For What, For All But Myself

Когда Вэй Усянь получил приглашение на день рождения Цзинь Лина, он был в восторге. Это было официальное мероприятие, и Цзинь Лин обратился к нему «Вэй Усянь — Да-цзю», что заставило его сердце и желудок счастливо сжаться. Он хотел вырезать эти иероглифы из свитка, и сохранить их у себя навсегда, как маленькую записку, которая говорила о том, что он имеет семью помимо мужа. Да-цзю. Да-цзю. Он был да-цзю. После всего он все еще оставался да-цзю.

Хотя.

Да-цзю подразумевало сяо-цзю.

Сяо-цзю. Цзю-Цзю.

Шиди.

Диди.

Вэй Усянь почти не видел Цзян Чэна со времен храма Гуаньинь, четыре года назад.

Четыре года жизни, путешествий, любви и веселья…

… четыре года без Цзян Чэна.

Может быть, все остальные и забыли, но для Вэй Усяня прошло не так много времени с тех пор, как он жил в Пристани Лотоса. Пять или шесть лет. Даже не так много с момента его смерти. Поэтому отсутствие Цзян Чэна в его жизни было для него новым и болезненным, а потерю шицзе он начал осознавать после того, как совершил поклоны. После своей свадьбы он дни провел в слезах, потому что очень скучал по ней, жалел, что ее не было рядом и он не мог ей поклониться; жалел, что Цзян Чэн не было рядом и он не мог поклониться ему. Каким-то образом осознание того, что пусть и не на его свадьбе, но Цзян Чэн был там, в Пристани Лотоса, живой и здоровый, все равно причиняло боль. Он сам пропустил свадьбу шицзе, а на его собственной не было ни ее, ни шиди. Он знал, что Лань Чжань не понимает его переживаний, потому что для него все просто. Цзян Чэн причинил ему боль, и поэтому не заслуживал называть Вэй Усяня шисюном. Путь Лань сильно отличался от пути Цзян.

***

За эти четыре года Вэй Усянь провел много времени с Цзинь Лином, и не мог перестать видеть в нем и шицзе, и Цзян Чэна, а иногда и павлина. Вероятно, было несправедливо постоянно искать эти черты в Цзинь Лине, ибо он был самостоятельной личностью, но Вэй Усянь жаждал связи. То, как акцент Цзинь Лина так чудесно закручивался вокруг определенных слогов в стиле Юньмэна, было так похоже на то, как произносил те же звуки Цзян Чэн. Такое произношение стало более объяснимым, когда Цзинь Лин сказал ему, что воспитывался исключительно в Пристани Лотоса, и только после семи лет, когда официально началось его образование, он время от времени посещал Башню Кои. Вэй Усянь задавался вопросом, как Цзян Чэну удалось вырвать Цзинь Лина у Цзинь Гуаньшаня, но был этому рад. Как бы сильно Павлин не отличался характером от остальных, это не изменяло того, что Башня Кои была змеиным гнездом. Неважно, похищал и пытал ли Цзян Чэн в Юньмэне темных заклинателей, Вэй Усянь хотел, чтобы именно там Цзинь Лин вырос. Они с Цзинь Лином разговаривали о том, что в конце сезона цветы лотоса пахнут по-другому, а семена кажутся вкуснее, когда у стручка есть стебель; о том, где находятся лучшие места для купания и рыбалки, а однажды они пьяными даже спорили о самом эффективном способе сделать лицо Цзян Чэна фиолетовым, чтобы оно соответствовало его одежде. Судя по историям, которые Цзинь Лин рассказывал за столом в гостиницах во время ночных охот, его детство было настолько похоже на детство Вэй Усяня, что это было даже жутко. ​​Единственное отличие заключалось в том, что у Цзинь Лина не было подавляющей фигуры, способной послать мурашки по спине, как это было у него самого с Юй-фурен. Лань Чжань ожидал больше историй, где Цзян Чэн был устрашающим или угрожающим, но те так и не прозвучали. Вместо этого были истории о том, как Цзинь Лин пытался тайком прокатиться на лошади Цзян Чэна, Маленьком Рози, и его пришлось спасать. Это у Цзян Чэна Цзинь Лина учился владению луком и мечом так же, как Вэй Усянь учился у Цзян-шушу. Цзинь Лин любил Цзян Чэна как отца, это было ясно как божий день. Для Цзинь Лина был только один родитель.

***

Некоторое время Вэй Усянь задавался вопросом, почему Цзинь Лин и Цзян Чэн, если они настолько близки, не видятся друг с другом, но Цзинь Лин мимоходом упомянул, что Цзян Чэн сам поддерживает стабильность ордена Ланьлинь Цзинь и воюет со старейшинами Цзинь, давая Цзинь Лину время завершить образование в Гусу и немного подрасти. Конечно, Цзинь Лину приходилось выполнять некоторые обязанности главы ордена, но далеко не в том объеме. Цзян Чэн, по-видимому, постоянно находился в движении, управляя делами как Юньмэн Цзян, так и Ланьлин Цзинь напрямую. Это звучало изнуряюще и ужасно. Ближе всего Вэй Усянь к Цзян Чэну был когда Лань Чжань проводил Советы Глав Орденов (оба раза катастрофические), и один раз, когда он, Лань Чжань и младшие направлялись в деревню, чтобы расследовать странное происшествие, а Цзян Чэн пролетел над ними совершенно в другом направлении. Цзинь Лин окликнул его, привлекая внимание, и Вэй Усянь чуть не удрал в панике, совсем не готовый столкнуться со своим шиди, но Цзян Чэн и его окружение промчались на максимальной скорости и исчезли почти в то же мгновение, как Цзинь Лин узнал их. На Советах Вэй Усянь держался на расстоянии. Отчасти он хотел избежать всех остальных, потому что широкий политический мир его все еще не любил, а он не был заинтересован в том, чтобы проводить время с людьми, которые отвернулись от него, как только он перестал спасать их задницы. Так что он не разговаривал и даже не был близко с Цзян Чэном, и мог только поглядывать на него издалека, приходя посмотреть, как дела у Лань Чжаня. И оба раза он думал, что он выглядит уставшим. А еще, что он пришел в себя. Если бы только шицзе могла его сейчас увидеть, она бы так гордилась. Потом он задался вопросом, была бы шицзе счастлива или посмотрела бы на Цзян Чэна и прочитала бы его, как делала всегда, заглядывая дальше его хмурого лица и вспыльчивости, чтобы определить, счастлив ли Цзян Чэн. Шицзе всегда желала для них счастья так же сильно, как и успеха. На первый взгляд Цзян Чэн должен быть счастлив от своих успехов, но Вэй Усянь никогда не видел, чтобы тот был доволен собственными достижениями; он лишь проверял, были ли они так же хороши, как у окружающих, и неизбежно расстраивался, если они были не лучшими. Вэй Усянь задавался вопросом, с чем Цзян Чэн мог бы сравнить свою работу по восстановлению ордена, но был уверен, что его шиди найдет с чем.

***

День рождения Цзинь Лина должен быть первым разом, когда он и Цзян Чэн окажутся в одном помещении со времен храма Гуаньинь. Это была ужасающая перспектива, потому что часть его отчаянно хотела быть со своим шиди, но большая его часть боялась гнева и ненависти, которые Цзян Чэн мог в него кинуть. Слова, которые Цзян Чэн выплюнул в Пристани Лотоса, все еще иногда звенели в его голове и причиняли боль, словно с него сдирали кожу. Вэй Усянь знал, что Цзян Чэн пытался спровоцировать его, пытался начать драку, как они всегда делали, но он так устал от драк. Так устал от драк с Цзян Чэном в частности. А потом он упал в обморок, и Вэнь Нин выдал секрет золотого ядра. Вэй Усянь не знал, что сказал Вэнь Нин — он никогда не спрашивал, — но был уверен, что это было сделано настолько любезно, насколько это возможно, поскольку это исходило от Вэнь Нина, и Цзян Чэн все равно отреагировал именно так, как боялся Вэй Усянь. Зло, обиженно, с отвращением. Так что, понимая, что Цзян Чэн никогда его не простит, он попытался помириться и отойти в сторону. Он сказал, что это долг, который нужно было выплатить, а не неуважение к Цзян Чэну (как это вообще могло возникнуть в голове?), не то, о чем нужно помнить вечно, и что они могут расстаться и покончить с этим. Цзян Чэн не нуждался в нем в своей жизни, и Вэй Усянь знал, что лучше не пытаться пробраться обратно. Цзинь Лин высказал другое мнение. Он сказал, что Цзян Чэн хотел бы видеть его в своей жизни, но думал, что Вэй Усянь с ним покончил. Вэй Усянь знал лучше. Цзян Чэн был предельно ясен, когда выгнал его из Пристани Лотоса.

***

— Нам не обязательно идти, — сказал Лань Чжань, пока они собирались. — Мы пойдем. Я обещал А-Лину, и, кроме того, я уверен, что Цзян Чэн будет слишком занят, чтобы обращать на меня внимание, — улыбнулся он мужу, который не выглядел убежденным. — Ну, мы все равно идем, ты же хочешь поддержать Сичэнь-гэ, верно? — Мн. — Ну вот! Когда Лань Чжань пошел проведать брата, Вэй Усянь обнаружил, что смотрит на лампу в форме кролика, которую Цзян Чэн заказал на его свадьбу, и смотрит так, словно та может раскрыть ему тайны души дарителя. Цзян Чэн ненавидел его. Или, по крайней мере… больше не хотел его в своей жизни. И все же эта лампа с ее декором, указывающим на какое-то послание, была несомненным актом привязанности. Это было вопиющее противоречие всему остальному в его понимании, и Вэй Усянь не знал, как это интерпретировать. Иногда ему было больно смотреть на нее, потому что он боялся надеяться. Боялся надеяться, что лампа что-то говорит о чувствах Цзян Чэна. Иногда он думал написать и поблагодарить, но это казалось слишком большим шагом, слишком много и слишком рано. Лучше оставить это в покое.

***

Прибытие в Башню Кои не было чем-то новым для Вэй Усяня, он уже не раз бывал здесь с Цзинь Лином, но это был первый официальный визит. Все эти главы орденов, и ему придется терпеть их комментарии и взгляды. Несмотря на то, что он несколько очистил свое имя, у него все еще была плохая репутация из-за совершенных грехов, и ни один глава не позволит ему забыть об этом. Честно говоря, он чувствовал облегчение из-за того что на этот раз с ним и Лань Чжанем прибыло много людей, даже если Лань Сичэнь явно волновался из-за возвращении сюда. — Не смотри так обеспокоенно, мы здесь на празднике! — сказал он своему зятю. Лань Сичэнь слабо улыбнулся ему и кивнул. С тех пор, как вышел из уединения, он был тише, чем когда-либо. Завязать с ним разговор было трудно, но во многом он был все тем же Лань Сичэнем. Когда они достигли лестницы, у Вэй Усяня перевернулось в животе. Цзинь Лин приветствовал гостей наверху, а рядом с ним стоял Цзян Чэн. Лань Чжань нашел его руку и крепко сжал ее. Вэй Усянь улыбнулся мужу и кивнул: — Я в порядке, пойдем. Поднимаясь по лестнице, они видели, как Цзинь Лин приветствует гостей из Не; Цзян Чэн рядом с ним выглядел угрожающе. Ах да, Не Хуайсан упомянул, что Цзян Чэн прекратил их дружбу после того, как понял, кто стоял за падением Цзинь Гуанъяо. Остались ли у Цзян Чэна друзья? Добравшись до верха, они поклонились Цзинь Лину и Цзян Чэну. Боги, они теперь выглядели так одинаково. Неудивительно, что Вэй Усянь не мог перестать думать о Цзян Чэне, будучи рядом с Цзинь Лином: они выглядели как братья. — Добро пожаловать, Цзэу-цзюнь, Ханьгуан-цзюнь, Лань-гунцзы, Лань-гунцзы и Вэй-цяньбэй, — приветствовал Цзян Чэн. Вэй-цяньбэй? Лань Чжань сжал его руку, чувствуя, как далекий титул ударил его в грудь. Даже не «Вэй Усянь». Что на этот раз он натворил? Только Вэй-цяньбэй? Словно они никогда раньше не встречались, не были знакомы, словно Вэй Усянь никогда не был частью ордена. Ну, возможно, это прояснило чувства Цзян Чэна. Их приветствия прервал какой-то музыкант из Юньмэн Цзян, проверяющий акустику. Судя по раздраженной, но смирившейся реакции Цзинь Лина и Цзян Чэна, тот, похоже, устраивал пакости регулярно. Пока они препирались по этому поводу, Вэй Усянь воспользовался моментом, чтобы полностью рассмотреть Цзян Чэна. Тот показался худее обычного, его лицо было изможденным, а ведь у него никогда не было излишков веса. Его кожа имела скорее желтоватый, чем теплый оттенок, а под глазами залегли темные круги. Такой Цзян Чэн был немного похож на переутомившегося Цзян Чэна времен кампании «Выстрел в Солнце». Тем не менее, на нем были красивые одежды и вел он себя как император или как Верховный заклинатель, коим он и был. Его шиди — Сянду, самый могущественный глава ордена в мире. Как он вырос. Шицзе бы так им гордилась. А еще она бы удивилась, увидев, насколько похожи друг на друга ее ди-ди и ее сын. Теперь, когда Цзинь Лин вырос, его манеры в полной мере соответствовали его внешности, делая их настолько похожими, что это было немного жутко. — Такой строгий Цзян Чэн! — рассмеялся он, надеясь, что они с Цзян Чэном смогут хотя бы вести себя вежливо друг с другом. Цзян Чэн напрягся, но проигнорировал его, спросив, где Вэнь Нин, а потом извинился и отошел поговорить с кем-то из своих людей. Цзинь Лин выглядел расстроенным, но Вэй Усянь был рад. Он не был готов разговаривать с Цзян Чэном, который явно все еще его ненавидел.

***

Вэй Усянь с тревогой протянул свой подарок, надеясь, что Цзинь Лину он понравится. Это была копия подарка, который он сделал на празднование одного месяца, но на этот раз он смог сделать его из более тонких материалов благодаря Лань Чжаню, и был счастлив от того, как в этот раз ци текла через них. Цзинь Лин улыбнулся ему и поблагодарил, снова назвав его этим титулом. Да-цзю. Да-цзю. Теперь все, кто был у власти, знали, кем он был для Цзинь Лина, и им придется это терпеть. Вэй Усянь практически поплыл обратно к Лань Чжаню, с опозданием заметив, что Цзян Чэн, который должен был дарить подарок последним, не двигается. Он взглянул на него и отметил, что тот выглядит отвлеченным, держа руку на нижней части живота, как будто там болело. Он был болен? Поэтому выглядел худым и бледным? Затем Цзян Чэн все же пришел в себя, и перед ними снова был Цзян-Сянду, который поднялся на ноги и подошел к Цзинь Лину, протягивая ему довольно маленькую коробку. Цзинь Лин выглядел обеспокоенным, глядя на Цзян Чэна, они тихо поговорили, прежде чем Цзинь Лин открыл коробку и достал… колокольчик? Это не были колокольчики ясности, у Цзинь Лина уже был один, так что… Цзинь Лин издал пронзительный, очень громкий вздох шока и восторга и посмотрел на Цзян Чэна, как на самого удивительного человека в мире. Потом он позвал Фею, схватил Цзян Чэна за запястье и вытащил его из Цветочного зала, призывая остальных следовать за ним. Вид у Цзян Чэна был скорее удивленный, чем какой-то еще, когда он бежал вместе с Цзинь Лином вниз по лестнице, напомнив Вэй Усяню о том, как он сам раньше таскал Цзян Чэна, чтобы немного повеселиться. Теперь сын шицзе делал то же самое. Сгорая от любопытства, Вэй Усянь встал от Феи так далеко, как только мог, и принялся наблюдать, как Цзинь Лин меняет свои колокольчики на новые, одновременно с этим туманно рассказывая им о новой технике совершенствования, разработанной Цзян Чэном. Когда Цзян Чэн перешагнул через край пруда и ступил на воду, и его шаги на поверхности воды при этом были твердыми и тяжелыми, челюсть Вэй Усяня отвисла. Ходьба по воде считалась невозможной: чтобы сохранять устойчивость, требовалось слишком много умственной концентрации, но Цзян Чэн шел так уверенно, как будто это было так же легко, как ходить по земле. Но Цзинь Лин последовал за ним с такой же уверенностью, а потом к ним присоединилась и Фея. Лань Цзинъи выдохнул долгое «Вау», а Вэй Усянь с недоверием уставился на то, как Цзян Чэн, позвав Фею, заставил ее преследовать его по воде. Впрочем, внимание Феи быстро украл преследующий их Цзинь Лин. Цзян Чэн сделал какой-то небольшой подпрыгивающий шаг, и заскользил по воде, словно по льду. Его тонкие одежды развевались позади него, а движения были изящными, как у танцора. Вэй Усянь наблюдал со странным чувством зависти, как Цзян Чэн, догнав Цзинь Лина и поддразнив, заставил его повторить свои действия, отпрянув назад со смехом, и утаскивая Цзинь Лина за собой. Это был самый беззаботный Цзян Чэн, которого Вэй Усянь видел со времен падения Пристани Лотоса. И это был первый раз, когда он увидел его веселую сторону как дяди Цзинь Лина. Он мог представить, как намного, намного более меньший Цзинь Лин учился этому навыку у своего цзю-цзю, поддерживаемый его руками, смеясь от радости, когда у него получалось. Цзян Чэн наклонялся и изворачивался всем телом, переставляя ноги с идеальным равновесием, тянул Цзинь Лина за собой, и они оба, играя с Феей, казалось, забыли, что у них есть зрители. — Я хочу этому научиться! — воскликнул Лань Цзинъи. — Я тоже! — присоединился к нему Оуян Цзычжэнь. — Это замечательно, — тихо заметил Лань Сичэнь, наблюдая за ними с приоткрытым ртом, изгибающимся в улыбке. — Я не думал, что это возможно. — Это невозможно! — вскинулся Вэй Усянь. — Как он догадался… это же потрясающе! Он прыгнул на край пруда и замахал руками, чтобы привлечь их внимание. Забавно, как неловко и застенчиво выглядит Цзян Чэн, пожимая плечами, когда его по-настоящему хвалят за что-то им сделанное. Затем наступила пора гонок — уморительная идея Цзяна, и Вэй Усянь поспешил сыграть свою роль. — Цзинь Лин быстр, но Цзян Чэн всегда был самым быстрым, — сказал он Лань Чжаню, занимая позицию. — Это будет весело! — Мн. Вэй Усянь заметил, что Лань Чжань сомневается, и рассмеялся: — Я никогда не мог победить его в гонке без использования духовных сил. Никто не мог, он был таким быстрым… Если нужно было быстро убежать, мы заставляли воровать его. Когда мы были маленькими, он был плохим лжецом и не особо хитрым, но он всегда был чертовски быстрым. Его слова подтвердились, когда гонка началась, и размытое синее пятно пронеслось впереди Цзинь Лина. Когда они пробегали, было так легко крикнуть им обоим в знак поддержки, забыв обо всем, и смотреть на то, как бежит его шиди. Один из их учителей как-то сказал, что у Цзян Чэна идеальная осанка для бега, он естественным образом двигается наиболее эффективным способом, и остальные должны ему подражать. Было забавно заставлять Цзян Чэна медленно повторять эти его движения, чтобы они могли это увидеть. Он не раз спотыкался и падал, и все копировали это, сильно преувеличивая, и от этого он краснел от смущения и топал ногой. Адепты Юньмэн Цзян очень громко приветствовали своего Главу, но когда Цзинь Лин начал догонять, а затем и обгонять Цзян Чэна — ахнули. Вэй Усянь мысленно с ними согласился. Мысль о том, что Цзян Чэн может проиграть в забеге, была непостижима. Неужели он действительно собрался смотреть, как Цзинь Лин его превзойдет? Цзинь Лин, безусловно, оценивал большинство своих действий по тому, насколько близко или лучше они были к его цзю-цзю. Невозможно не догадаться, откуда взялась эта соревновательная натура. — Давай, Цзинь Лин, ты почти победил его! — подбодрил он, когда они снова пробежали мимо него. Цзян Чэн выглядел напряженным и встревоженным в тот момент, и Вэй Усянь поморщился, заметив выражение его лица. Он не имел в виду, что хотел увидеть поражение Цзян Чэна! А потом что-то изменилось в воздухе. Какое-то напряжение, заставившее глаза Вэй Усяня расшириться, потому что Цзян Чэн, уже и так двигавшийся так быстро, что был вспышкой синих одежд, снова ускорился. Он догнал Цзинь Лина на другой стороне пруда, и сердце Вэй Усяня заколотилось от вида того, как Цзян Чэн обходит Цзинь Лина, приближаясь к нему самому. Гости зааплодировали, а Вэй Усянь начал выкрикивать слова поддержки им обоим. Он протянул руку победителю, Цзян Чэн схватил ее, и Вэй Усянь напрягся в попытке остановить его. Лань Чжань схватил свободную руку, чтоб Вэй Усяня не увлекло вслед. Цзян Чэн развернулся на месте, выглядя пораженным и обрадованным своей победой; он сиял, глядя на Вэй Усяня, и — о, Гуаньинь — как он мог думать, что он в порядке без Цзян Чэна в своей жизни? Через несколько секунд Вэй Усяня снес в воду его переросток-младенец-племянник, а Лань Чжань ударился подбородком о нос, заставив его вскрикнуть. Вэй Усяня вытащили обратно на поверхность, и он расхохотался, увидев своего потрепанного мужа, выглядевшего совершенно ошеломленным от того, что промок насквозь. — Цзю-цзю! Цзю-цзю! Вэй Усянь повернулся, все еще смеясь, чтобы проверить, но Цзинь Лин заслонил ему обзор. Но он слышал, как ворчит Цзян Чэн, так что с ним, вероятно, все в порядке. Да, он выглядел хорошо, если не считать яростного смущения, но это вряд ли было чем-то новым или поводом для беспокойства. Когда они направились в свои комнаты, Не Хуайсан последовал за ними, хихикая за своим веером. — Маленький А-Лин забывает, что он уже взрослый, — сказал он, принимаясь заваривать чай, словно это были его комната. Губы Лань Чжаня сжались, но Вэй Усянь не возражал. — Я думаю, что при таком раскладе он может стать величайшим представителем своего поколения, да-ди, если можно так выразиться. Не Хуайсан усмехнулся, доводя воду до кипения. — Бедный Цзян-сюн принял на себя основной удар, он был похож на мокрого кота, когда его вытащили. Хотя не особо весело проломить себе череп под тяжестью трех мужчин. — Он что сделал? — спросил Вэй Усянь, инстинктивно встревоженный. — Ну, судя по тому, что я видел… у него хоть и шла кровь, но ходил он нормально. Вэй Усянь нахмурился. Цзян Чэн был очень похож на Лань Чжаня, ходившего со сломанной ногой, чтобы люди не видели его слабость. Прежде чем успел спросить дальше, он чихнул, и Лань Чжань утащил его в ванную. Когда они вернулись, то увидели, что Не Хуайсан читает книгу, которую он отложил, чтобы подать им чай. — В последнее время мы почти не виделись, Вэй-сюн, — небрежно заметил он. — Мы путешествовали, — ответил Вэй Усянь. — Посмотрели много интересных мест. — Я слышал, что у тебя есть очень красивая лампа с границы Юньмэна, — сказал Не Хуайсан с легкой улыбкой. Вэй Усянь усмехнулся, а уши Лань Чжаня порозовели. — Тебе повезло. Эта женщина больше не будет делать мне лампы, сколько бы я ей ни предлагал. — Почему нет? — Потому что гнев Цзян-сюна на меня достиг ее ушей. Преданность Юньмэна своему Главе ордена заслуживает похвалы. — Он все еще не разговаривает с тобой? — спросил Вэй Усянь, не удивившись. Никто не держал обиды так, как Цзян Чэн, и в этом случае он мог его понять. Не Хуайсан, возможно, сыграл важную роль в его воскрешении, но он подверг Цзинь Лина опасности, и это определенно попало в черный список Цзян Чэна. — Только по официальным делам ордена, и он довольно безжалостен в своих решениях. Раньше я мог убедить его смягчить налоги на лотосовый чай для меня в обмен на металлическую руду. Теперь он установил стандартную ставку и не собирается ни на шаг ее двигать. Хуже того, его люди больше не оказывают мне теплоты. Все вежливо, но дружелюбие ушло, а я даже не знаю почему, с учетом того, что Цзян-сюн не распространяет сплетни, и мои источники говорят, что он никому не рассказал о том, что знает о моем участии в делах. За исключением, возможно, его главы шпионов. — А тебе нужно знать? — подозрительно спросил Вэй Усянь. — В конце концов, чего ты боишься? Цзян Чэн вряд ли подсунет тебе яд. — Нет. Если бы он хотел моей смерти, он бы сделал это напрямую, благослови его Господь. Тонкость все еще ускользает от него. — Как он справляется с ролью Верховного заклинателя? — Удивительно тихо. Я ожидал чего-то более воинственного, если честно. Вместо этого он разослал очень мало указов, никаких диктовок действий. Все, что он сделал на самом деле, это разослал предупреждение об урожае. — Урожае? — М-м-м, он разослал нескольким орденам предупреждения о погоде и какую-то сложную формулу, при чтении которой у меня слезились глаза. Из нее следовало, что у этих орденов, вероятно, будет туго с продовольствием на зиму, и если они хотят торговать, им следует сделать это как можно скорее. Он рекомендовал тем из нас, у кого есть излишки, продавать их по сниженной цене с помощью другой сложной формулы, которую я даже не смог прочесть, но которая в конечном итоге приведет к балансу. Это было самое сухое, что я когда-либо читал, а я читал трактаты Лань Цижэня. Вэй Усянь фыркнул в тыльную сторону ладони. — Ну, Цзян Чэн всегда был его преданным учеником, полагаю, это передалось ему. — Справедливости ради, когда я консультировался со своими людьми, понявшими формулу, один из них поцеловал бумагу и сказал, что это сэкономит им часы работы каждый год. По-видимому, это очень хорошо продуманная формула с широким применением, но я об этом не знаю. Вэй Усянь поверил ему. — И это все? Цзян Чэн просто… сказал некоторым орденам, что им нужно подготовиться к напряженному сезону, и кто может им помочь? — Мн. Вот именно. Полагаю, если кто-то и знает, как бороться с нехваткой продовольствия, так это Юньмэн. Улыбка Вэй Усяня погасла, и он взглянул на Лань Чжаня, сжавшего губы в тонкую полоску. Они оба были потрясены, услышав истории о голоде в Юньмэне после смерти Вэй Усяня и о том, как сильно страдали люди. Все, кого они спрашивали об этом, потеряли кого-то из-за голода, но много кто говорил и о том, как усердно Цзян Чэн пытался их накормить, летая по территории в поисках решений. Они спрашивали об этом Лань Сичэня, и он признал, что все было плохо, но он верил, что Цзинь Гуанъяо помог Цзян Чэну справиться с этим. Вэй Усянь спрашивал об этом Цзинь Лина, и тот ответил, что ничего подобного не нашлось в архивах Цзинь. Так что либо Цзинь Гуанъяо не написал о своей помощи, либо ее никогда не было. У них не было желания рассказывать об этом Лань Сичэню. — То есть никаких указаний о том, что делать с темными заклинателями? — спросил он небрежно. Не Хуайсан бросил на него взгляд, сказавший, что этой небрежностью он не обманулся, и покачал головой. — Ни слова, хотя я слышал, что мелкие ордена все еще призывают учеников Юньмэн Цзян разобраться с ними, если они появляются. Вэй Усянь сглотнул. Истории, что он слышал о темных заклинателях, на которых Цзян Чэн охотился на протяжении многих лет, вызывали у него кошмары. Когда он спросил об этом Цзинь Лина, тот был уклончив и взволнован, что было нехорошим знаком. Странно, что эти истории не совпадали с историями, которые Цзинь Лин рассказывал о своем детстве, и это было несоответствие, которое Вэй Усянь не мог полностью объяснить. Конечно, если Цзян Чэн пытал темных заклинателей до смерти, Цзинь Лин что-то заметил бы. Пристань Лотоса не — Башня Кои, способная скрывать подземелья глубоко в своих недрах. Пристань Лотоса была открытой, раскинувшейся по берегам водоемов, и под землей ничего не могло быть. Это заставило Вэй Усяня задуматься, может все было проще, чем говорилось. Может быть, Цзян Чэн убивал их сразу. — Есть одна странная вещь. Теперь они добрались до того, ради чего здесь был Не Хуайсан? — До меня дошли слухи, что Цзян-Сянду гораздо более груб с некоторыми из небольших орденов, якобы требуя от них присылать припасы, скот и даже учеников в Пристань Лотоса для его собственных нужд. — Для чего? — Я не смог получить на это четкого ответа, и не смог найти ни одного реального ордена, получившего такой указ. Вдобавок ко всему, ходят слухи, что Цзян-сюн на самом деле организовал все так, чтобы стать Сянду. — Организовал что? Лань Чжань ушел в отставку, потому что ему не нравилась работа, и он знал, что не подходит для нее, а Цзян Чэн был буквально единственным. Вэй Усянь почти почувствовал себя виноватым за свои слова, подразумевавшие, что Цзян Чэн был наименее желаемым вариантом, но в этом была доля правды. Лань Чжань ушел в отставку. Лань Сичэнь был в уединении. Цзинь Лин был ребенком, а Не Хуайсану вообще не доверяли, потому что все по-прежнему считали его Незнайкой. — Я полагаю, идея в том, что он каким-то образом убедил Лань Ванцзи уйти в отставку и заставил других глав выбрать его вместо меня. — Это, — сказал Вэй Усянь, — это смешно. — Согласен. Цзян-сюн выглядел так, будто проглотил стекло, когда принималось решение, и он ужасный лжец, как мы уже говорили. Вэй Усянь рассмеялся, пытаясь представить, как Цзян Чэн строит планы на власть. Он бы сел в лужу сразу, как только попытался бы манипулировать кем-то. Это не было его сильной стороной, и никогда не будет. — Вероятно, это просто потому, что теперь он сянду, и никому не нравится человек наверху, — сказал он, преувеличенно пожав плечами. — Я думал примерно так же, но мне было любопытно, что подумаешь ты. Даже после стольких лет ты, вероятно, все еще знаешь Цзян-сюна лучше, чем кто-либо другой. Цзинь Лин знает его, но как родителя, так что он не видит тех же трещин и слабостей, которые видишь ты, будучи его шисюном. Это было немного грустно и немного смешно. — Я почти не общался с Цзян Чэном, и последний раз, когда мы говорили, ну… Вэй Усянь знал, что Не Хуайсан подслушивал, и не хотел возвращаться к этому разговору. Его большой палец покалывало от воспоминаний о том, как он вытирал слезу, пытаясь убедить Цзян Чэна, что понимает, что они никогда больше не будут семьей. Он потер большой палец о пальцы, чтобы прогнать это ощущение. — Цзян Чэн, похоже, хорошо управляет Юньмэном. Хорошие дороги, а там, где возникают неприятности, всегда есть пара адептов в пурпурном или люди, несущие значок Саньду Шэншоу. И так много людей, использующих язык «рук Юньмэна». Я всегда думал, что он будет хорошим Цзунчжу, он хотел им быть и учился как мог, чтобы стать хорошим Главой, хотя Цзян-Шифу, казалось, никогда его не одобрял. — Хм, да, все знают эту маленькую деталь. Ужасное мнение бывшего Цзян-Цзунчжу о своем сыне. — Он любил А-Чэна! — огрызнулся Вэй Усянь. — Возможно, но люди этого не знали. Они знали, что любимчиком был ты, а Цзян-сюн считался слабаком. И ты можешь себе представить, как часто этот факт использовался во времена Цзинь Гуаньшаня, чтобы вывести Цзян-сюна из равновесия. Да, Вэй Усянь мог себе это представить, но не хотел об этом думать. Все это уже в прошлом, какое это имеет значение? — Знаешь, мы с Цзян-сюном поссорились после твоей смерти. Не Хуайсан сказал это так небрежно, что Вэй Усянь едва не пропустил это мимо ушей. — Ты..? — Я был разочарован в нем, считал, что даже если ты сотворил все эти ужасные вещи, он все равно не должен был быть тем, кто убьет тебя. Мы трое когда-то были друзьями, помнишь? Я чувствовал некоторую жалость к нему, оставшемуся одному с Цзинь Лином, но он был тем, кто убил тебя, и это говорило против него, хотя откровенная ненависть была понятна, учитывая количество людей, которых ты убил той ночью, включая Цзян Яньли. Однако за несколько лет между твоей смертью и смертью Дагэ мое мнение смягчилось, потому что каждый Совет, казалось, отводил часть своего времени на то, чтобы придираться к Цзян-сюну. Другие главы орденов, казалось, наслаждались тем, что заставляли его волноваться или давили на него до истерики, а затем ругали его за отсутствие благородства. Я все еще считал, что с его стороны было не по-братски так бросать тебя, но сейчас я думаю, что в те годы это было единственное, что спасло Юньмэн Цзян от полного уничтожения. Они начали уважать его за то, что он сделал все, чтобы обеспечить следование правильному пути, даже убил своего собственного шисюна. А я начал задаваться вопросом, не было ли в этом чего-то большего. Я спросил Дагэ о резне, и он сказал, что никто на самом деле не видел, что произошло, а Цзян-сюн никогда не говорил об этом. Я задавался вопросом, может быть, он просто позволил людям думать, что он убил тебя, чтобы попытаться помешать им разделить Юньмэн между собой. Вэй Усянь сглотнул и позволил Лань Чжаню взять себя за руку и крепко сжать ее. — Когда я вернулся, ты показался мне достаточно радушным к нему. — Насколько кто-либо когда-либо был сердечен с Цзян-сюном, возможно, даже немного более искренним. Видишь ли, я смягчился в своих негативных чувствах к нему, но он был тем, кто действительно приложил для этого усилия. Честно говоря, я не уверен, что он заметил перемену в моем поведении по отношению к нему, ибо всегда был так занят, борясь с голодом, заботясь о Цзинь Лине, насколько мог, восстанавливая Пристань Лотоса… Я не думаю, что у него было время на людей, которые не были частью всего перечисленного. Так что, возможно, он просто решил, что мы все еще друзья, как и всегда. И когда умер Даге, после похорон, он появился у моей двери с Цзинь Линем на бедре, хотя мальчику уже было пять, и начал задавать мне вопросы, на которые я не знал ответа. — Вопросы? — Сколько человек в моем ордене, сколько учеников, сколько слуг? Знаю ли я, где Даге хранит свои финансы? Как я отслеживаю записи об урожае? Сначала я думал, что он и Цзинь Гуанъяо работают вместе, а теперь Даге мертв, и он пытается захватить мой орден. Я чуть не обнажил на него свою саблю, чуть не выдал то, что уже знал о Цзинь Гуанъяо. Потом до меня дошло, что он никогда не привел бы Цзинь Лина, подвергнув мальчика такой опасности. Я вспомнил, как умолял его о помощи в Облачных Глубинах, а он начинал требовать ответов, чтобы узнать, что я знаю, прежде чем помочь мне. Я забыл, каким… неловким он может быть, когда ему некомфортно. — Так почему же он тогда пришел к тебе? — Если проще, то он знал, каково это — внезапно стать Цзунчжу, не будучи к этому готовым, и хотел попытаться облегчить мою участь. Когда я поддразнивал его этим, он ворчал, что не хочет, чтобы один из Великих Орденов пал, потому что это было бы слишком дестабилизирующим для Юньмэна, но ты же знаешь, каким розовым он становится, когда волнуется. Вэй Усянь вспомнил, как дразнил Цзян Чэна, пока тот не краснел, и рассмеялся. — Он помогал другу. — Да, думаю, он пытался. После этого наша дружба вернулась к тому, что было раньше, хотя мы виделись очень мало. — Не Хуайсан постучал веером по подбородку. — Должен признать, его помощь была очень хороша, как только я понял, что это не было попыткой манипулировать мной еще больше. Как ты говоришь, Вэй-сюн, он усердно учился и, кажется, стал очень хорошим Цзунчжу. Я не знаю, как он справляется со всей этой утомительной бумажной работой, это отупляет и в целом ужасно, а он человек, который явно предпочитает ночную охоту, чем отчеты. Но он их делает, и я видел его комнату переписи — она такая дотошная, и он, кажется, помнит все. — Когда мы были детьми, он боялся, что если что-нибудь забудет, наступит конец света, потому что его мать постоянно хватала его и проверяла без причины, а если он ошибался, то ему приходилось стоять на коленях в Храме предков целую вечность. То же самое случалось и со мной, но мне везло чаще, и я мог ответить. — А, тогда это имеет смысл. — Что ты имеешь в виду? — Полагаю, я надеялся, что ты сможешь помочь мне восстановить с ним связь. Вэй Усянь рассмеялся. — Ты серьезно? Я? Есть способ помириться с Цзян Чэном для меня? — Ты всегда мог это сделать, пока не перестал пытаться, — сказал Не Хуайсан. Это было похоже на удар под дых, и смех Вэй Усяня тут же прекратился. — Но я почти забыл, что был еще один слух о методах Цзян-сюна как Сянду. Недавно произошла ужасно неловкая ситуация между двумя мелкими орденами, где дочь одного Цзунчжу сбежала с учеником другого. Два ордена были готовы на войну, но попросили Цзян-сюна вмешаться и уладить этот вопрос. Довольно забавно, что дочь когда-то считалась достойной невестой Цзян-сюна, а он довольно известно закончил первую встречу, столкнув ее в озеро. Вэй Усянь фыркнул: — Он этого не сделал! — О, он это сделал, — сказал Не Хуайсан. — Похоже, она сделала несколько ужасных замечаний о Цзинь Лине, так что можешь себе представить, как он это воспринял. Этой женщине повезло, что она осталась цела. — И что же сделал Цзян Чэн в связи со скандалом? — Он приказал высечь ученика, но позволил ей принять часть его наказания. Она предпочла этого не делать, но это был эффективный способ уладить дела. Ученик уже выздоровел, и ордена в мире. Я был впечатлен, что ему удалось найти такое решение, учитывая, что обычно он предпочитал быть убитым, чем говорить о романтике. Вэй Усянь кивнул, чувствуя, как его сердце сжимается от нежности. После еще одного разговора в дверь постучали, и вошел Цзинь Лин, только что вышедший из ванной, со спутанными и мокрыми волосами, падавшими на спину. — Я подумал, что они могут тебе пригодиться, — сказал он, протягивая две деревянные шпильки для волос. — У нас есть шпильки для волос, А-Лин, — с улыбкой сказал Вэй Усянь. — Не такие, как эти, у меня в комнате целая куча от Цзю-цзю, посмотри на них. Вэй Усянь поднес одну из них к носу, прищурившись, и, наконец, обнаружил вырезанный на ней маленький талисман. — Просто активируй талисман, когда он у в волосах, и он высушит их за четверть шичена. Цзю-цзю надоело, что я простужаюсь, потому что мои волосы сохнут целый день, поэтому он придумал это. Я все время забывал отдать их тебе, поэтому я пришел за тем, чтобы положить их тебе в руку. — Подожди! Это талисман для одежды, приспособленный для сушки волос! — с волнением сказал Вэй Усянь. — Цзю-цзю адаптировал эту идею. Он не позволял никому другому пробовать, пока это не стало безопасным, так что он несколько раз подпалил себе волосы, пока пытался разобраться. — Но это же гениально! Мне нравится, посмотри, Лань Чжань! — Вэй Усянь прислонился к мужу, указывая на то, где были сделаны изменения. — Ну, я посмотрю, смогу ли я убедить Цзю-цзю спеть мою песню в конце вечера. Пожелайте мне удачи! — сказал Цзинь Лин, прежде чем откланяться. — Он хочет, чтобы Цзян-сюн пел на публике? Удачи ему, — сказал Не Хуайсан с удовольствием, потянувшись за другой шпилькой для волос. — Эй! Сделай себе сам! — сказал Вэй Усянь, перехватив ее.

***

Пир был превосходным. Он давно не ел такой вкусной еды в стиле Юньмэна, и было весело уговаривать своего мужа и Лань Сычжуя попробовать. К счастью, А-Юань умел обращаться со специями гораздо лучше, чем Лань Чжань — или Лань Цзинъи, если уж на то пошло. Вэй Усянь все еще был очарован шпилькой для волос. Она была не очень сложной, но работа была кропотливой и требовала времени, чтобы сделать ее правильно. И шпилька была настолько практичной, что он был зол на себя за то, что не подумал об этом! Такая экономия времени. Конечно, Цзян Чэн был тем, кто придумал это. Когда они были моложе, они играли с идеями талисманов. Обычно Вэй Усянь придумывал общие мазки, но он забыл — или старался не думать — о том, как часто Цзян Чэн находил дополнительные практические применения. Они всегда были хорошей командой, когда их не заставляли соревноваться. В порыве ностальгии и желания уничтожить эту царапающую потребность в груди, Вэй Усянь попытался привлечь внимание Цзян Чэна похвалой за шпильку для волос, но тут же получил отпор. Цзян Чэн едва взглянул на него, отрицая, что эта штука была умной и что Вэй Усянь не мог придумать ничего подобного, а потом и вовсе сбежал, использовав Цзинь Лина как предлог. Его шиди даже не мог больше смотреть на него. Тот момент на пруду был случайной вспышкой молнии, Цзян Чэн забылся в своем соревновании, а теперь вспомнил, что ненавидит Вэй Усяня и не хочет иметь с ним ничего общего. Было больно.

***

Вэй Усянь не заметил отсутствия Цзян Чэна, пока тот не вернулся, таща четырех пьяных щенков в облике детей. Было очень забавно наблюдать, как эти четверо бесстыдно пристают и дергают Цзян Чэна, достигнув края тем, что Лань Цзинъи обнял Цзян Чэна со спины — почему Лань Цзинъи промок? — и обозвал его цзю-цзю. Вэй Усянь почти ожидал, что ребенок умрет прямо там от рук Цзян Чэна. А потом Оуян Цзычжэнь начал гладить волосы Цзян Чэна. — О, боже мой… — выдохнул Не Хуайсан, спрятавшись за веером и явно ожидая извержение. Вэнь Нин напрягся и двинулся, словно готовясь встать между Цзян Чэном и мальчиками, но Вэй Усянь схватил его за руку, удерживая. Цзян Чэн выглядел разъяренным и измученным (где он был, что выглядел таким несчастным?). Отбросив четырех мальчиков, он повернулся к ним, набрав воздуха, и явно готовый начать кричать. Вэй Усянь поморщился и ослабил хватку на Вэнь Нине, но тут лицо Цзян Чэна изменилось, отразив какие-то более сложные чувства. Он посмотрел на Цзинь Лина со странным выражением, прежде чем чему-то уступить. Цзинь Лин просиял и сел на пол, приглашая Цзян Чэна присоединиться. Вскоре юньмэнцы собрались вокруг Цзян Чэня в ожидании и с улыбкой, и остальные гости из любопытства последовали за ними. Вэй Усянь подобрался так близко, как только осмелился, когда понял, что Цзян Чэн собирается петь для Цзинь Лина. Сколько раз Цзинь Лин напевал себе под нос эту песню, когда у него был особенно плохой день? Цзян Чэн закрыл глаза и начал петь. Сердце Вэй Усяня сжалось, когда он впервые за долгое время услышал этот голос. У шицзе был сладкий голос, но голос Цзян Чэна был лучше. Он был тёплым и глубоким, как погружение в горячую ванну. Цзян Чэн только однажды пел Вэй Усяню, когда тот был болен лихорадкой и был уверен, что в комнате есть собаки. Шицзе была в Ланьлине, поэтому Цзян Чэн присматривал за ним, напевая какую-то народную песню Юньмэна, выученную у бабушки Мэйхуэй. Но эта песня… эта песня не была народной. Это было что-то совсем другое. — Почему я думаю о тебе, когда идет дождь? Когда небо начинает смывать все эти пятна. Мне жаль, что прошло так много времени с тех пор, как все изменилось… Цзинь Лин сказал ему, что колыбельную ему сочинил Цзян Чэн, когда он был маленьким, и она была грустной, но любящей. Сейчас Вэй Усянь понял, что он имел в виду. Конечно, Цзян Чэн скучал по шицзе, он, должно быть, был раздавлен горем без нее, как и Вэй Усянь, когда наконец осознал, что ее больше нет. — Заполняя все пространство, оставшееся между тобой и мной. Какое пространство могло понадобиться для моста между Цзян Чэном и шицзе? Они никогда не ссорились, они всегда были так близки. Единственный, кто создал пространство между Цзян Чэном и собой, был… о. Рука скользнула в его руку, он оглянулся и увидел, что Лань Чжань смотрит на него с беспокойством. Вэй Усянь понял, что в его глазах были слезы. Он вытер их и заставил себя улыбнуться, даже когда голос Цзян Чэна, глубокий, темный и печальный, отдавался эхом в его груди. Были ли эти слова для него? Написал ли Цзян Чэн песню о нем? — Чтобы сказать тебе, что мне жаль, я бы прошел сквозь огонь. «Мне жаль?» Цзян Чэн никогда не извинялся. И все же это была песня Цзинь Лина, он слышал ее тысячу раз, и, похоже, слова не казались ему необычными. Нет, это не могло быть для него. Цзян Чэн ненавидел его. Ненавидел за все, что он когда-либо сделал, и за то, чего он не сделал. — И все же я все еще думаю о тебе, когда все рушится. И все же я все еще думаю о тебе, в реках бесконечной синевы… Может ли это быть для него? Было ли там что-то еще? Был ли тот момент на пруду не случайностью, а чем-то другим? Чем-то более значительным? Был ли шанс, что он и Цзян Чэн смогут…? Когда песня закончилась, Цзинь Лин уже спал на плече Цзян Чэна. Один из юньмэнцев поднял Цзинь Лина, и Цзян Чэн посмотрел на племянника с такой любовью и жалостью во взгляде, что Вэй Усяня потянуло к нему, как мотылька к огню. Вэй Усянь шел, приближаясь, слова бурлили внутри него, и вот он оказался прямо позади Цзян Чэна. Тот повернулся и вздрогнул, увидев его. Шок и паника промелькнули на лице Цзян Чэна, как будто его поймали за чем-то, чего он не должен был делать, — уязвимость, за которую Вэй Ин хотел зацепиться. — Цзян Чэн! — Нет! — выдохнул тот, испугавшись его. Цзян Чэн поспешил за человеком, несущим Цзинь Лина, и голос Вэй Усяня замер. Он развернулся, готовый погнаться за ним, но у него на пути встал Лань Сичэнь с храпящим Лань Цзинъи на руках. — Завтра, Вэй Усянь, уже поздно, и я думаю, Цзян Ваньинь хочет сосредоточиться на Цзинь Жулане. Вэй Усянь хотел поспорить с ним, но страх на лице Цзян Чэна парализовал его. Что он сделал, что заставило Цзян Чэна так на него посмотреть?