяна с кровью Юй? Нет, этого никогда не произойдет из-за выбора, что сделал Цзян Чэн и не только по собственной воле. К счастью, его родители были заклинателями и поэтому не могли подняться из могил, чтобы преследовать его физически, но ярмо их разочарования тянуло его с каждым годом. Как напоминали ему его старейшины на каждой встрече, включая прошлую неделю, — он не справился с самой элементарной задачей, с единственной обязанностью почтительного сына. — Нам следует сходить выпить с ними, — сказал Цзян Шоухай, прерывая его мрачные мысли. — Иди, — ответил Цзян Чэн, — у меня дела. Взглянув на него, Цзян Шоухай молча кивнул и повернулся, чтобы последовать за ушедшей на праздник толпой. Цзян Чэн проводил его взглядом, чувствуя тошнотворное ощущение в животе и подавляя дрожь. Тошнота ли это или то, что двигалось внутри него? Он не знал и не хотел размышлять об этом на людях. На самом деле, пока эта штука была внутри него, он не хотел, чтобы его вообще видели. Было слишком трудно справляться с тем, чтобы быть на публике и пытаться контролировать себя, когда все, о чем он мог думать — это паразит внутри него. Тот факт, что его кошмары стали более частыми и интенсивными, чем он испытывал с тех пор, как впервые узнал о передаче ядра, не помогал. Цзян Чэн никогда не мог похвастаться хорошим сном, но сейчас стало хуже, чем когда-либо. Он быстро прошел через орден к одному из пирсов, где его Цапли готовились к тренировке. Они поклонились ему, и он нетерпеливо заставил их выпрямиться. — Прогнозы говорят о том, что в ближайшие недели нас, скорее всего, ждет наводнение, вы все будете нужны для проведения поисково-спасательных работ. Так что я хочу посмотреть ваши тренировки. — Да, Цзунчжу! Они встали на свои мечи и полетели над озером, в то время как Цзян Чэн наблюдал, оставшись на пирсе. Цапли были его лучшими летунами и часто участвовали в спасательных работах во время наводнения, вытаскивая людей из бурлящей воды или быстро добираясь куда-нибудь в другое место, чтобы оказать любую другую помощь. Они были высококвалифицированными акробатами, способными менять мечи, прыгать и качаться, а также выполнять множество опасных трюков. Посторонний наблюдатель мог бы подумать, что они артисты, и действительно, цапли любили использовать свои навыки, чтобы хвастаться во время фестивалей, но каждый впечатляющий трюк был направлен на то, чтобы спасти жизнь. Начался дождь, необычно сильный для этого времени года, но Цзян Чэн продолжал наблюдать за работой своих цапель из-под зонтика, принесенного ему Пинъань, и выкрикивал инструкции или критикуя. Музыка с Праздника жизни тоже не умолкала: обычно Пристани лотоса нужно было много времени, чтобы затихнуть. Даже звук дождя, падающего в озеро, облегчал мысли Цзян Чэна. Он хотел бы сам запрыгнуть на свой меч и сделать несколько трюков, но стоило избегать делать что-либо слишком вычурное, чтобы ядро ​​не ударило в ответ, обнажив его слабость. — Цзунчжу, займемся рыбалкой? — крикнул глава Цапель. — Не сегодня, у меня нет времени на это, так что у вас не будет Цзыданя, чтобы помочь, — ответил он, надеясь, что это прозвучало правдиво. Это был не первый раз, когда он был слишком занят для того, чтобы не просто следить за тренировкой своих адептов, а сделать что-то еще. Наконец, после двух шиченов наблюдения, он вернул Цапель на пирс, веля идти греться, чтобы не простыть. Дождь был хорошим дополнением к тренировкам, но его люди рисковали заболеть. Возвращаясь, он изменил свой маршрут, решив проверить бабушку Мэйхуэй. На кухне ли, в безопасности и тепле, и не подверглась ли риску простудиться. Даже зная, что она была заклинателем, Цзян Чэн не мог перестать беспокоиться о ее благополучии. Бабушка была одной из немногих людей в мире, кто знал, как выглядела Пристань лотоса до прихода Вэней, кто знал тембр голоса его отца и запах духов матери. Ее муж тоже был заклинателем, но не был так близок к семье, как она, и больше не служил ордену, после войны став ремесленником. А бабушка Мэйхуэй осталась из-за любви к семье Цзян, и Цзян Чэн боялся того дня, когда она уйдет. Нить, что тянулась за пределы его собственной жизни, оборванная чем-то, чего он не мог предсказать. — А-Чэн! Ты вовремя, я как раз собиралась принести тебе ужин. Ты весь мокрый! — встретила его бабушка Мэйхуэй, держа поднос. Цзян Чэн взял его сам и сел за стол, чтобы поужинать, чувствуя, как жар на кухне начинает сушить его одежду, и слушая, как бабушка Мэйхуэй кудахчет, убирая от его лица выбившиеся из пучка волосы. Слава всем богам, что кухня была пуста из-за того, что люди были на Празднике Жизни или ужинали у себя и не видели, как его нянчат. — Как дела? — тихо спросила она. — Нормально, — коротко сказал Цзян Чэн. Бабушка Мэйхуэй кивнула, продолжая возиться с его волосами. — Знаешь, — сказала она, убирая следующую прядь и выпрямляя ее, — мне всегда нравилось, когда волосы лежат так, слегка обрамляя твое лицо, твои красивые черты. Цзян Чэн фыркнул, краснея щеками. — Кто красивый? — Ты всегда был самым красивым главой ордена. — Смешно. Я был на пятом месте, помнишь? — Хм, как бы то ни было, я скучаю по твоим прядям, они напоминают мне, как ты молод. — Бабушка, мне почти сорок. — Я знаю, ты еще так молод, — вздохнула она, ущипнув его за щеку. Цзян Чэн зашипел, а она продолжила: — Ты думаешь, я не знаю, что ты начал носить волосы, как твой отец? Пытаешься быть похожим на него, а не на себя. Горло сжалось, но Цзян Чэн заставил себя проглотить лапшу. Он не думал, что кто-то заметил: никто ничего не говорил по этому поводу. А он начал собирать волосы таким образом, потому что отчаянно пытался выглядеть взрослее, чем был. Как он вообще должен был выглядеть — сам фактически ребенок, играющий роль отца с младенцем на руках, не способный вынести разлуки с ним. Это выглядело жалко, и он вздрогнул от воспоминаний. — О, А-Чэн, — вздохнула бабушка Мэйхуэй, заправляя прядь ему за ухо. Цзян Чэн сосредоточился на том, чтобы доесть все, несмотря на то, что есть больше не хотелось. Ибо теперь, узнав на собственном опыте, сколько усилий уходит на каждую трапезу, и помня от какой нехватки продовольствия страдал его орден, он больше никогда не тратил еду впустую. Тошнота вернулась, и он накрыл ладонью живот под столом. Бабушка Мэйхуэй положила руку на его предплечье, глядя с открытым беспокойством. — Все будет хорошо, А-Чэн. Я верю, что так и будет. Ты переживешь это, — сказала она. Цзян Чэн засунул еще один кусок в рот, чтобы не отвечать.

...В ту ночь Цзян Чэн лег в постель и уставился на тени, отбрасываемые луной, пальцами потирая волосы у черепа в слабом подражании прикосновений бабушки Мэйхуэй. Опустив другую руку на живот, он потер его, словно пытаясь стереть ощущение того, что на нем есть пятно; что-то, что отмечало его для всех. Словно любой, кто смотрел на него, знал, что внутри он испорчен, отравлен каким-то монстром, истощавшим его, превращая его во... во что? Они все еще не знали, что это было, несмотря на ежедневные проверки Бай Рэнци! Цзян Чэн попытался отогнать свои страхи, позволяя взгляду отслеживать формы в тенях, и отстраняясь разумом от тела, чтобы игнорировать то, что с ним происходит. Он уже делал это раньше. Эта мысль заставила его вздрогнуть, сердце заколотилось в груди, и он сжал ноги и ягодицы вместе, защищаясь. Нет, он не будет думать об этом. Он не будет думать ни о чем. Это было давно, почти полжизни назад, и все, кто был вовлечен, были мертвы — один даже умер таким образом, что это было поэтической справедливостью. Это не помогло ему почувствовать себя лучше. Цзян Чэн взялся за подол своей спальной рубашки, потирая шелк между кончиками пальцев. Ощущение гладкого материала, теплого от тепла его собственного тела каким-то образом успокаивало, и он не мог это объяснить. Иногда на напряженных встречах Цзян Чэн прятал руки в больших рукавах и тер ткань, успокаивая свой разум. Он начал засыпать, играя с тканью, вспоминая, как был совсем маленьким ребенком и сидел у ног матери, гладя руками бока ее платья, проводя подушечкой большого пальца по красивому вышитому подолу. Мама начала ругать его, говоря, что он повредит шелковые нити своими грязными руками… — Мои руки чисты, А-Нян! Смотри, — он протянул их ей, чтобы показать. Мама взяла его за запястья и осмотрела его руки спереди и сзади. Цзыдянь сверкал в свете летнего солнца, Цзян Яньли сидела рядом с Юй Цзыюань, с вышивкой в ​​руках, под навесом, чтобы защитить кожу. — Твои руки нежны, А-Чэн, — сказала Юй Цзыюань. — Тебе нужно закалить их, чтобы стать хорошим заклинателем. Цзян Чэн моргнул, глядя на свои руки. Это были уже не маленькие руки ребенка, а руки взрослого человека. Они были залиты кровью. Он вздрогнул и поднял глаза. Его мать и сестра исчезли, Пристань лотоса снова пылала, тела качались на дверях, стропилах. Цзян Чэн повернулся, чтобы убежать, но упал на живот, схватившись за свой нижний даньтянь, остывший. Нет! Только не снова, пожалуйста. Руки схватили его за лодыжки и потащили обратно в горящий орден. Они дергали его одежду, а он царапал землю, пытаясь вырваться. Насмешливое презрение Вэнь Чао обрушилось на него; чья-то рука просунулась ему между ног, схватила за яйца, потянув, и он взвыл от боли. Попытался свернуться калачиком, но бесполезно. Когда вторая рука рылась между его ягодиц, эхом в ушах отдался высокий, холодный смех Сюэ Яна. Цзян Чэн пытался пошевелиться, пытался сбросить их, но ничего не мог сделать. Он был бесполезным, беспомощным — он спал, он знал, что спит... Просыпайся, просыпайся, просыпайся! Цзян Чэн выскочил из своего сна, закрыв руками рот, инстинктивно пытаясь заглушить крик, застрявший в горле. Это было заученным движением, вбитым в него, чтобы не беспокоить Цзинь Лина, сначала спящего в кроватке рядом, а потом и в кровати Цзян Чэна, куда он пробирался после кошмара. Но сейчас не было никакого Цзинь Лина, которого нужно защищать от собственных кошмаров. Не было вообще никого, и Цзян Чэн чувствовал тяжесть небытия, его почти физическое давление на грудь. Он упал обратно на кровать, тяжело дыша и внезапно жалея, что не положил конец неформальному правилу Юньмэн Цзян, согласно которому на Пристани лотоса не было собак. Сейчас было бы неплохо иметь пушистого компаньона. Ну, так что мешало ему избавиться от этого правила? Оно существовало только из-за... Но он никогда не вернется, так почему бы Цзян Чэну не отказаться от него и не завести себе собаку? Может быть, сяси или чау-чау. Маленькая Любовь была чау-чау, с рыжей шерстью и кремовым сердцем на груди, и ничего так не любила, как храпеть на животе Цзян Чэна. Жасмин была ши-тцу — цзэ-цзэ как-то сказала ему, что та происходит из рода Нефритового императора. Да она сама была практически королевской особой! Принцесса была сяси. Мама Принцессу не любила, вероятно потому, что та родилась на улице и была гораздо более эмоциональной, чем остальные. Дети наивны и верят, что мир прост; так и Цзян Чэн, назвав ее Принцессой, надеялся, что А-Нян проникнется к ней симпатией и признает, что Принцесса замечательная собака и такая же особенная, как и остальные. Даже спустя столько времени их утрата все еще терзала, так как Цзян Чэн так и не узнал, что с ними случилось. Их отдали добрым людям? Выбросили на улицу или, что еще хуже, в реку, утопив? А, может, их превратили в еду? Один слуга сказал Цзян Чэну, что щенков отнесли на кухню и приготовили из них рагу. Цзян Чэн не мог есть целую неделю, рыдая при виде еды. Тогда цзе-цзе привела его на кухню, чтобы спросить бабушку Мэйхуэй, правда ли это. Та поклялась душами своих детей, что такого не было, а потом и вовсе взяла свою самую большую деревянную ложку и принялась бить ею слугу за его "маленькую шутку". Вскоре после этого слуга покинул орден, а Цзян Чэн привык к присутствию шисюна в своей спальне. Цзян Чэн вылез из постели, отказываясь лежать вместо того, чтобы сделать что-то полезное. Натянув поверх спальной одежды дневной халат, он вышел и направился в комнату переписи. Там, несомненно, было чем заняться. Он мог перепроверить цифры урожая. Когда солнце взошло и орден проснулся, Цзян Шоухай обнаружил его все еще там, окруженного бумагами, с размазанными по пальцам и кончику носа чернилами. — Мне не нравятся цифры на юго-востоке! У них прирост населения составил три целых шесть десятых процента, а мы учли только прирост в две целых восемь десятых процента! Цзян Шоухай вздохнул: — Доброе утро, Цзунчжу. Могу я посоветовать тебе переодеться, пока тебя никто не видел в таком виде? — …уже утро? Черт! — Цзян Чэн выскочил из комнаты и, едва избежав того, чтобы ученики увидели его в пижаме, быстро нырнул за дверь.