For What, For All But Myself

— Почему они ведут себя так, будто ты замышляешь что-то коварное? Цзян Чэн моргнул, ему нужно было на мгновение отвлечься от отчета Сиси, который он вырвал из ее беспокойных пальцев этим утром. Он покосился на Вэй Усяня, сидевшего по другую сторону обеденного стола. — Что? — Эти письма, — сказал Вэй Усянь, тыкая пальцем в одно перед собой, — Они такие дерзкие. — С каких это пор тебя это волнует? — спросил Цзинь Лин, уставившись на собственное письмо. — Мне не все равно, потому что Цзян Чэн ничего не сделал, чтобы заслужить это. Цзян Чэн расхохотался, напугав Лань Ванцзи, приводящего заметки Вэй Усяня в некое подобие порядка для их последующего изучения Бай Рэнци. Вэй Усянь, хоть и был гением, медицину не знал, поэтому его дикие идеи должны были пройти через ее руки, прежде чем попасть к Цзян Чэну. Это означало, что в течение последних пяти дней Цзян Чэн работал без особого вмешательства и относительно спокойно. Бай Рэнци проверяла его каждое утро и вечер, а Вэй Усянь крутился поблизости, но не пытался его коснуться. Вместо этого он, казалось, стал помощником Цзян Шоухая. Он следовал за ним повсюду или помогал с документами. Иногда Цзян Чэну хотелось закатить истерику из-за этого — почему только сейчас он проявил интерес к повседневной работе по управлению орденом? Цзян Чэн нуждался в этом двадцать лет назад! Но он придержал язык. В том, что Вэй Усянь совал свой нос в дела Юньмэн Цзян, были только положительные моменты, даже если Цзян Чэн принял это с неохотой. Но он почти чувствовал себя виноватым за то, что сделал то единственное, чего поклялся никогда не делать, даже когда был испуганным новоиспеченным главой ордена. Он никогда не заставлял своих людей оставаться. Сейчас было другое, сказал он себе, это не для него, это для наследника. Ему нужно было мыслить стратегически для наследника. Лань Ванцзи прищурился и снова расслабился, когда смех Цзян Чэна перешел в тихие смешки. — Ты такой наивный, Вэй Усянь. Мне ничего не нужно делать, чтобы Цзунчжу так со мной разговаривали — они всегда так со мной разговаривали. — Что? — Как ты думаешь, что было, когда я был молодым, слабым и одиноким? Когда даже мой последний выживший шисюн оставил меня? Старшие Цзунчжу вытирали об меня ноги, и даже сейчас они отказываются избавляться от этой привычки. Попытки заставить их вести себя хорошо — это риск того, что они пожалуются, что я их угнетаю. Они намекали, что я пытаюсь стать следующим Вэнь Жоханем — черт возьми, именно это сейчас обо мне говорят. Культ Шэнъюань позаботился об этом. — Как они смеют! — воскликнул Вэй Усянь с поразительной яростью. — Они смеют делать такое сравнение после Вэнь… — Конечно, смеют, ведь это самый эффективный способ меня заткнуть, — сказал Цзян Чэн, ерзая на месте. Казалось, он достиг критической точки, когда он не мог сидеть комфортно, не давя животом на все, что было ниже, включая бедра. Он чувствовал себя… раздавленным. Вэй Усянь сердито посмотрел на него, оскорбленный от имени Цзян Чэна. Цзян Чэн откинулся назад, крутя между пальцами чернильницу: — Не забывай, культ Шэнъюань распространяет обо мне слухи и, вероятно, возлагает на меня вину за всех погибших или пропавших без вести адептов других орденов, и мы не можем рисковать, раскрывая правду культу. — Если бы ты позволил мне поговорить с Фэнван… — Нет, — Цзян Чэн отложил чернильницу и встал, чтобы размять спину и бедра. — Да ладно, я никому не скажу, — настаивал Вэй Усянь. — Нет. Цзинь Лин не знает, кто это, так почему ты должен знать? Моя шпионская сеть не предназначена для того, чтобы ты что-либо знал о ней. — Но… — Сосредоточься на том, чтобы сохранить Цзю-цзю жизнь! — резко бросил Цзинь Лин. — Почему ты вдруг заинтересовался управлением орденом? Почему ты не можешь сосредоточиться на самом важном? Вэй Усянь нахмурился. — Могу, но я жду, пока Бай Рэнци вернется ко мне по поводу моих последних идей, поэтому я помогаю в другом месте. — Так чертовски заботливо! — прорычал Цзинь Лин. Цзян Чэн закатил глаза и схватил его за ханьфу сзади. — Пойдем со мной. Он все еще был в состоянии поднять Цзинь Лина на ноги — хотя подозревал, что если тот действительно не захочет идти, то сможет остановить его — и потащил его из семейной резиденции. Он не сказал ни слова, только жестом велел Цзинь Лину следовать за собой и повел его на тренировочную площадку. Там он нашел Чэнь Цзяньюй, разминающуюся в углу. Идеально. — Чэнь Цзяньюй! — Цзунчжу? — крикнула та в ответ, садясь и поправляя повязку на глазах. — А-Лин хочет подраться — надери ему задницу за меня. — Подожди! — вскинулся Цзинь Лин, но Цзян Чэн толкнул его вперед, и Чэнь Цзяньюй встала, держа посох в руке. — О, как жесток Цзунчжу, заставляя бедную слепую женщину вроде меня сражаться с такой силой, как Цзинь-Цзунчжу! — завопила она, так сильно размахивая посохом, что Цзинь Лин смог избежать удара, лишь выгнувшись назад. Он выпрямился, лицо его покраснело, когда он посмотрел на Цзян Чэна. — Цзю-цзю! — Сражайся, А-Лин! — приказал Цзян Чэн. Цзинь Лин взвыл от разочарования, но обнажил Суйхуа. Чэнь Цзяньюй дернула головой на звук и ухмыльнулась. Она высоко подпрыгнула, метнув посох вниз, но Цзинь Лин уклонился, повернулся и ударил ее рукоятью в плечо. Она споткнулась, но, упав на колени, размахнулась и попала Цзинь Лину в колени. Тот вскрикнул и упал. — Давай, А-Лин! Включи голову! — рявкнул Цзян Чэн. Он хотел бы сам сразиться с Цзинь Лином. Это было бы гораздо более эффективно, но если бы он мог это сделать, то они бы не оказались в этой ситуации. Ситуации, из-за которой Цзинь Лин был так зол. Цзинь Лин рыкнул и встал, переключив внимание на противника. Собравшиеся адепты стонали от особенно сильных ударов и приветствовали превосходные стойки. Цзинь Лин двигался с грацией и уравновешенностью, становясь все лучше и лучше по мере того, как улучшалась его концентрация. Цзян Чэн наблюдал, как он перешел от стойки Цзинь к стойке Цзян, а потом добавил элемент Ланей. Каким человеком стал Цзинь Лин, способный принять все, чему подвергался, и адаптировать это под себя, чтобы стать лучше. Как гордилась бы им А-Цзе, подумал Цзян Чэн. В руках возникло ощущение того, как откинулось назад тело Цзян Яньли, когда меч вошел в ее грудь, а затем потянулось вперед, когда его вытащили. Слишком быстро, чтобы Цзян Чэн успел что-то сделать, кроме как удержать ее. Всегда слишком медленно, слишком поздно, слишком глупо. Цзян Чэн согнул руки, чтобы избавиться от этого ощущения, заложил их за спину, чтобы избежать воспоминаний. Он наблюдал, как Цзинь Лин сражался с Чэнь Цзяньюй, эти двое ходили взад-вперед, устроив настоящий спарринг. Лэй Ся встала рядом с ним. — Кажется, всего несколько лет назад он был маленьким ребенком, и ты учил его держать учебный меч. — Время не имеет значения. — Я думаю, это способ воспитания. Они никогда не перестают быть нашими детьми, но они сами становятся взрослыми. — Твои двое едва ли взрослые, — сказал Цзян Чэн, взглянув на упомянутых двоих, что наблюдали за Цзинь Линем с открытым восхищением. — Сейчас они ближе к взрослой жизни, чем при рождении, — возразила она с легкой усмешкой. — Они преуспевают в обучении. — Цзян Чэн продолжал получать сообщения, даже находясь в укрытии. — Они с нетерпением ждут того дня, когда будут достаточно хороши, чтобы учиться у тебя, — сказала она. Холод разлился по телу Цзян Чэна, и он снова посмотрел на сражающегося Цзинь Лина. — Не отчаивайся, Цзунчжу, если кто-то и может найти способ выжить, так это ты. Ты уже так много пережил. — Может, это значит, что мне не повезло, — сказал Цзян Чэн и поморщился, почувствовав пинок. Теперь, когда он утолщил барьер, было не так плохо, но все равно неприятно. Еще два месяца этого будут адом. — Большинство из нас отдали бы за тебя жизнь, если бы не знали, что ты никогда этого не допустишь, — сказала она с кривой усмешкой. — Так что не сомневайся, мы будем искать любое решение, которое сможем найти. Цзян Чэн почувствовал, как его щеки начинают гореть, и отвернулся. — Это не твоя обязанность. — Конечно, моя. Ты отдал бы свою жизнь за нас, и мы сделаем то же самое для тебя, — сказала Лэй Ся. Раздались радостные крики, Цзян Чэн оглянулся и увидел, что Цзинь Лин и Чэнь Цзяньюй пришли к ничьей. Чэнь Цзяньюй рассмеялась, протянула руку и, найдя плечо Цзинь Лина, провела по нему, сжав его шею сбоку. Цзинь Лин усмехнулся и похлопал ее по руке, прежде чем вложить Суйхуа в ножны. Другие адепты подошли, осыпая его похвалами, толкая и с восторгом похлопывая по спине. Это было так похоже на то, как хвалили Вэй Усяня, когда они были юными. Цзян Чэн был рад, что Цзинь Лина любят так же. Он надеялся, что о наследнике будут так же заботиться. — Однажды твой наследник окажется на месте Цзинь Лина, — уверенно сказала Лэй Ся, словно прочитав его мысли. — Ты будешь смотреть на него с той же гордостью. Цзинь Лин огляделся вокруг и поймал его взгляд. Его улыбка смягчилась, и он протиснулся вперед, чтобы вернуться к Цзян Чэну. — Полегчало? — спросил Цзян Чэн. — Мн, — Цзинь Лин бросил взгляд на Лэй Ся, когда та похлопала его по плечу. Цзян Чэн вытащил платок и промокнул его лоб, убирая следы поединка. — Цзю-цзю! Я не ребенок, — заныл Цзинь Лин, но не сделал попытки остановить его. — Тебе не следует так много стоять. Тебе нужно отдохнуть. — Я отдохну, когда умру, — сказал Цзян Чэн, поморщившись от потрясенного взгляда Цзинь Лина. — Это фигура речи, А-Лин. — Хмф! — Цзинь Лин скрестил руки на груди. — Цзю-цзю, почему ты позволяешь Вэй Усяню играть роль старшего адепта? Он должен сделать всё возможное, чтобы найти способ защитить тебя. — Не всё, большое спасибо, — сказал Цзян Чэн, скривив губы. — Но ему определенно не следует тратить время, делая вид, будто он имеет какое-то отношение к должности старшего адепта. Цзян Чэн кивком головы пригласил его следовать за собой. — Цзинь Лин, ты тот, кто никогда не оставлял в покое Вэй Усяня. Ты приставал ко мне с просьбой помириться с ним. Ну, он здесь, он вернулся в свою старую комнату, и мы ладим. Что в этом тебя не устраивает? — Я не злюсь на то, что вы ладите, я действительно этому рад. Но я не имел в виду, что ты должен был позволять ему вернуться в то место, которое он покинул — он бросил тебя! Я не собираюсь притворяться, что он невиновен в том, что произошло между вами, я никогда не собирался этого делать. Я просто думал, что вы будете счастливее, если помиритесь, несмотря на это. Но Шоухай-biǎogē заслужил свое место рядом с тобой! Вэй Усянь не может втиснуться между вами. Брови Цзян Чэна поднялись, и он почувствовал, как его губы дернулись. — Вэй Усянь не сможет заменить Цзян Шоухая. Даже если я доживу до ста лет, а Вэй Усянь останется здесь навсегда, он не сможет заменить Цзян Шоухая, если только тот не уйдет на пенсию и не выберет его в качестве преемника. Тогда я мог бы рассмотреть этот вариант, но это было бы очень долгое ожидание, учитывая всех остальных, кто был бы впереди него. Но наличие Вэй Усяня полезно, потому что он и Цзян Шоухай работают вместе, чтобы найти юридический прецедент для легитимности наследника. Без матери его можно назвать бастардом, но я хочу этого избежать. И хочу убедиться, что никто не сможет оспорить его право на наследование. — Ну, хорошо. Шоухай-biǎogē — достойный человек. Цзян Чэн кивнул. — Я не считаю его заменяемым, но я рад, что ты им восхищаешься. Если дела пойдут по наихудшему варианту, он станет хранителем ордена до совершеннолетия наследника. Я могу быть уверен, что ты будешь обращаться с ним достойно и благосклонно. — Конечно! Нам не понадобится такое соглашение, но я буду обращаться с ним так, как будто он — ты, — Цзинь Лин взглянул на живот Цзян Чэна и покраснел. — Это мой брат или сестра, конечно, я прослежу, чтобы между Ланьлином и Юньмэном все было в порядке ради него. Цзян Чэн почувствовал, как напряжение в его теле немного ослабло. — Хорошо. Последнее, что нам нужно, это раскол в обществе, потому что я умудрился умереть самым глупым образом из всех возможных. — Он фыркнул, а Цзинь Лин усмехнулся. — Разве одно из правил Лань не гласит: «Будь скромным»? — Правило номер семнадцать: «Будьте уважительны и скромны». — Сколько раз тебе пришлось их переписать, чтобы запомнить? — Дважды. Но я кричал об этом Вэй Усяню каждый день, чтобы заставить того вести себя хорошо. — И как, получалось? — Он просто напоминал мне правило номер три: «Не издавай громких звуков» и шел раздражать Ханьгуан-цзюня. Мелкий засранец. Цзинь Лин рассмеялся и обнял его руку.

***

Отправив Цзинь Лина на рынок за танхулу, потому что ему внезапно захотелось его, Цзян Чэн вернулся обратно в семейную резиденцию. Он обнаружил Лань Ванцзи одного в столовой. Ему захотелось развернуться и уйти, но будь он проклят, если позволит этому угрюмому ублюдку выгнать его из собственного дома. При его появлении Лань Ванцзи поднял глаза и начал заваривать чай. Цзян Чэн наблюдал, как он нагревает воду, засыпает чайные листья и расставляет две чашки. Поняв намек, он сел напротив него. Что бы это ни было, он не заговорит первым. Лань Ванцзи ждал его, возможно, специально организовал все так, чтобы они остались одни. Где, черт возьми, Вэй Усянь? Какие бы ехидные комментарии он ни сказал, Цзян Чэн был к ним уже готов. Какое значение имело мнение этого человека, когда он собирался умереть через два месяца? Лань Ванцзи налил чай, Цзян Чэн взял свою чашку и медленно отпил. Это был не его запас. После многих Советов глав Орденов он мог узнать чай из Гусу. Интересно. Лань Ванцзи уставился на стол, по-видимому, готовясь к тому, что собирался сказать. Это должно быть хорошо. Цзян Чэн ждал и наслаждался чаем, на самом деле ценя момент тишины, прежде чем вернуться к работе. — Я… недооценил тебя. Цзян Чэн замер, не донеся чашку до рта. Лань Ванцзи все еще смотрел на стол, выпрямив спину и поджав губы. Трудно было быть уверенным, что он действительно что-то сказал. Цзян Чэн продолжал ждать, опустошая чашку, но на этот раз не сводя глаз с Лань Ванцзи. Тот выдохнул. — Я недооценил тебя. Мои предположения о тебе оказались ложными. — Какие предположения у тебя были? Лань Ванцзи прищурился и, казалось, собирался уйти. Цзян Чэн прямо встретил его взгляд. — Если ты собираешься говорить о чем-то подобном, было бы полезно иметь конкретику. — Я предполагал, что ты убиваешь каждого темного заклинателя, с которым сталкиваешься, но это явно не так. Цзян Чэн посмотрел на него и закатил глаза. — Мне было выгодно, чтобы люди так думали. Кроме того, некоторых я действительно уничтожил. Тех, кто убивал ради власти, кто пытал невинных людей, кто не заслуживал второго шанса. Вряд ли справедливо предъявлять мне за это. Это, казалось, застало Лань Ванцзи врасплох. Он несколько раз моргнул, как иногда делал, когда они были молодыми, и Вэй Усянь сказал что-то совершенно бесстыдное. Цзян Чэн мог понять, почему Вэй Усянь так любил это делать, это было весело. — Я также предполагал, что ты плохой глава ордена, — продолжил Лань Ванцзи. — Ты не такой. Очевидно, что то, что ты здесь построил… замечательно. Цзян Чэн поднял брови. — Замечательно? Я не ожидал от тебя ни слова о том, что я делаю. — Как я уже сказал, я немного ошибся в тебе…. Цзян Чэн фыркнул и налил еще чаю. Челюсть Лань Ванцзи дернулась, и он добавил: — Ты ничего не сказал, когда понял, что Лань Сычжуй — Вэнь. — Какая от этого была бы польза? Он был ребенком, как и Цзинь Лин. Раскрытие его личности еще больше затянуло бы все это. — Если ты так считал, почему ничего не сделал, чтобы помочь Вэй Ину, когда тот был жив? — А где был ты, когда все это происходило? Ты мог бы поговорить со своим братом, уговорить его поддержать Вэй Усяня или хотя бы ослабить давление со стороны Цзиней и Не. Ты мог бы сделать что-то сам, но все, что ты сделал, это убежал, когда люди сказали то, что тебе не понравилось, после того, как ты опозорил своего брата. — Цзинь Гуаншань… — Не начинай рассказывать мне, каким чудовищем он был, потому что я видел больше, чем ты когда-либо увидишь! — прорычал Цзян Чэн, грохнув чашкой. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты не хочешь признаться себе, что мог бы сделать больше. Если бы ты потрудился убедить своего брата, чтобы он поговорил с Не, может быть, я бы смог помочь Вэй Усяню, не рискуя всем своим орденом! Но ты сделал то, что всегда делал: что хотел, когда хотел и где хотел. Тебе было наплевать на Вэней, тебя волновал только Вэй Усянь. И я думаю, ты это знаешь, но ты так настроен винить весь мир, потому что так проще. Но трудно ненавидеть мир, когда живешь в нем, трудно ненавидеть своего брата, так что это должна быть моя вина. Моя вина из-за ядра, о котором я не просил, моя вина в том, что я не нашел волшебного способа сохранить Вэй Усяня и его Вэней в безопасности, при этом не имея и шанса сохранить свой орден. То, что я был обязан честью защищать, для чего я и был рожден, заботиться о регионе с населением в двенадцать миллионов человек! — Ты мог бы встать… — Нет, не мог! Ты избалованный дурак, неужели ты не понимаешь, насколько сильно твой брат и дядя изолировали тебя от реального мира? Ты, наверное, тысячу раз прокручивал в голове каждый сценарий, представляя, как бы ты вмешался и покончил с Цзинь Гуаншанем и его последователями своими словами. Как легко было бы, если бы кто-то был достаточно смел, чтобы сделать это. Знаешь, что бы произошло на самом деле? Твой брат горячо извинился бы за твое поведение и сказал бы тебе заняться чем-нибудь другим, пока он разбирается. А ты бы ушел в ярости, потому что именно это ты и сделал. Лань Ванцзи тяжело дышал, его губы превратились в тонкую линию. — Ты изначально поощрял его темный путь. — Чтобы выиграть войну! Чтобы закончить ее быстро. Я бы сам использовал это, если бы мне это было нужно. Я думал, он откажется от этого, когда война закончится, и мы сможем вернуться к вопросу его исцеления. Конечно, этого никогда бы не произошло, потому что этот идиот скрыл то, что сделал, и сделал это таким образом, что его было сложнее защитить. Я пытался удержать его здесь, пытался поговорить с ним, но, как видишь, он был такого низкого мнения обо мне, что не собирался опускаться до такого разговора. И еще раз, где был ты? Если это было так мучительно для тебя, почему ты не появился в Пристани Лотоса, чтобы предложить помощь? Почему ты не поговорил с А-Цзе, раз уж был полон решимости вести себя так, как будто меня не существует? — Ты сказал, что это дело ордена Юньмэн Цзян, — сказал Лань Ванцзи, теперь сжимая край стола. — С каких это пор тебя волнует подобное? Если бы это было так важно для тебя, ты бы пришел, но я думаю, ты был в гневе или где-то спрятался, чтобы прокричать обо всех чувствах, которые он заставлял тебя чувствовать. — Вспышка шока Лань Ванцзи подсказала Цзян Чэну, что он попал в яблочко. — А потом, когда все пошло к черту, ты почувствовал вину за то, что недостаточно старался на ранних стадиях, и вместо того, чтобы разобраться с этим, ты спихнул это на меня. Я был самой легкой целью, ибо был чертовски зол на него. Я почувствовал ненависть, которую никогда не испытывал раньше, глядя на то, как он бросается со скалы сразу после того, как А-Цзе отдала за него свою жизнь. А перед этим он выпустил на волю всю эту энергию обиды, вызвав хаос, как обычно! В тот день он сделал сиротами триста двадцать детей! — Он чувствовал, как кровь капает из его носа, чувствовал, как ци течет против меридианов, пытаясь вырваться на свободу. — Ты позволил ему умереть! — Он хотел умереть! Лань Ванцзи ударил кулаком по столу, и тот треснул. Цзян Чэн попытался встать, но ноги подкосились. Он бессильно рухнул на пол, когда дверь открылась, и послышалось несколько голосов одновременно. Вэй Усянь был громче всех и, кажется, он плакал: — Лань Чжань, что здесь происходит? — Цзю-цзю! — Цзинь Лин подлетел к нему, схватил его за руку и поднял, пока тот тяжело дышал. — Что ты сделал? — потребовал он ответа у Лань Ванцзи. Цзян Чэн положил руки на пол и закрыл глаза, призывая воду под собой, черпая из нее ци, чтобы охладить свою собственную. Он должен был остановить отклонение, прежде чем оно навредит наследнику. Он слышал, как люди разговаривают, но не мог понять смысл сказанного. Его внимание было полностью сосредоточено внутри, когда он возвращал ци в нужные каналы. Физический мир исчез, и он был всего лишь душой, тянущей ци.

***

Когда он открыл глаза, то понял, что прошло довольно много времени. Угол падения света был другим, и Лань Ванцзи исчез, стол был очищен от чая, но трещину, вероятно, уже было не зарастить. Ему нравился этот стол, но он решил, что это справедливо, учитывая, что тот, который он уничтожил в Гусу, был бесценным. Цзинь Лин и Вэй Усянь оба читали, и между ними повисла раздраженная тишина. Цзян Чэн потянулся и застонал от боли в теле. — Цзю-цзю! — Цзинь Лин бросил бумаги и подбежал к нему. Цзян Чэн схватил его за руку и удержал на месте. — Я в порядке. — Тебя чуть не стало! — Но я в порядке, — твердо сказал Цзян Чэн, сжав его руку. — Так что мне становится лучше. — Что сделал Ханьгуан-цзюнь? Цзян Чэн взглянул на Вэй Усяня, который не двигался, но с тревогой наблюдал за ним. — У нас возникли разногласия. — Это было больше, чем просто разногласие, он сломал стол! — Я постоянно ломаю столы, кого это волнует? Цзинь Лин недоверчиво посмотрел на него, а Цзян Чэн закатил глаза. — Я думаю, он пытался извиниться передо мной, но он тоже не умеет признавать свою неправоту, когда дела идут плохо. — Ты имеешь в виду остатки Вэней, — тихо сказал Цзинь Лин, переведя взгляд на Вэй Усяня. — Именно. Он всегда ясно давал понять, что это моя вина, но, может быть, если бы он потрудился и попытался работать с людьми, а не выходил из себя, как ребенок, все могло бы сложиться иначе. Он полон мнений о том, как все должно было пойти, но я никогда не видел, чтобы он реально делал что-то, чтобы помочь. Не и Лань ничего не говорили о поддержке остатков Вэней, но, видимо, только у меня была такая ответственность… Перестань дуться! — рявкнул он на съежившегося Вэй Усяня. — Мне не нравится, что мой муж и шиди ссорятся из-за меня. — Ну, мы не всегда получаем то, что хотим, смирись с этим, — Цзян Чэн фыркнул и поморщился от запаха крови, вытаскивая носовой платок. — Лань Ванцзи и я никогда не будем любить друг друга. Мы не нравились друг другу, когда учились в Гусу, и мы не нравились друг другу, когда искали тебя, и мы, черт возьми, не нравились друг другу, когда ты был мертв. Зачем это менять? Особенно, когда он, скорее всего, скоро умрет. Вэй Усянь выглядел подавленным, затем сказал: — Бай Рэнци попросила нас отвести тебя в Комнату переписи, когда ты закончишь медитацию. — Замечательно… — Не смотри так, Цзю-цзю, ты же любишь Комнату переписи! — Цзинь Лин взял его за руку и помог ему встать, Вэй Усянь неловко топтался по другую сторону. Потребовалось много энергии, чтобы нормально пройти обратно через орден и попасть в Комнату переписи. Вэй Усянь тихонько свистнул, глядя на карту на стене, но Цзян Чэн был больше заинтересован большой группой людей, собравшихся внутри. Его Орхидеи, Цветы Сливы и ряд других адептов собрались вокруг стола с Бай Рэнци и Нянь-дайфу. Лань Сычжуй, Вэнь Нин и Лань Ванцзи уже были там. Цзян Чэн притворился, что последнего не существует. — Цзунчжу! — Все поклонились, когда он вошел, и Цзян Чэн почувствовал, как взгляд Нянь-дайфу задержался на его животе. — Что происходит? — Мы составляем систематический план поиска новой информации, чтобы убедиться, что ты переживешь роды, — сказала Бай Рэнци. — Орхидеи уже собирали знания такого рода в Юньмэне в течение многих лет, но я уже проверила их все. Поэтому нам нужно обратить внимание на другие территории. — Я все равно считаю, что сначала стоит отправиться в Гусу Лань, — сказал Нян-дайфу. — Они больше всего известны своими целительными способностями. — Они наиболее известны тем, что лечат все, что связано с ци и отравления, — сказала Лань Тяошу с раздражением. — Но они почти ничего не знают о женском теле. Поверьте мне, это бесит, когда у вас каждый месяц начинается кровотечение, и вы можете найти подробные трактаты о пользе мужской мастурбации, но ничего о том, почему вы портите свои одежды. Цзян Чэн застонал и закрыл глаза, его щеки запылали, а Цзинь Лин задохнулся. — Ты Лань? — спросил Вэй Усянь. — Мн, — Лань Тяошу наклонила голову, — я была адептом в Гусу Лань, но решила уйти и найти более подходящее для меня место. Я оказалась здесь и вышла замуж за своего мужа. Она взглянула на Лань Ванцзи. — Танди. Лань Ванцзи моргнул, и она усмехнулась, повернувшись к группе: — Мы можем обратиться в Облачные Глубины, но в прошлый раз, когда я была там, у них было не так много информации по этому вопросу. Я предлагаю нам посмотреть на запад, в сторону Мэйшань Юй хотя бы потому, что глава их ордена — женщина. — Змеи имеют возможность уйти, не вызывая слишком больших подозрений, — сказал Цзян Шоухай. — Идите, — сказал Цзян Чэн, когда его Змеи посмотрели на него. — Со мной все будет в порядке. — Так, Мэйшань Юй, куда еще? — А как насчет других орденов, известны ли какие-либо из них исцелением? — Дафань Вэнь, когда-то давно, — сказал Нянь-дайфу, бросив взгляд на Вэнь Нина. Цзян Чэн услышал, как Вэй Усянь вздыхает, проследив ту же связь, которую Цзян Чэн установил несколько месяцев назад. Он пересек комнату и схватил Вэй Усяня за шиворот, выталкивая его из комнаты, прежде чем тот успел что-то сказать. — Что ты делаешь! — вскинулся Вэй Усянь, вырываясь из его хватки. — Цзян Чэн… — Нет! — резко бросил Цзян Чэн, отталкивая его дальше по коридору. — Записки Вэнь Цин! — Я сказал нет! — выплюнул Цзян Чэн, удерживая его на месте. — Что значит нет? Ты не можешь все еще держать обиду на… — Ты не прикажешь Вэнь Цюнлиню передать врачам записи его сестры! — Я не буду приказывать, я буду просить! — Чем это отличается, когда дело касается Вэнь Цюнлиня и тебя? Если ты попросишь, он сделает это, потому что не знает, как сказать тебе «нет». Его драгоценный Вэй-гунцзы, который не может сделать ничего плохого, даже если он часто это делает, но кого это волнует, потому что он имеет добрые намерения? Вэй Усянь выглядел обиженным, но Цзян Чэн проигнорировал легкое чувство вины. — Вэнь Цюнлинь всегда даст тебе то, о чем ты просишь, но он никогда не окажет мне никакой помощи по собственной воле. Я не хочу этого и не позволю тебе заставлять его это делать. Если он и предложит записки, то по собственной воле. — Он хотел бы помочь, конечно, хотел бы, — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн усмехнулся: он никогда не забудет выражение лица Вэнь Нина, когда тот рассказал Цзян Чэну правду о ядре. Он знал, что Вэнь Нин хотел бы, чтобы он умер и исчез. Недостойный получатель драгоценного золотого ядра его Вэй-гунцзы. — Ты позволишь ему самому принять решение. Я никогда не прикасался к записям Вэнь Цин и понятия не имею, что в них, и так и должно быть. Дафань Вэнь ничего мне не должны, и я тоже не собираюсь быть им должным! — Не будь упрямым! — Не читай мне лекцию об упрямстве! — рявкнул Цзян Чэн. Они сверлили друг друга взглядами, пока Вэй Усянь не вздохнул и не сдался. — Отлично! — Хорошо! Я включу это в клятву, которую ты дал. — Нельзя добавлять что-либо постфактум! — Посмотрим! После еще одного сердитого взгляда Цзян Чэн вернулся в Комнату переписи, где принимались дальнейшие решения. Его адепты строили множество планов, на которые ему оставалось только кивнуть в знак одобрения. Он сомневался, что сможет сдержать их, и если это приведет их куда-то, он это сделает. Однако он подчеркнул, что им всем нужно быть осмотрительными. Они кивнули в знак понимания, и он отпустил их готовиться, оставив Вэй Усяня водить рукой по карте на стене. — Как прекрасно, — вздохнул он, его пальцы скользнули по Илину и курганам и задержались там. Цзян Чэн на мгновение посмотрел на него, а потом взял свою последнюю книгу о продовольственных магазинах и, изучая цифры, принялся расхаживать, чтобы разгрузить спину. Он обошел стол, перелистывая страницы, пока не услышал, как Цзинь Лин что-то со смешком сказал Лань Сычжую. — Что? — тут же вскинулся он. Цзинь Лин слегка подтолкнул Лань Сычжуя, усмехнулся и сказал: — Цзю-цзю, сколько людей живет в Юньмэне? — Двенадцать миллионов триста пятьдесят тысяч четыреста шестьдесят по последней переписи. Что? — А сколько их в Ланьлине? — Четырнадцать миллионов, двадцать две тысячи, пятьсот. К чему вопрос? — А как насчет Гусу? — Одиннадцать миллионов шестьсот тысяч девятьсот, и я не собираюсь снова спрашивать почему. — Я сказал Лань Сычжую, что ты знаешь, сколько людей в мире родится. — Не будь смешным! Цзинь Лин ухмыльнулся шире и подскочил к карте, оттолкнув Вэй Усяня и обведя пальцем часть Юньмэна. — Сколько людей проживает в этом регионе? Цзян Чэн вздохнул и отложил книгу. — Это регион Эчжоу, около пяти миллионов. — Пять миллионов и? — надавил Цзинь Лин с глупой самодовольной ухмылкой. Цзян Чэн закатил глаза. — Пять миллионов восемьсот двадцать тысяч семнадцать, это последняя перепись. — И если бы ты попытался угадать изменение численности населения за пять лет? — Оно вырастет, следуя тенденции последних десяти лет, вероятно, еще на двадцать тысяч. — Вот видишь! — крикнул Цзинь Лин Лань Сычжую, который уставился на Цзян Чэна так, словно никогда не видел ничего подобного. — Разве это не ужасно? — Я надеюсь, что ты тоже знаешь свою статистику, — сказал Цзян Чэн, что стерло ухмылку с лица Цзинь Лина. — Что я тебе говорил раньше? Как ты можешь быть уверен, что еды хватит на всех, если не знаешь количество? — Я их изучаю, их много, и записи не такие подробные. — Ну, чем скорее ты начнешь, тем лучше. Начни, когда вернешься завтра в Ланьлин. Цзинь Лин резко обернулся. — Что? Цзян Чэн закатил глаза, чтобы скрыть дрожь. Он знал, что это не будет воспринято хорошо. — Завтра тебе придется вернуться в Ланьлин, ты и так слишком долго здесь задержался. — Ты что, с ума сошел? Я никуда не пойду! — вскинулся Цзинь Лин. — У нас уже был этот спор, и мой ответ тот же. Ты ничего не можешь сделать здесь, так что возвращайся в Ланьлин и сделай что-нибудь там. — Например? — Например, уничтожь контракт, убедись, что ты готов к неизбежному вакууму власти, если я умру, что отданные мной указы выполняются. Изучи свои записи и выясни, не убил ли или не заставил исчезнуть еще твоих адептов культ Шэнъюань, спроси подчиненные тебе ордена об их людях, узнай, что они нашептывают твоим старейшинам. Быть главой ордена означает, что у тебя никогда не будет недостатка в делах. — Я тебя не оставлю! — Оставишь. Я говорю тебе вернуться в Ланьлин, потому что это твой долг как главы ордена, и мне хотелось бы думать, что я воспитал тебя достаточно хорошо, и что ты понимаешь, что это должно быть приоритетнее всего остального. Твой долг перед орденом должен быть самым важным в твоей жизни. — Я понимаю, но я не хочу верить, что мне нужно отказаться от единственной семьи, которая у меня осталась, когда она так близка к смерти. Разве это будет почтительно с моей стороны? — Я — семья твоей матери, а не твоего отца. — Мне все равно! Ты был моим родителем больше, чем любой из них, так что тебе придется иметь дело со всем моим сыновним вниманием, — Цзинь Лин стоял напротив него, расправив плечи, с красным лицом, готовый к драке. Цзян Чэн зарычал и оперся на стол. — Цзинь Лин, ты вернешься в Ланьлин и сделаешь свою работу, потому что сейчас мне нужна от тебя уверенность, что на моей стороне хотя бы один из великих орденов. Ты не можешь оставаться здесь два месяца без веских объяснений. — Этому есть веское объяснение! — Это нужно использовать, чтобы контролировать Старейшин! Цзинь Лин резко захлопнул рот и скривил лицо, не находя ответа. Старейшины Цзинь были опасны, и если Цзян Чэну суждено было умереть, он хотел быть уверенным, что Цзинь Лин взял их под свой контроль. — Мне не нравится оставлять тебя в таком состоянии… в определенной компании, — пробормотал он, взглянув на Лань Ванцзи. Цзян Чэн рассмеялся, а Вэй Усянь тревожно застонал. — Цзинь Лин, Ханьгуан-цзюнь не убил меня, когда ненавидел меня за то, что я не позволил ему украсть Вэй Усяня, потому что у нас была война, и не убил меня, когда Вэй Усянь был мертв, и это была моя вина, потому что я каким-то образом контролирую всех остальных в мире. Так что он определенно не убьет меня сейчас, когда его единственная мысль — как осчастливить своего драгоценного маленького мужа, а прямо сейчас Вэй Усянь не хочет моей смерти. Так что не беспокойся об этом. — Маленького… эй, подожди, это несправедливо! — сказал Вэй Усянь, но Цзинь Лин его проигнорировал. — Цзю-цзю, я не могу! Цзян Чэн вздохнул и обошел стол, схватил Цзинь Лина за руки и притянул к себе так, чтобы они встали лицом к лицу. — Цзинь Лин, я делаю это не для того, чтобы избавиться от тебя или защитить тебя, или что-то еще, а потому что мне нужно, чтобы ты это сделал. Даже если это трудно. Мне нужен хотя бы один человек, у которого есть мозги для политики за пределами этого ордена на моей стороне, на этой… стороне моего наследника. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять, и нет никого, кому я доверяю больше, чем тебе. Цзинь Лин пристально посмотрел на него и сглотнул. — А что, если что-то случится, и ты умрешь, а меня не будет? Ведь именно я вернул тебя к жизни, когда ты слишком сильно отклонился. — На этот раз я сам вернул себя, не так ли? У нас с Бай Рэнци есть план, как справиться с отклонениями ци. — Но… — А-Лин. Пожалуйста. Цзинь Лин замолчал и кивнул, протягивая руку и крепко сжимая локти Цзян Чэна. — Я хочу знать все, что происходит. Я подарю тебе миллион бабочек, так что… — Как насчет этого, — сказал Цзян Чэн, поднял руку и сотворил фиолетовую стрекозу. — Так ты всегда будешь знать, что это от меня. Цзинь Лин, казалось, был готов заплакать — этот ребенок был еще хуже, чем он! — и поднял ладонь, чтобы поймать стрекозу. — Хорошо, Цзю-цзю. Цзян Чэн вздохнул с облегчением, хотя и боялся остаться без Цзинь Лина и быть вынужденным довольствоваться Вэнь Нином и Лань Ванцзи. Осталось всего два месяца.

***

Цзян Чэн был измотан. После того, как отправил Цзинь Лина домой, последние три недели он провел в каком-то возбужденном состоянии, выискивая каждую трещину в броне Юньмэна и Пристани Лотоса, любой риск, который мог бы дать другому ордену возможность ей навредить. Много лет назад он поклялся, что Пристань Лотоса никогда не падет, пока он дышит, но теперь он был полон решимости, что этого не произойдет, даже если он больше дышать не будет. В первые дни он так много всего сделал наспех и не довел до конца, а теперь ему нужно было сделать это быстро. Он привлек трех дополнительных помощников для Цзян Шоухая, людей, которых считал способными стать его подчиненными, если тому придется взять на себя обязанности главы ордена. Его кабинет был перемещен обратно в первоначальную центральную часть резиденции, потому что ему надоело, как долго к нему идут люди. Его адепты привыкли к его методам работы, поэтому они просто делали то, что ожидалось. Его гости, с другой стороны… Вэй Усянь пытался составить ему компанию, но его усилия в основном были направлены на то, чтобы сказать Цзян Чэну, чтобы тот замедлился и поберег энергию, чего он сделать не мог. — Не можешь или не хочешь, Цзян Чэн? — уточнил Вэй Усянь, заслужив его насмешку. — Не могу. У тебя, может, и есть целый день, чтобы делать, что хочешь, а у меня нет! Это привело к спору, который прекратился только тогда, когда Цзян Шоухай сказал Вэй Усяню, что Бай Рэнци ищет его, а затем запер дверь, чтобы Вэй Усянь не мог вернуться. С Лань Сычжуем все было в порядке: он проводил время, в основном играя для Цзян Чэна и подвергаясь издевательствам со стороны подкидышей в приюте, которые решили, что он их новая любимая игрушка. Ноги мальчика были черно-синими. Что касается двух других… ну, они милостиво держались на расстоянии, особенно Вэнь Нин, чему Цзян Чэн был рад. Вид Призрачного генерала заставлял его чувствовать жалкую смесь ненависти и стыда, а у него и без этого было достаточно дел. Лань Ванцзи в основном держался поближе к Вэй Усяню или часами играл на своем гуцине. Шао Хэли заметил его однажды и начал донимать его глупыми и острыми вопросами о музыке, нисколько не смущаясь отсутствием ответов. Но сегодня. Сегодня Цзян Чэн хотел остаться в постели, в темноте, и никогда не вставать. Его тело ныло от веса наследника, а голова гудела от слишком большого количества воспоминаний. Он лежал в постели, спиной к двери, глядя в темноту, одной рукой неохотно обнимая живот. В какой-то момент ему нужно будет встать и посетить Храм предков, но сейчас он хотел просто лежать и дышать. — Цзян Чэн все еще спит? Цзян Чэн вздохнул, услышав в коридоре голос Вэй Усяня. — Его нельзя беспокоить, — сказала Хоу Миньюэ, охранявшая его, пока Змеи были в Мэйшань Юй. — Что? Почему нет? Он что, заболел? Бай Рэнци его осматривала? — Он не болен. Он хочет, чтобы его оставили в покое. Наступило долгое молчание, и Цзян Чэн мог представить, как мозг Вэй Усяня скрипит, пытаясь понять, что происходит. Конечно, он забыл, какой сегодня день. — Разве я не могу зайти и посмотреть, не нужно ли ему чего-нибудь? — Нет. Он отдыхает. Наступило еще одно долгое молчание, и Цзян Чэн представил, как Вэй Усянь задумчиво постукивает себя по носу, а потом услышал его удаляющиеся шаги. С облегчением Цзян Чэн снова устроился, кряхтя, когда наследник пинался и двигался. Это было не так больно, как раньше, ибо он так хорошо укрепил барьер, что у него больше не случалось внутренних кровотечений. Вместо этого ощущение просто было странным. Он посмотрел вниз, и действительно увидел, как двигается его кожа, когда маленькая нога поднимается вверх. Он так долго кричал в подушку, что весь оставшийся день хрипел. Бай Рэнци сказала, что наследник будет постоянно двигаться в ограниченном пространстве, и это хороший знак. Чем больше он двигается, тем больше признаков того, что он будет здоров. И это все, что имело значение. Он должен быть здоровым и сильным, способным дожить до взрослой жизни. Цзян Чэн знал, что дети легко умирают, поэтому начал напевать Песню Пристани Лотоса, на случай, если это действительно поможет сохранить жизнь наследнику. Если он собирался умереть, чтобы дать жизнь наследнику, ему нужно, чтобы тот дожил до взрослой жизни. Но была часть его, которая сомневалась. Существо, которое создало этого наследника, было испорченным духом, причиняющим вред своими дарами. Так что будет совершенно естественно, если он отдаст свою жизнь за наследника Юньмэн Цзян, только для того, чтобы наследник тоже умер. Казалось, это самый реалистичный исход всего этого. Было бы разумно, если бы он умер, истекая кровью, ради следующего поколения. Это было то, что сделали его родители. Цзян Чэн задремал, но сон был прерывистым, и он все время просыпался, думая, что чувствует запах огня и крови. Он знал, что ему нужно вставать, у него сегодня есть дела, и, вероятно, пришло время их сделать. Он не двигался. Он лежал там, в темноте, пытаясь дышать. Наконец, в его дверь постучали. — Это я, А-Чэн, — нежно позвала бабушка Мэйхуэй. — Я принесла тебе поесть. — Входи, — позвал он, даже не двинувшись. Обычно, если бабушка кормила его в постели, он, по крайней мере, вставал и отдергивал занавески. Он слышал, как она открывает дверь, наблюдал, как свет на стене меняет цвет с темного на яркий и снова на темный. — О, боже, — сказала бабушка. — Ты будешь есть? — Мн. — Могу ли я впустить немного воздуха? — Мн. Бабушка отодвинула шторы, открыла окно и взвизгнула, заставив Цзян Чэна поднять голову. — Что такое? — Эм, — бабушка посмотрела на него широко раскрытыми глазами, и каким-то образом он понял, что ее напугало. — Как заботливо, — усмехнулся он и встал, принимая поднос и поднимая миску сюсянгроуси. Супа точно нет. Пока он ел, бабушка подобрала несколько вещей, которые он оставил, а затем открыла сундук в углу и достала коробку. — Что ты делаешь? — Я подумала, что могу его проветрить, оно скоро пригодится, — нежно сказала она. Поставив коробку на кровать рядом с его коленом, она достала крошечное фиолетовое ханьфу, больше наблюдая за Цзян Чэном, чем за тем, что делает. — Я уверена, что А-Лин не будет против, если его снова используют. Ты не возражал, когда отдал его ему. — Сейчас все по-другому, — тихо сказал Цзян Чэн. — Я был взрослым, который не мог позволить себе купить новую детскую одежду для своего племянника, поэтому мне пришлось прибегнуть к той, что я носил в детстве. Теперь мы не такие уж бедные. — Нет, но… разве не было бы здорово увидеть своего ребенка, — Цзян Чэн вздрогнул, — в тех же одеждах, которые носил ты сам? В тех, что носил Цзинь Лин, приехав сюда, чтобы воспитываться в ордене своей матери. От прошлого осталось так мало, но это нечто драгоценное из-за того, что оно олицетворяет. Продолжение рода. Она протянула ему ханьфу, и он потянулся, сжимая прохладный шелк между указательным и большим пальцами. — Из-за этих дополнительных вставок, которые пришлось добавить, я забыл, каким толстым был Цзинь Лин в детстве. — Он был очень толстым, — нежно согласилась бабушка. — Эти щечки просто умоляли, чтобы их ущипнули. Конечно, щеки Цзинь Лина привлекали множество костлявых пальцев, пытавшихся их ткнуть или ущипнуть, но у Цзян Чэна почти не было на это терпения, поэтому доступ к этим щекам был весьма ограничен. — Посмотри на этот рукав, он такой маленький. Боги, бабуля, он теперь больше меня. — Дети вырастают такими, какими должны быть и какими мы хотим, чтобы они росли, — сказала бабушка. — Ты должен гордиться. — Я… — прошептал он, странно ошеломленный, глядя на крошечный наряд. Бабушка осторожно забрала его обратно. — Доедай. Я знаю, что ты пробудешь некоторое время в Храме предков, так что тебе понадобятся силы. Цзян Чэн ел, чувствуя, как наследник движется внутри него, по-видимому, довольный тем, что его кормят. Неужели ему уже нравится еда? Цзян Чэн был почти уверен, что ребенок не чувствует вкуса того, что он ест, хотя его организм сплетен с его собственной системой, чтобы получать все необходимое. Паразит. Он отбросил эту мысль так же быстро, как она появилась, испытывая стыд. Он надел простые одежды, которые всегда носил в этот день, с белым поясом над животом. Лотосовая заколка, которой он заколол волосы, был той самой, что Вэнь Чао оставил на его голове, когда пытал его. Бабушка ждала его, заставив его почувствовать себя жалким и благодарным одновременно. Он выпрямился и вышел из комнаты, бабушка шла рядом с собой. Он двинулся по коридорам и по мостам, ноги несли его в правильном направлении, даже когда он оглядывался по сторонам, задерживая взгляд на том или ином месте. Он думал об особой резьбе, которую не смог воссоздать, о виде дерева, которое не мог себе позволить, о птичьем гнезде, которое было там каждый год, но теперь его там не было. Он думал о своих утках и о том, как те следовали за ним повсюду, взбегая по мостам так быстро, как только позволяли их маленькие лапки. Он шел по этой дороге со своими утятами, а малыш Цзинь Лин держал его за пальцы, идя на своих крошечных ножках и все его внимание было сосредоточено на том, чтобы ставить одну перед другой. Скоро здесь может ходить еще один маленький ребенок. Грудь Цзян Чэна болела. — А-Чэн? Цзян Чэн моргнул. Он остановился и посмотрел на тот самый мост, по которому он ходил десятки раз с Цзинь Лином. Он отвернулся и заглянул в Храм предков. Кто-то уже разложил все необходимое для ритуала: благовония, немного еды, бумажные деньги. Бабушка сжала его руку. Он вдохнул и шагнул внутрь. Двери за ним закрылись, оставив его наедине с семьей. Для начала Цзян Чэн обошел зал, читая каждую табличку, мимо которой проходил, от самых старых до самых новых, от основателя до его сестры. Хотя настоящая табличка Цзян Яньли находилась в Ланьлине, он держал здесь ее копию, на почетном месте. Он произнес каждое имя вслух, чтобы дать им знать, что он здесь. Закончив, он встал на колени и начал ритуал, который знал наизусть. Зажечь благовония, предложить еду, сжечь подношения. Он поклонился, надавив на наследника и закряхтев от дискомфорта, и откинулся назад, глядя на алтарь. — Многое произошло за последний год. Вэй Усянь вернулся в свою старую комнату. Не для того, чтобы остаться, я знаю, что этого лучше не ожидать, но он здесь сейчас и кажется… счастливым. Я знаю, что это все, чего ты хотела для него, А-Цзе. Он по-прежнему гениален, как ты и ожидал, отец, даже без ядра. Ты больше не можешь на него сердиться, мама, не после того, что он для меня сделал, ясно? Его муж и подопечный тоже здесь, — Цзян Чэн закусил губу и опустил взгляд. — Я… полагаю, у меня есть новости для вас. В следующем поколении на Лотосовом троне все-таки будет Цзян с кровью Юй. Я знаю, что его зачатие позорно, и мне это не доставляет удовольствия, но… по крайней мере, теперь у вас есть наследник, который продолжит родословную Цзян-Юй. Надеюсь, это знание о том, что ужасный союз, который вы двое создали, не исчезнет так быстро, даст вам немного покоя. Стоило ли это того, какими несчастными вы сделали друг друга и всех вокруг себя? — Он резко закрыл рот и отвернулся от алтаря, тяжело дыша от закипающего внутри него гнева. Было недопустимо так неуважительно говорить с его родителями. — Я, вероятно, скоро увижу вас всех, так что вы сможете мне рассказать. Я уверен, что вы вели список всех моих ошибок в жизни с тех пор, как умерли, — он снова остановился, зажмурившись. Теперь, столкнувшись с вероятностью собственной смерти, он нашел перспективу снова увидеть своих родителей менее привлекательной. Он всегда хотел увидеть Яньли. — С Цзинь Лином все будет в порядке. У него есть люди, которые его поддержат, и я думаю, что Лань и Не будут слишком стремиться сохранить мир, чтобы допустить беспорядки. Поэтому я думаю, что есть приличный шанс, что все получится и наследник придет в относительно стабильный мир. Я… мне еще нужно решить, кто будет его опекуном. Я знаю, что Цзян Шоухай сможет, но думаю, не лучше ли попросить кого-то другого. Кого-то, у кого больше времени, чтобы на самом деле поднять его. Я никогда не уделял Цзинь Лину достаточно времени. У меня есть несколько человек на примете, но я не… Я не знаю, как их спросить. Не волнуйся, Яньли, я уже сказал Цзинь Лину «нет». Новый глава ордена его возраста не подходит для воспитания, мы оба это знаем. Он замолчал, потирая кончики рукавов пальцами, как ребенок. Голова болела от мыслей, копившихся внутри. Он снова и снова возвращался к разговорам с Вэй Усянем, к разговору в его спальне, где они не пришли к компромиссу, но, казалось, молча согласились, что чаши весов уравновешены. Тот факт, что Вэй Усянь взял свои слова обратно, настаивая на том, что дело никогда не было в долгах, засел у него в голове, нарушив привычный ход мыслей и оставив его в растерянности. Это было похоже на то, как он учился быть главой ордена: ничего не было отработано до автоматизма, и ему приходилось постоянно возвращаться к своим мыслям или действиям. Это было изнурительно. Цзян Чэн не знал, как жить с шисюном, который действительно его любил. Может, он никогда и не знал, учитывая, сколько беспорядка тот устроил. Дверь открылась и, словно вызванный его мыслями, внутрь вошел Вэй Усянь. Он осторожно опустился на колени рядом. Цзян Чэн устремил взгляд на табличку Цзян Яньли, вспоминая последний раз, когда Вэй Усянь был здесь, и испытывая одновременно гнев и стыд. — Я знал, что годовщина уже близко, но ты же знаешь, какая у меня память на даты, — тихо сказал Вэй Усянь. — Ты мог бы мне сказать. — Ты мог бы вспомнить, — сказал Цзян Чэн. — Я ничего не могу поделать с тем, что помню, ты можешь не быть таким занудой? — О, так это я виноват, что у тебя в голове не выжжена эта дата, при том, что ты мог перечислить все четыре тысячи правил Ланей, чтобы подразнить Вэнь Чао? Думаю, это показывает твои приоритеты! — Цзян Чэн прикусил внутреннюю часть щеки, достаточно сильно, чтобы причинить боль, а Вэй Усянь тяжело вздохнул. Он не хотел здесь ссориться, его отец и сестра будут разочарованы в нем, больше, чем уже были, но как Вэй Усянь мог не помнить дату? Разве он не помнил, как дул ветер, когда тянул воздушного змея? Не помнил дразнящий смех их шиди перед тем, как все пошло к чертям? Вэй Усянь зажег благовония, сделал подношения, поклонился алтарю, а потом снова сел на пятки. — Бабушка поведала, что ты всем сказал, что мне разрешено здесь находиться. Я не был уверен после последнего раза. Цзян Чэн поморщился и съежился, снова почувствовав стыд за собственное поведение. — Ты не спросил в прошлый раз, — пробормотал он, натягивая рукава. — Ты не вернулся, когда воскрес, а потом вошел сюда, словно никогда не отвергал нас всех, и привел Лань Ванцзи, как будто тот не провел шестнадцать лет, будучи непочтительным придурком по отношению ко мне. Мои предки, моя семья и ты… ты… — он остановился, снова прикусив щеку и глядя на свои неловкие руки. — Ты прав. Это было грубо с нашей стороны. Я должен был спросить и не должен был приводить Лань Чжаня. Я просто не знал, будет ли у меня еще один шанс сделать им подношение. Для меня прошло всего несколько дней с тех пор, как умерла шицзе. Я не особо задумывался об этом, пока пытался понять, что происходит. Только потом, во время путешествия, я начал по-настоящему горевать по ней. Цзян Чэну это не приходило в голову. Он так долго жил с отсутствием сестры, что это стало такой же частью его существа, как иметь две руки, но если большую часть времени Вэй Усянь был мертв, для него все случилось только сейчас. — Это тяжело, — тихо сказал он, стараясь изо всех сил выдавить из себя что-то. — Так и было. По крайней мере, у меня было место и время, чтобы ее оплакать. А у тебя? Цзян Чэн отвернулся. — У меня было двое людей, которых нужно было оплакивать, помнишь? — прорычал он. Важно было напомнить об этом Вэй Усяню. — Да… — вздохнул Вэй Усянь, коснувшись руки Цзян Чэна и успокоив его ерзание. — Мне жаль, Цзян Чэн. Мне правда жаль. — Мне жаль, что я выгнал тебя в прошлый раз. — Ему потребовалось немало усилий, чтобы выдавить эти слова сквозь зубы. — Спасибо. Они снова замолчали на несколько мгновений, а затем Вэй Усянь обратился к алтарю: — Цзян-шушу, Юй-фурэн, шицзе. Я рад, что смог вернуться и снова увидеть вас. Я делал подношения, когда мог, в Гусу и в храмах, но здесь лучше. Шицзе, моя старая комната так хорошо сделана, она именно такая, какой я хотел бы ее видеть. И я даже нашел некоторые вещи с тех времен, когда мы все учились в Гусу, включая некоторые «желтые книги» Не-сюна, которые я спрятал под половицами. Если этим Вэй Усянь надеялся вывести Цзян Чэна из себя, то его ждало разочарование. Тот уставился на свои колени, наполовину закрытые животом, и размышлял о собственном позоре, который испытывал, представляя себя предкам таким образом. — Я думаю, вы были бы очень впечатлены положением дел в ордене. Адепты очень искусны, я даже встретил слепую, которая побила двух младших адептов одновременно, а Мастерская Цветов Сливы — это место мечты. Честно говоря, я никогда не захочу оттуда уходить, — Вэй Усянь сделал паузу, и Цзян Чэн почувствовал, как он на мгновение посмотрел на него, прежде чем продолжить: — Я знаю, что девиз ордена о том, чтобы делать невозможное, но для меня этот орден был убежищем, и остается таким по сей день, даже больше, чем когда-либо. Дядя Цзян, вы привели одного сироту с улицы, но я никогда не слышал, чтобы вы говорили о других сиротах. Ваш сын позаботился о том, чтобы ни один ребенок не оказался на улице и у всех них было безопасное место для сна и еды. Я встретил здесь так много людей, которые приходили в поисках помощи и получали ее. Вы должны гордиться, вы и Юй-фурен. — Прекрати. — Я говорю только правду. — Это неважно. Им никогда не будет достаточно. — Тогда они ошибаются! Голова Цзян Чэна резко повернулась, услышав сердитый тон Вэй Усяня. — Вэй Усянь, прояви немного уважения! — Хорошо, но если ты действительно думаешь, что они не будут гордиться, то это будет их ошибкой, а не твоей. Цзян Чэн, посмотри, что ты сделал! Этот орден удивителен. — Тогда посмотри, чего я не смог сделать, — резко сказал Цзян Чэн. — Посмотри на меня! Посмотри, в какое жалкое положение я попал, потому что не смог смириться и просто… жениться и завести детей. Люди постоянно так делают, а я не смог. — Цзинь Гуаншань… — Это был удобный предлог, и он помог мне заполучить Цзинь Лина, но правда в том, что я, вероятно, все равно бы никогда не женился. Мне до сих пор поступают предложения о политических браках, и мне следовало бы разобраться с контрактом и принять одно из них, но от одной мысли об этом меня тошнит. Я не смог бы вынести такой жизни, как у них, — он махнул рукой на таблички своих родителей. — Я не мог вынести мысли о том, что мне придется… делать необходимое с женой, которая никогда не полюбит меня, заводить детей, которые никогда не полюбят меня, но я должен был смириться и сделать это в любом случае. Это основная обязанность сына, и я потерпел неудачу. Мне повезло, что они не прокляли меня, хотя, может, это их рук дело. — Он указал на себя. — Наказывают меня за то, что я полностью их подвел. Им все равно, выживу я или умру, я всегда их подводил, и они должны были сделать так, чтобы даже я не смог снова подвести. У него перехватило дыхание, и он задохнулся, чувствуя, как нарастает паническая атака. Вэй Усянь вскрикнул и схватил его за руку. — Дыши, Цзян Чэн, дыши. — Я дышу! — прорычал он, хотя его грудь сжалась. Наследник внутри него зашевелился, и он подумал, не разочарован ли тот им тоже. Что ж, если он уже разочарован в нем, то, наверное, лучше ему никогда не видеть его живым. Вэй Усянь прервал его мысли, принимаясь потирать его спину большими кругами, привлекая его внимание к прикосновению, как голодающего человека к еде. Когда его дыхание выровнялось, Вэй Усянь сказал: — Это не их проклятие. Они любят тебя и никогда не хотели бы, чтобы это случилось с тобой. Что бы там ни было, верь в это. Кроме того, я почти уверен, что если бы они стояли за этим, шицзе остановила бы их. Цзян Чэн издал влажный смех, прикрыв рот и склонив голову. Вэй Усянь щелкнул языком и придвинулся ближе на коленях, обхватив Цзян Чэна рукой и положив щеку ему на плечо. — Ты меня не разочаровал, Цзян Чэн. Цзян Чэн вжался в его объятия, думая обо всех моментах, когда он отчаянно хотел этого, хотел, чтобы кто-то встал на колени рядом с ним и поддержал его. Он никогда не мог позволить Цзинь Лину сделать это, это не его работа, и в те моменты он остро чувствовал пустоту в своей жизни, образовавшуюся после ухода Вэй Усяня. Ему пришла в голову мысль, и он резко вздохнул. — Кто это сделает, когда я умру? Наследник будет слишком молод! Некому будет это сделать, никто не вспомнит — никому не будет до этого дела. — Не думай так! — Вэй Усянь схватил его за голову и повернул к себе, его глаза широко распахнулись и засияли. — Не думай так, Цзян Чэн. — Вэй Усянь, шансы на то, что я выживу, невелики, тебе придется с этим смириться. — Нет! Я имею в виду, что нельзя думать, что людям будет все равно, людям не все равно. Всегда найдется кто-то, кто это сделает. — Кто? Предки Цзинь Лина находятся в Башне Кои, а Цзян Шоухай слишком далек, и наследник никогда не вспомнит ни одного из этих имен как реальных людей. — Я! Я сделаю это, конечно, сделаю. Цзян Чэн в замешательстве моргнул. — Что? — Я сделаю это, — сказал Вэй Усянь, как будто это было так просто. — Но… ты же здесь не живешь. Тебе придется приехать сюда, чтобы это сделать. У Вэй Усяня было странное выражение лица, и Цзян Чэну потребовалось мгновение, чтобы распознать его. Такое было на его собственном лице каждый раз, когда он думал, что Вэй Усянь был особенно тупым. — Цзян Чэн, ты думаешь, я уйду, если ты умрешь? Нет, если ты умрешь, я останусь здесь, в Пристани Лотоса, если мне разрешат, а если нет, то найду что-нибудь поблизости. — Я… ты можешь остаться в Пристани Лотоса, но… зачем? — Чтобы помочь вырастить твоего ребенка, конечно. Я ведь его bóbo. Цзян Чэн уставился на него, снова сбитый с толку. — Я… ты даже мокрую пеленку не знаешь, как сменить. — Если ты смог научиться, то и я смогу! — Но твой муж живет в Гусу. — Он пойдет со мной. Если его не пустят в Пристань Лотоса, я буду встречаться с ним в городе, чтобы провести с ним время. Цзян Чэн не знал, что сказать, он в замешательстве уставился на Вэй Усяня. Тот преподнес это так, будто это было проще простого, как будто ничто не мешало ему остаться в Пристани Лотоса и вырастить наследника Цзян Чэна, если тот умрет. Ну, он предположил, что теперь Вэй Усяню ничего не помешает. Он был жив, больше не был изгоем общества, и сказал, что хочет вернуться домой… Вэй Усянь хмыкнул и положил пальцы на скулы Цзян Чэна, разглаживая большими пальцами его лоб. — Не смотри так, Цзян Чэн. Будь уверен, я позабочусь о том, чтобы твой ребенок рос в безопасности и любви, зная все лучшие истории о своем отце. — За правдивые истории будет отвечать Цзян Шоухай, — сказал Цзян Чэн, чувствуя себя так, словно снова оказался на более знакомой территории. — Мне можно доверять, я рассказываю хорошие, правдивые истории! — У тебя плохая память, как ты вообще что-то вспомнишь? — Потому что это о тебе, — сказал Вэй Усянь, обнимая Цзян Чэна и прижимаясь щекой к его щеке. — Я расскажу им все о моем милом маленьком диди и его утятах! Цзян Чэн позволил себе насладиться объятием, а затем оттолкнул Вэй Усяня. — Кто такой диди! Вэй Усянь рассмеялся. Было странно слышать смех в этом пространстве, но приятно. Цзян Чэн откинулся на пятки и уставился на имена, рассеянно потирая грудь. — Я не хочу, чтобы наследник был один. — Ты никогда не называешь его ребенком. Ты называешь его только «наследником», почему? — тихо спросил Вэй Усянь, словно это Яньли спрашивала его о чем-то, о чем он, как она знала, не хотел бы говорить. Цзян Чэн сглотнул. — Потому что он и есть наследник. Наследник Юньмэн Цзян. — Это также твой сын или дочь, А-Чэн. Цзян Чэн вздрогнул и опустил голову. — Я не хочу об этом говорить. — Ладно, — Вэй Усянь толкнул его плечом. — Он никогда не будет один. Я буду здесь, этот орден будет здесь, Цзинь Лин будет здесь, когда сможет. Он уже присматривается к роли хранителя. — Этого не произойдет. Он слишком молод. — Ты прав, — согласился Вэй Усянь. — Но, Цзян Чэн, я знаю, что это в твоем характере — беспокоиться обо всем, но это будет самый любимый малыш в мире. На губах Цзян Чэна появилась невольная улыбка. — Это хорошо. — Он будет любим еще больше, потому что ты тоже будешь и будешь его любить. Цзян Чэн обмяк, сомнения захлестнули его, и он снова начал натягивать рукава. — Ах, Цзян Чэн. Его снова обняли, и на этот раз он держался крепко. Они немного поговорили о событиях из своего прошлого, обращаясь к тем, чьи таблички были перед ними, но в основном сидели молча. Наконец, Цзян Чэну захотелось в туалет, и у него не было выбора, кроме как встать.

***

Разобравшись с этим, Цзян Чэн направился к колокольной роще. — Эй, Цзян Чэн, куда мы идем? Цзян Чэн удивленно взглянул на Вэй Усяня, а потом вспомнил, что тот никогда не видел эту рощу. — В этот день я делаю кое-что, чтобы почтить память всех мертвых. Помнишь, как мы убирались и находили колокольчики? — Вэй Усянь кивнул, уголки его губы опустились от воспоминаний. — Я хранил их, пока, наконец, не понял, что с ними делать, — Цзян Чэн указал на пять гигантских колоколов на центральной крыше резиденции. — Видишь их? — Я смотрел на них. Я никогда не видел таких больших. Они, должно быть, мощные. — Мн, я построил их, чтобы они поглощали ци от всех адептов. — Зачем? Цзян Чэн наклонил голову, приглашая его следовать за ним. Они пересекли два моста и оказались в уединенном месте. Оно было открыто небу, с небольшим островком в воде, обрамленным деревянными досками. С крыши свисали, связанные вместе аккуратными завитками, все колокольчики ясности, которые Цзян Чэн когда-либо находил или забирал у мертвого адепта. Они блестели в слабом весеннем солнечном свете, безмолвно качающиеся на ветру без ци, которая могла бы их разбудить. Вэй Усянь тихо вздохнул, глядя на колокольчики. — Это прекрасно. Цзян Чэн кивнул. Островок был окружен естественной растительностью озера, а в центре лежал плоский камень с вырезанным на нем орнаментом. — Можешь наблюдать, — сказал он Вэй Усяню, легко спрыгивая с досок на центральный камень и усаживаясь в позу лотоса. Закрыв глаза, он начал медитировать, сосредоточившись на ци вокруг и внутри себя. Ци существовала во всем, но он обнаружил, что гораздо легче взаимодействовать с ци своего дома, чем с какой-либо еще. Он втягивал ци в свое ядро с каждым вдохом и направлял ее в свои руки с каждым выдохом, его пальцы покалывали от собирающейся силы. В своем сознании он видел мерцающую сеть ци в мире, движущуюся своими собственными потоками в воде, в животных, в воздухе, ощущая, как горят ядра в животах его адептов. Большинство, должно быть, медитировали, ожидая начала Поминальной песни. Цзян Чэн чувствовал Вэй Усяня рядом с собой, ци бежала по его телу и выскальзывала снова, как у любого другого человека. Никакого золотого ядра, чтобы удерживать его внутри. Ци, собирающаяся в его руках, стала достаточно видимой, фиолетовый свет проникал сквозь веки. Цзян Чэн сделал последний вдох, прежде чем направить ци к колоколам, наполняя их, пока даже самые большие не начали слегка вибрировать. Пять гигантских колоколов зазвонили, издавая глубокий, пульсирующий звон, который разнесся по крышам Пристани Лотоса. Маленькие колокольчики павших начали звонить, покачиваясь в такт движения ци. Колокольчик на поясе Цзян Чэна звенел высоко и ясно. Все вместе колокола образовали мелодию, и голоса начали подниматься вместе с ней. Тысяча голосов в совершенной гармонии пели песню скорби и утраты, но также возрождения и непоколебимой силы. Она возносилась к небесам на ци, которую Цзян Чэн направил ввысь. Ци не всегда было золотой. Она могла быть и других цветов, и когда люди соединяли их вместе, получалась радуга, текущая по воздуху, словно потоки воды, бесконечной и всегда движущейся. Цзян Чэн посмотрел на небо и улыбнулся, наблюдая, как ци движется вокруг него и над ним, пока он пел со своим народом. Ци поднялась, а затем проникла в землю и воду, воссоединяя их с миром, путешествуя по сетям талисманов, пересекающих Юньмэн, и неся жизненную силу в каждую трещину, которую могла найти. Зрение Цзян Чэна было переполнено новым восприятием, он мог видеть весь Юньмэн, каждого человека, движущегося по своему дню: многие молились в храмах в память о потерях, которые принесли Вэни. Особенность траура заключалась в том, что он порождал особый вид энергии, с которой Цзян Чэн научился устанавливать связь. Это было, пожалуй, самым близким к просветлению, чего он когда-либо сможет достичь. Слезы горели на его щеках, но его грудь расширилась, и он глубоко вздохнул, чувствуя, как ци возвращается в ядро и заставляет его светиться ярче. На этот раз золотое ядро также защищало и наследника Юньмэн Цзян. Он черпал силу из мира, чтобы еще сильнее окутать его, пытаясь подпитать его, чтобы он стало сильнее. Он смутно осознавал, как его голос становится громче, когда он пел вместе с орденом, но большая часть его внимания была сосредоточена на защите наследника. Голоса затихли, и колокола снова замолчали. Цзян Чэн успокоил ци и открыл глаза. Он часто чувствовал себя менее подавленным после того, как звонил в колокола. Он поднялся на ноги и повернулся, чтобы поискать Вэй Усяня. Тот плакал, стоя на коленях. Цзян Чэн перепрыгнул через воду и встал на колени рядом с ним. — А-Сянь! Что случилось? — Я так скучаю по ним всем! — выдохнул Вэй Усянь, сотрясаясь от рыданий. — Как ты это делаешь каждый год, их души словно оживают снова, когда звонят колокола. Как ты не умоляешь их остаться? Цзян Чэн сглотнул и осторожно положил руку ему на плечо. — Ты… я не знаю. Ты не можешь их сохранить, но это напоминает тебе, что они были настоящими и жили. И… это больно, но, думаю, это значит, что они были важны. Вэй Усянь снова расплакался, а Цзян Чэн не знал, как помочь. Он справился, работая, загоняя это глубоко внутрь, и посмотрите, что это ему дало. Что бы сделала А-Цзе? — Иди сюда, — потянув Вэй Усяня за плечо, он заставил его положить голову себе на колени. Ну, на те колени, что были. Вэй Усянь свернулся калачиком и икнул, крепко сжимая его ханьфу. Цзян Чэн погладил его по волосам, думая о том, как он справлялся с плачущим Цзинь Лином. Было одно, что могло бы помочь, или ухудшить ситуацию, но это было то, что он делал для Цзинь Лина. Он начал напевать, надеясь, что Цзинь Лин не будет против поделиться своей колыбельной. — Просто как воспоминание… Вэй Усянь вздрогнул и заплакал сильнее, но когда Цзян Чэн заколебался, он потянул его за ханьфу. Цзян Чэн погладил его по волосам, провел рукой по глазам Вэй Усяня, чтобы тот закрыл их, что, казалось, успокоило его. Раньше это заставляло Цзинь Лина заснуть, даже когда он был полон решимости не спать. В итоге он спел песню четыре раза, прежде чем Вэй Усянь сел, вытирая лицо, как большой ребенок. Цзян Чэн закатил глаза и вытащил носовой платок, вытирая ему лицо. Вэй Усянь сморщил нос, как малыш, а затем слегка улыбнулся. — Такой взрослый Цзян Чэн. — Мне почти сорок. Если бы я к этому времени не вырос, я был бы тобой. — Эй! — Давай, мне нужно что-нибудь выпить, — сказал Цзян Чэн, поднимаясь на ноги и застонав от боли в спине. — Мне это так надоело. — Осталось совсем немного, — сказал Вэй Усянь, потирая нужное место на его спине по мере их продвижения. Это было прекрасное чувство, и Цзян Чэн замедлил шаг, чтобы продлить его, ибо чем дольше они будут продвигаться вглубь ордена, тем дольше не появится Лань Ванцзи, который привлечет внимание Вэй Усяня. Иногда Цзян Чэн думал, что он так и не вышел за пределы Облачных Глубин. Ему тридцать семь, и целая жизнь прошла без Вэй Усяня, и все же он все еще хотел, чтобы тот дарил ему теплый свет своей привязанности и внимания, как будто ему снова шестнадцать. Испытывал ли Лан Сичэнь подобную ревность, когда внимание Лань Ванцзи переключилось на Вэй Усяня? — Я хотел спросить тебя кое о чем. Лань Сичэнь ведет себя странно? — Сичэнь-гэ? Что ты имеешь в виду? — С тех пор, как он вышел из уединения, его письма стали… странными. Кажется, он забыл, как отделять работу от всего остального. Он спрашивает о вещах, которые не имеют отношения к Ланям, или рассказывает мне о птице или цветке, которые он видел. Письма немного длиннее. Вэй Усянь нахмурился, хотя и не прекратил массировать ему спину. — Цзян Чэн… он спрашивает о твоей личной жизни? — Мн. — А ты не думаешь, что он может спрашивать как друг? Цзян Чэн вздрогнул. — Лань Сичэнь и я не друзья. Мы никогда не были друзьями. — Что? Конечно, вы были друзьями, вы вместе воевали. Вы были главами орденов и союзниками. — Я воевал и с твоим мужем, ты видишь, что я с ним дружу? К тому же, Лань Сичэню было на меня наплевать, как только он ввязался в свою драгоценную триаду, — Цзян Чэн не смог сдержать горечь в голосе. — У меня нет друзей, Вэй Усянь. Я не ты. — Никто? А как насчет Не-сюна? Цзян Чэн фыркнул. — Я думал, что мы друзья, но это была ложь. — Ложь? — М-м-м, если бы мы были друзьями, он бы никогда не подверг Цзинь Лина опасности так, как это сделал своим планом. В тот день он доказал, что видит в людях фигуры, которые нужно передвигать по доске. — Это немного грубо, не думаешь? — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн остановился и повернулся к нему лицом. — Я понимаю, что у тебя есть особая причина быть благодарным Не Хуайсану, потому что без него тебя бы здесь не было. Но ты должен помнить, что он подтолкнул неуравновешенного и мстительного мальчика совершить самоубийство, чтобы сделать это — душа Мо Сюаньюя раскололась! Он позволил Цзинь Лину пострадать, и ему не нужны были сами Сиси или Бицао, только та информация, которая у них была и которую он хранил до тех пор, пока она не станет наиболее полезной. Им некуда было идти после той ночи, поэтому я дал им здесь приют. Он рисковал загробной жизнью своего брата, чтобы его месть была особенно направленной на Цзинь Гуанъяо. Он смотрел мне в лицо, когда я пытался поддержать его после смерти Не Минцзюэ, потому что знал, каково это — остаться одному с орденом, и он солгал мне. Не заблуждайся, Вэй Усянь, если бы ты не был ему полезен, он никогда бы не стал возвращать тебя обратно. — Ты правда думаешь, что это все, что о нем можно сказать? — Что еще? После Юньпина он пришел сюда с подарком, который я преподнес ему много лет назад — редким куском лотосового шелка, о котором он меня умолял, — и произнес речь о том, как он хочет двигаться вперед, и что ему нужно будет вернуть мое доверие после всего произошедшего, но будь уверен, он никогда не хотел причинить вред Цзинь Лину, и сможем ли мы быть такими, как прежде. — Что ты сказали? — Я сжег шелк и послал его на хер, — сказал Цзян Чэн с немалым удовлетворением. — Мне не нужны такие люди, как он и Цзинь Гуанъяо, потому что они ничем не отличаются друг от друга. Они используют окружающих в своих целях. — Я не думаю, что он хотел, чтобы Цзинь Лин находился в храме, — сказал Вэй Усянь. Раздраженный Цзян Чэн стряхнул его руку. — Независимо от того, был ли Цзинь Лин в храме, Не Хуайсан намеревался разрушить одну из тех немногих семей, которые у него были. Что бы ни говорил Цзинь Гуанъяо, Цинь Су была хорошей женщиной, и она любила Цзинь Лина, а он любил ее. Она заслуживала лучшего, но ее благополучие не имело значения для его планов. Он позволил ей покончить с собой, а затем еще и осмелился притвориться, что упал в обморок. Если такой человек хочет со мной дружить, я лучше останусь без друзей. — Люди совершают ошибки, Цзян Чэн. — И у этих ошибок есть последствия, как и должно быть. Особенно когда это не столько ошибка, сколько полное переворачивание политического мира ради удовлетворения мести. Неужели я действительно должен думать, что Не Хуайсан теперь внезапно станет тем человеком, которым я его считал, раз теперь он больше не хочет мстить? Это не та ситуация, когда у него не было выбора. У него был выбор, и тот, который он сделал, показал, кто он на самом деле. Коварный бессердечный человек. Или, как ты хочешь, чтобы я был великодушным, как человек, способный на хорошие дела, но который выбрал жестокий путь. Ты совершал ошибки, но, по крайней мере, я знаю, что ты пытался помочь другим, даже если я не согласен с этим. Что сделал Хуайсан? Если он хотел остановить Цзинь Гуанъяо, у него было больше десятилетия, чтобы сделать это. — Он действительно причинил тебе боль, когда ты понял, что он сделал. Цзян Чэн побледнел и двинулся на Вэй Усяня. — Ну и что? Это делает меня неправым? — Нет… но, может, ты позволишь ему искупить свою вину? На дне рождения Цзинь Лина он сказал, что хотел бы, чтобы вы общались. — Сначала ему нужно будет захотеть искупить свою вину, но я не думаю, что он этого хочет. — Откуда ты знаешь? Ты не разговаривал с ним четыре года. — И что, мне пора сделать шаг, да? Разве у меня мало дел? Убирать за ним и твоим мужем, потому что он был дерьмовым Главным Заклинателем? Почему я должен гоняться за ним, когда он тот, кто сделал что-то не так? Вэй Усянь вздохнул. — Я не хочу сегодня ссориться, Цзян Чэн. — Ты сам начал это, — раздраженно сказал Цзян Чэн, потому что это была правда. Он был в полном порядке, пока Вэй Усянь не начал рассказывать о несуществующей дружбе. Кстати, о Вэй Усяне и друзьях. — Скажи Вэнь Нину, чтобы перестал сидеть под окном моей спальни. Сегодня он чуть не довел бабушку до сердечного приступа. — Я не просил его об этом, он, должно быть, хотел быть рядом, чтобы помочь. — Мне не нужна его помощь, и это жутко. Я не заключенный. Скажи ему, чтобы прекратил. — Скажи ему сам, о большой, храбрый Саньду Шэншоу, — раздраженно бросил Вэй Усянь. Цзян Чэн стиснул зубы так сильно, что услышал их скрип, что только привело в еще большее раздражение. — Хорошо, я так и сделаю! — Он бросился прочь, но Вэй Усянь погнался за ним. — Подожди, я не это имел в виду! Цзян Чэн, если ты заработаешь отклонение ци, пока Цзинь Лина здесь нет, он убьет меня… Вэй Усянь задержал Цзян Чэна достаточно надолго, чтобы Цзян Шоухай напомнил им, что пришло время обеда с орденом. Тема была закрыта, и Цзян Чэн был рад, что ему удалось отодвинуть встречу с Вэнь Нином еще на немного. Если бы он мог, он бы никогда больше не разговаривал с этим человеком.

***

В тот вечер они запустили фонарики в небо, каждый из которых символизировал павшего члена ордена. Вэй Усянь помог Цзян Чэну запустить фонарики для его родителей и Цзян Яньли. Они понаблюдали за возвышением Цзян Яньли, как сияет изнутри лотос, который они нарисовали вместе, и сложили руки в молитве к ней. — Пожалуйста, защити этого наследника, А-Цзе, — прошептал Цзян Чэн в ладони. Он почувствовал, как Вэй Усянь отошел, и его охватил холод от его отсутствия. Закончив молитву, он огляделся. Вэй Усянь вернулся к Лань Ванцзи, Лань Сычжую и Вэнь Нину, которые молча стояли с краю. Два Вэня в его доме в этот день. Родители никогда не простят его. Цзян Чэн наблюдал за ними, чувствуя, как болит в груди от осознания того, что они представляют собой единую семью. Это напомнило ему, что что бы Вэй Усянь ни обещал, он уже сделал свой выбор, и Цзян Чэн не может надеяться, что он выберет наследника Юньмэна. Он отвернулся, когда голова Вэй Усяня начала поворачиваться, и сосредоточил взгляд на небе, наблюдая, как сотня с лишним фонарей уплывают прочь. Он понял, что потирает живот, когда Вэй Усянь вернулся и обнял его, отталкивая его руку. Объятия Вэй Усяня были крепкими и утешающими, и он не хотел, чтобы тот отпускал его. Он хотел, чтобы тот остался. Он хотел, чтобы его наконец-то выбрали первым. — Не плачь, А-Чэн. Они гордятся тобой, — сказал ему Вэй Усянь, прижимая его к себе. — Я знаю, что гордятся. Эти слова обжигали грудь Цзян Чэна и наполняли его энергией, хотя он и не хотел их слышать. Осталось чуть больше месяца. Ему просто нужно было его пережить. Той ночью, когда он лежал в постели, не в силах уснуть, дверь его комнаты распахнулась. Вэй Усянь скользнул рядом с ним, и они оба легли на бок, лицом друг к другу. Это было так похоже на времена их детства, что у Цзян Чэна перехватило дыхание. — Это смешно, — пробормотал он. — М-м, ну и ладно, — сказал Вэй Усянь. Его рука легла на руку Цзян Чэна. — Кого это больше волнует? Цзян Чэн усмехнулся без всякого энтузиазма: — Ты всегда был бесстыдным. — А ты всегда был слишком самоотвержен, — мудро сказал Вэй Усянь, что заставило Цзян Чэна вздрогнуть. — Ты делаешь прекрасное дело, даже если не просил об этом. Когда ты понял, что это такое, то принял решение ради блага ордена, как делаешь всегда. Никогда не стыдись этого. Другие главы ордена никогда не будут обладать твоей храбростью. Цзян Чэн сморщил нос и уткнулся лицом в ладони, сложенные на подушке. — Заткнись. Ни один из глав других орденов не был бы настолько бесполезен, чтобы не сделать это обычным способом. Вэй Усянь вздохнул, его рука скользнула вверх, чтобы обхватить голову Цзян Чэна, но он ничего не сказал. Что было хорошо, потому что Цзян Чэну было что сказать. — Я хочу, чтобы ты выбрал ему имя, — прошептал он. Вэй Усянь резко втянул воздух, слегка сжав пальцы в его волосах. Цзян Чэн поспешил добавить: — Не вежливое имя, я собираюсь попросить Цзинь Лина выбрать его, а имя, данное при рождении. — Ты уверен? — голос Вэй Усяня был почти неслышен, даже в тишине комнаты. — Чья была идея позволить тебе выбрать Цзинь Лина? — Но это было его вежливое имя, а имя выбирает отец. — Ну, по твоим словам, я ужасен в этом. Поэтому я делегирую это тебе. — Это потому, что ты думаешь, что тебя не будет там, чтобы дать его на сотый день? — Нет, это потому, что я хочу, чтобы ты назвал его, — сказал Цзян Чэн. Он не мог объяснить, что часть его рассуждений была в том, что это может связать Вэй Усяня немного крепче с наследником. Может связать его немного сильнее с Пристанью Лотоса. Вэй Усянь может давать всевозможные обещания, но как быстро он решит, что что-то более важное заслуживает его внимания? Наследнику понадобится поддержка всех, кого он сможет получить. Старейшина Илина был бы ценным союзником. — Хм… это должно быть лучшее имя в мире, для кого-то столь особенного, — нежно сказал Вэй Усянь, и когда он коснулся живота Цзян Чэна, тот не пытался сломать ему пальцы. — Знаешь, я раньше шутил, что дал жизнь А-Юаню. — Конечно, дал. — Кто бы мог подумать, что именно ты родишь ребенка. — Никто. Никто бы не подумал, потому что это самая глупая вещь на свете. Вэй Усянь напевал что-то, нежно поглаживая рукой живот Цзян Чэна, что, честно говоря, было настолько приятно, что Цзян Чэн начал задремывать. — Цзян Чэн? — Мн? — Я никогда не откажусь от тебя. Если кто-то и сможет это пережить, так это ты. — М-м-м, — промурлыкал Цзян Чэн. — Цзян Чэн? — Что? — Не обращай внимания, диди, поспи немного. Когда Цзян Чэн проснулся утром, то обнаружил, что они переместились, и его голова покоится на груди Вэй Усяня, а его рука сжимает его рубашку мертвой хваткой. И если он остался там еще на несколько мгновений, слушая сердцебиение Вэй Усяня и наслаждаясь тем, что его шисюн жив и держится за него, то этого никто не узнал.