Погружение в безумие / Descent into madness

22 ноября 1998 Женщина склонилась над ней из-за спины — та самая, с чернильными кудрями и голосом, обжигающим душу. Но на этот раз в её жестах не было угрозы. Только тепло. Что-то почти невыносимо нежное. Кудри щекотали шею, скользили, будто тонкие перья, а пальцы — тонкие, прохладные, — медленно и ласково прошлись от плеч, по изгибам спины, замирая у бедер. В этом прикосновении была не похоть — нужда. Нечто, от чего нутро начинало пульсировать в ответ. — Скажи мне, чего ты хочешь, — прошептала женщина ей на ухо, голосом таким хриплым, будто каждое слово рвалось сквозь курок желания. — Я… я не знаю… — пробормотала Гермиона, но её тело уже отвечало само, с предательской честностью. Оно тянулось навстречу, искало, требовало прикосновения, будто магия нашла путь сквозь кожу. Но в одно мгновение будто тень прошла по стене, смазав свет и линии сна. — Лживая тварь! Что ещё ты скрываешь?! — пронёсся голос старика, и всё вокруг затрещало, как стекло под напряжением. Пальцы, ещё мгновение назад ласковые, сомкнулись у неё на горле. Холодные, безжалостные. Воздух пропал. Грудь судорожно вздыбилась, но не смогла вдохнуть. Сон обрушился. Всё — темнело, давило, сжималось. Тело больше не слушалось. Перед глазами мелькали лица, образы — искажённые, пугающие. Беллатрикс — но с глазами того самого старика из зеркала. Она кричала, кривясь, голосом, что скрипел, как ржавое железо по живой плоти. — Что было в письме?.. — Грязнокровка… — Связана… с Плейоной… Слова рвались будто из-под земли, эхом, которое нельзя заглушить. Гермиона хотела закричать, но горло было сжато, как в стальном обруче. Всё тело стонало без звука, а тьма надвигалась, как плотный, беззвёздный саван. И только в самом конце, на краю сознания — голос… родной… её собственный? — прошептал: — Проснись.

***

— Гермиона, проснись, — тихо, но настойчиво вновь позвала её Джинни, тронув её за плечо. Гермиона вздрогнула и резко села, срываясь с простыней. Грудь тяжело вздымалась, лоб был покрыт испариной, волосы прилипли к вискам. Руки дрожали. Она схватилась за горло, будто всё ещё ощущала там ледяную хватку длинных, костлявых пальцев, пронзительно знакомых, и от того — ещё страшнее. Лишь через несколько секунд она смогла поднять взгляд на Джинни, которая теперь сидела на краю кровати с тревожным выражением на лице. В её глазах не было паники — только забота и понимание. — Кошмары? — спросила Джинни, осторожно, без нажима. Гермиона кивнула, не доверяя своему голосу. — Меня тоже долго мучили кошмары… после смерти Фреда, — тихо произнесла Джинни, отводя взгляд в сторону. — Я просыпалась, думая, что он смеётся за дверью. Иногда даже вставала, чтобы проверить. Гермиона на мгновение отвлеклась от собственной дрожи. Она так редко слышала, чтобы Джинни говорила о Фреде. Эти слова будто отворили тайный дверной проём между их двумя мирами боли. — А сейчас? — спросила Гермиона, с благодарностью хватаясь за возможность отвлечься, спрятать своё. — Бывает. Но реже. Уже легче, — пожала плечами Джинни. — Оно, знаешь, как рана. Сначала она кричит при каждом касании. А потом — только ноет на погоду. — Наверное, у меня всё ещё фаза «кричит». — Гермиона поднялась, босыми ногами ступив на прохладный пол. Она медленно подошла к окну и распахнула его. В комнату ворвался ночной воздух — сырой, с привкусом тумана, как дыхание леса. Он сразу охладил её кожу, остудил лоб, будто отрезвил. — Ты расскажешь, что тебе снилось? — голос Джинни был за спиной, мягкий, но не отпускающий. Гермиона сжала край подоконника. Молчание длилось несколько секунд. — Это… сложно, — наконец сказала она. — Миона, ты же знаешь, я не ждала от тебя ничего простого. — Джинни слабо улыбнулась, приподняв бровь. — Так что? Гермиона молчала, глядя в окно. За стеклом рассвет царапал горизонт серо-розовыми когтями — день едва пробивался сквозь пелену ночи, как будто и он не был до конца уверен, стоит ли возвращаться. — Возможно… я влюблена, — тихо призналась Гермиона, словно боялась, что слова могут раствориться в воздухе, если произнести их слишком громко. Джинни подняла на неё глаза с лёгкой усмешкой и почти сразу, с тоном абсолютной уверенности, произнесла: — Не в Рональда. Гермиона чуть улыбнулась, но это было скорее грустное признание.  — Нет, не в Рона… — её голос потонул в секунду замешательства. — Это… женщина. Тишина повисла между ними густой паутиной. Сердце Гермионы билось в груди так громко, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Она ловила себя на мысли: возненавидит ли её теперь Джинни? Зачем она вообще сказала это вслух? Ведь перед ней — сестра её парня, человека, с которым она всё ещё вместе. Внезапно Джинни взорвалась, восклицая с той же строгостью, которую могла себе позволить только миссис Уизли, когда отчитывала близнецов за очередной разгром: — Гермиона Джин Грейнджер! — её голос был полон удивления, недоумения и легкого раздражения. — Ты могла хотя бы рассказать это перед тем, как вступать в отношения с моим братом? Гермиона почувствовала, как страх и стыд накрывают её с головой, словно холодная волна, которая втягивает в пучину. Она опустила взгляд, стараясь спрятаться в тени собственной неуверенности. — Джинни, я… — начала было она, — я не собиралась даже его целовать. Это всё вышло случайно. Мне правда очень жаль… — Тебе должно быть действительно жаль, — перебила Джинни с полуулыбкой, словно это была их семейная шутка, — потому что мне пришлось отдать Гарри десять галлеонов! — Что? — вытаращила глаза Гермиона, не сразу поняв смысл сказанного подругой. — Миона, я полгода убеждала Гарри, что тебе не нравятся мужчины! — засмеялась Джинни. — Мерлин, тебя целовал сам Виктор Крам, и ты даже не моргнула! — Как ты могла связать мой совсем неудачный опыт с моей сексуальностью? — удивлённо спросила Гермиона, пытаясь понять логику подруги. — Слушай, я, конечно, люблю Гарри и всё такое, — ответила Джинни с легкой иронией, — но Крам — это идеальный мужчина... Не говори Гарри! — Я всё ещё не понимаю… — задумчиво протянула Гермиона, — и какое отношение это имеет к деньгам? Джинни, ты что, спорила на мои чувства? — Именно! — радостно подтвердила Джинни. — Мы поспорили с Гарри: он был уверен, что ты влюблена в Рона, и что вы будете вместе. А я сказала, что даже если бы тебе нравились мужчины, ты бы ни за что не выбрала моего брата. Не в обиду ему, конечно! — она подмигнула. — Я просто чувствовала — у меня, как там магглы говорят… «гей-радар»! Так что, с Вас десять галлеонов, мисс Грейнджер. Гермиона рассмеялась, и напряжение немного спало.  — Джинни, это должно остаться только между нами. Ни Гарри, ни Рон, ни кто бы то ни было, — серьёзно сказала Гермиона, глядя подруге прямо в глаза, словно пыталась передать всю тяжесть своего доверия. Джинни не дрогнула. Она приложила воображаемый ключ к губам, повернула «замок» и театрально отбросила его за спину, будто выбрасывала лишнюю мысль. — Все. Надежнее, чем в Гринготтсе. Затем, опершись подбородком на ладонь, она лукаво улыбнулась: — И кто же таинственная счастливица? Я её знаю? Гермиона отвела взгляд, прикусила губу. — Позже, Джин. Обещаю, я расскажу. Просто… когда буду готова. — Вот ты как скажешь что-то подобное — я сразу представляю, что ты влюбилась в серийную убийцу, — фыркнула Джинни, закатив глаза. — Ладно, раз ты хранишь интригу… А со сном что? Или и это строго засекречено? Гермиона вдруг хохотнула, затаённый смех вырвался, будто она давно сдерживала его. Джинни, сама того не осознавая, попала в точку — жуткая аналогия оказалась почти пророческой. — Мне снилась она. Это был… прекрасный сон. Настолько яркий, живой, что я почти чувствовала её рядом. Как будто магия касалась меня, и внутри всё пело. — Она вздохнула, вспомнив ощущение. — А потом… что-то изменилось. — Тебе приснился эротический сон! — торжествующе заявила Джинни, вскидывая брови. — Признавайся, мне снова придётся перебраться обратно в общую спальню, да? А то мало ли, тебе захочется разрядки после очередного прекрасного сна… — Фу, Джинни! — с гримасой отвращения в голосе выдохнула Гермиона. — Я бы не стала. — А зря. — Джинни прищурилась, голос её стал наигранно наставительным. — Говорят, это полезно для здоровья. Снимает стресс, расслабляет магические потоки... Так что там дальше? Гермиона закатила глаза, но улыбка всё же вернулась к ней. Она села у подоконника и вздохнула глубже, пытаясь выговорить то, что тревожило её с самого утра. — В субботу, когда я виделась с Андромедой… мы выпили. Немного. Может, чуть больше, чем немного. — Она на мгновение замялась. — И… я увидела что-то странное. Очень странное. Как будто в зеркале появился… старик. Не просто старик — что-то в нём было пугающее, болезненно реальное. Лицо словно вытеснено из самого страха, а голос… Лёд. Он говорил со мной. — Мерлин, Гермиона… — Джинни приподнялась, уже без улыбки. — Я знаю, это звучит как бред. Наверное, я просто перебрала. Или магия, алкоголь и усталость вылились в галлюцинацию… Но мне стало страшно. Он говорил какие-то бессвязные вещи — о письме, о какой-то Плейоне… но главное — он знал меня. Словно… смотрел мне в душу. — Подожди, а причем тут старик? - Джинни озадаченно нахмурилась, запутавшись. — Её голос сменился его. Тот же тон. Те же слова. Она… назвала меня лживой тварью, как он тогда. И начала душить. — Гермиона проглотила ком в горле. — Я чувствовала её пальцы на своей шее, как будто они оставили след. Проснулась — и ещё ощущала это… давление. — Моргана… — прошептала Джинни. — Теперь я понимаю, почему ты задыхалась. Я думала, тебя нужно срочно будить, пока не случилось что-то серьёзное. — Спасибо, что сделала это, — слабо улыбнулась Гермиона. — Это, наверное, просто накопившееся. Нервы, магическая перегрузка, немного огневиски — и вуаля. — Ну, ты уже слышала мой совет, — ухмыльнулась Джинни, вытянув ноги и потянувшись лениво. — Отличный способ борьбы со стрессом. Гермиона, не выдержав, пнула её в бок. — Ай! — воскликнула Джинни, притворно хватаясь за ребра. — За что?! — За твоё вредное чувство юмора и гей-радар, — хмыкнула Гермиона.  — А я и не шутила. — подмигнула ей рыжая, за что немедленно получила удар подушкой по голове. За окном медленно и лениво рождался рассвет — не вспышкой, не торжественным золотом, а тусклой, сизой дымкой, как будто само небо не торопилось вступать в новый день. Бледный свет разливался по комнате, едва касаясь углов, как нерешительный гость. Гермиона сидела на краю кровати, обняв колени, а Джинни лежала на животе, подбородком уткнувшись в подушку. — Я скучала по таким разговорам, — вдруг тихо призналась Джинни, нарушив хрупкую тишину. Её голос был немного хриплым от недосыпа. — Ты как будто отдалилась. Я чувствовала это, но не знала, что делать. Сначала даже подумала… что у вас с Малфоем роман. — Джинни! — Гермиона всплеснула руками и, чуть покраснев, с укором посмотрела на подругу. — Ты хоть иногда думаешь о чем-то другом? — Скорее нет, чем да, — фыркнула рыжая, едва сдерживая смех. — Но, честно, даже с Драко мне представить тебя легче, чем с моим собственным братом. Хотя, я всё ещё не испытываю к нему великой симпатии. — Ты только что назвала его по имени, — с победной ухмылкой заметила Гермиона. — Не начинай, — проворчала Джинни, закатив глаза. — Я назвала его так только потому, что ты всё время так говоришь. А для меня он всегда будет Малфоем. Или… ну, Хорьком. Гермиона рассмеялась, уткнувшись лицом в ладони. — А ты не догадаешься, где я была этой ночью? — начала она с тем лукавством в голосе, которое у неё появлялось нечасто. — Нет… — Джинни резко повернула голову. — Не говори мне, что ты и правда была с ним. Гермиона смущённо опустила взгляд, волосы прикрыли половину лица. — Именно с ним. Мы искали кое-какие книги… в Запретной секции. И… нас поймала Блэк. Джинни резко села, будто её ударило током. — Вы оба всё ещё живы? Это чудо. Что вы там искали? Гермиона покачала головой. — Прости, но это не моя тайна. И это еще не все… Блэк забрала Мантию. — Ты показала Малфою Мантию-невидимку? — простонала Джинни, зажимая голову руками. — Гермиона, ты сошла с ума! — Я… я ему доверяю, — тихо сказала Гермиона. — Он не предаст. А вот что касается Блэк — не уверена. Она забрала её. Сказала, что отработка сегодня вечером. И всё. — Только отработка? — Джинни присвистнула. — Вы отделались лёгким испугом. Я слышала, как она сняла пятьдесят очков с какой-то когтевранки за то, что та опоздала в спальню на минуту. Она просто позволяет своему племянничку больше, чем остальным. — Это не первый раз, когда она меня ловит, — выдохнула Гермиона, глядя в окно. — Первый раз она вообще ничего не сказала. Даже Макгонагалл не узнала. Джинни нахмурилась, её веснушки словно стали ярче на фоне побледневшего лица. — Может, у неё… чувство вины? За то, что она сделала с тобой во время войны. Если, конечно, она вообще способна чувствовать что-то кроме садистского восторга. Гермиона молча пожала плечами. В глубине души ей тоже хотелось верить, что даже в сердце Беллатрикс Блэк может остаться уголок для раскаяния. То, как та смотрела на неё, как говорила… В этом было что-то другое. Нечто более тёмное. Или, наоборот — странно человеческое.

***

Следующее утро после бессонной ночи наступило почти без предупреждения — яркое, режущее глаза солнце ослепляло, казалось, издеваясь над теми, кто не сомкнул глаз ни на минуту. В Большом зале за завтраком Гермиона сидела с книгой, но слова расплывались перед глазами. Джинни вяло ковырялась в овсянке, бросая редкие взгляды на слизеринский стол, за которым Драко сидел с выправленной спиной, бледный, как мел, и явно не ел вовсе. Его пальцы то и дело сжимались в кулак — он, в отличие от девушек, спал, но явно не нашёл в этом утешения. Кое-кто из учеников поглядывал на них с любопытством: слухи о том, что Беллатрикс Блэк поймала кого-то в Запретной секции, уже просочились сквозь школьные стены, как всегда это бывает в Хогвартсе. Но никто точно не знал, кого. И никто не осмеливался подойти, чтобы спросить. Первым уроком была Защита от Тёмных искусств— и это был худший возможный способ начать день. Как только студенты переступили порог класса, в воздухе будто стало холоднее. Казалось, сама магия в стенах вздрагивала, чувствуя чьё-то неясное напряжение. Ученики занимали свои места, сплетничали, хихикали, шептались. Но, как только дверь захлопнулась за их спинами, в классе воцарилась мёртвая тишина. Она появилась, как всегда, внезапно и бесшумно, словно тень, утратившая хозяина. Мантия чернее ночи скользила за ней, как поток дыма. В её глазах горело что-то острое, беспокойное — острое, как осколок зеркала. — Доброе утро, — произнесла она, будто пробуя слова на вкус. — Надеюсь, ночь у всех прошла… продуктивно. Многие ученики обменялись взглядами, но никто не осмелился задать вопрос. Беллатрикс, неторопливо прохаживаясь между рядами, задержалась взглядом на Гермионе и Драко, будто между ними стояло нечто, известное только им троим. — Сегодняшняя тема требует... доверия, — произнесла она с нажимом, останавливаясь перед классом. — Мы будем изучать основы окклюменции и легилименции. Искусство защиты разума — и искусство вторжения в него. Некоторые нервно заёрзали. Даже слизеринцы. Глаза Беллатрикс вновь скользнули по классу. — Пары. Разделяйтесь как хотите. Кроме Малфоя и Грейнджер, — голос был холоден. — Встаньте друг напротив друга. Гермиона стиснула зубы. Драко тоже не выглядел в восторге, но быстро поднялся. Они встали, едва взглянув друг на друга. — Начнём с попытки проникновения. Малфой, атакуйте. Грейнджер, защищайтесь. Беллатрикс прошла мимо них, почти не касаясь пола, как будто ветер нёс её. Она остановилась чуть в стороне, наблюдая. Гермиона закрыла глаза на секунду, собираясь. Драко уже знал, как это делается — он не просто умел, его учили. Его учила она. Гермиона знала это. Чувствовала это. И всё же… она не собиралась отступать. — Легилименс, — прошептал Драко. Заклинание прозвучало мягко, как шелест страниц. Гермиона почувствовала, как что-то холодное касается её разума — тонкая, цепкая нить, исследующая её мысли. Она усилием воли подняла ментальные стены. Один за другим образы начали всплывать: сцена у озера, прогулка по Хогсмиду, шепот из сна, чёрные кудри, коснувшиеся её щеки... Нет. Она стиснула зубы, сконцентрировалась. Сплела вокруг воспоминаний защитную завесу, как кокон. Прячь. Прячь. Прячь. Только не это. Только не её лицо. Драко напротив нахмурился, явно наталкиваясь на сопротивление. Он знал, как проникать глубже, Беллатрикс научила его — в годы, когда он ещё не имел права говорить «нет». Но Гермиона не отступала. И не сдалась. Она вытолкнула его прочь. Он открыл глаза, откинувшись на спинку стула, едва заметно потрясённый. — Ты… неплохо держишься, — выдохнул он, чуть охрипшим голосом. — Серьёзно. Гермиона тяжело дышала. — Твоя очередь. Он кивнул, готовясь. Но она не сразу произнесла заклинание. Сначала — посмотрела на него. Как бы предупреждая. Я не причиню боль. Но я увижу то, что ты сам покажешь. — Легилименс, — сказала она. Её голос звучал ровно. Она скользнула в разум Драко осторожно, почти с уважением. Там было всё — тени, страхи, воспоминания, в которых смешивались мальчик и солдат. Она увидела, как он стоит на Перроне 9¾, сжимая руку в кулак и глядя на чёрный поезд. Увидела тёмные коридоры особняка, голос Люциуса, лицо Беллатрикс, не такое, как сейчас — дикое, одержимое. Он попытался вытолкнуть её, но она выдержала, смягчая давление. И только когда поняла, что граница достигнута — отступила. Он моргнул, выдохнул — и кивнул, как признание. Никто не заметил, как Беллатрикс, наблюдая за ними из-за стола, позволила уголкам губ чуть дрогнуть. Ни один ученик не уловил блеск в её глазах — смесь гордости, интереса и чего-то гораздо более опасного. — Достаточно. Те, кто чувствует головную боль — это нормально. Те, кто чувствует унижение — тоже. Но это значит, что вы хоть чему-то научились. Она обвела класс взглядом, затем подошла ближе к Драко и Гермионе. — Не опаздывайте на отработку, — прошептала она. — Сегодня вечером. В восемь. И вышла, оставив за собой ощущение, будто в классе понизилось давление. Гермиона и Драко переглянулись. Он пожал плечами, как бы говоря: Ты была хороша. Она кивнула в ответ, но сердце её билось слишком быстро, и в груди росло тревожное волнение. И от предстоящей отработки, и от того, что она увидела в его воспоминаниях…. И от того, что Беллатрикс всё ещё была для неё загадкой, к которой тянуло с необъяснимой, опасной силой.

***

Весь оставшийся день Гермиона будто ходила сквозь плотный туман. Лекции, разговоры, перерывы в библиотеке — всё было тускло и приглушённо, как фон на сцене, где внимание приковано только к одному: чувству удушающего стыда. Совесть беспокойно стучала в её грудь, напоминая, что она не просто влюбилась в женщину, в которую не имела права — но и предаёт Рона. Рона, который заслуживает лучшего. Девушку, которая честна с ним, девушку, которая любит его в ответ. Не Гермиону — исковерканный отголосок той, кем она была прежде. Драко выглядел встревоженным. Он держался ближе, чем обычно, но без навязчивости — просто как человек, готовый быть рядом, если всё пойдёт наперекосяк. Ни он, ни Гермиона так и не предложили занятие на отработку. Они оба были слишком заняты тем, чтобы выглядеть спокойными. Это само по себе было глупо — Беллатрикс предлагала выбрать самим, и они промолчали. Значит, получат нечто по её вкусу. В восемь ровно они постучали в кабинет Защиты от Тёмных искусств. Дверь распахнулась сама по себе. Внутри царила полумгла: ни свечей, ни ламп — лишь едва светившиеся шары в углах комнаты, отбрасывающие тусклые блики на стены. Беллатрикс стояла у преподавательского стола, руки сцеплены за спиной, лицо вылеплено из камня и тени. — Ах, ну конечно. Ни плана. Ни идей. Ни капли воображения, — тихо, но разочарованно заметила она. Она щёлкнула пальцами.  На столе появилась стопка старых пергаментов, исписанных торопливым, едва разборчивым почерком. Некоторые страницы были сожжены по краям, другие — покрыты следами чернил и неизвестных зелий. — Архив старых дел Министерства, — объяснила она, проходясь вдоль стола. — Проклятые объекты, темные маги, оборотни, призрачные следы ритуалов. Некоторые из этих дел всё ещё «тлеют». Найдите среди них то, что уцелело. Категоризируйте. Классифицируйте. Определите уровень угрозы. И, разумеется, не трогайте ничего пальцами, если не уверены, что это безопасно. Или... — она наклонилась ближе, и её голос стал почти интимным, — вы узнаете, почему мракоборцам выдают специальную форму. Работа началась рутинно, но быстро стала поглощать. Гермиона пыталась держать концентрацию, но её взгляд снова и снова скользил к Беллатрикс. Та сидела в дальнем углу, проверяя какие-то эссе, задумчиво перелистывая страницы. Её пальцы были тонкими, но сильными, движения — плавными, почти чарующими. Свет лампы ласкал её лицо, придавая ему почти нереальную чёткость: высокие скулы, лёгкий изгиб губ, густые ресницы. Гермиона задержала взгляд — слишком надолго. И потому не заметила, как Драко, перевернув один из пергаментов, задел амулет, приклеенный к обратной стороне. Раздался короткий щелчок, как будто из трещины выплеснулась тьма, и взрывом тени отбросило Гермиону назад. — Прости! — Драко кинулся к ней. — Мерлин, я не... — Вон. — Голос Беллатрикс разрезал воздух, как острие кинжала. — Вон отсюда, Драко. Он замер, открыл было рот, но она не повторила — просто смотрела. И он ушёл, не дожидаясь второго приказа. Она подошла стремительно и почти беззвучно. Гермиона приподнялась, опираясь на локти, чувствуя, как материя мантии прилипла к лопаткам. Левое плечо горело, а по щеке тянулась горячая полоса. — Я в порядке, — пробормотала она, но Беллатрикс уже стояла на коленях рядом с ней, оценивая ущерб. Гермиона сжала плечо, сидя на месте. Дышала тяжело, глаза затуманились от боли. Ожоги ныли, как шепот на коже, оставляя чувство, будто они проникают глубже, чем следовало. — Терпи, Грейнджер. Беллатрикс отошла, откуда-то из шкафа достала баночку с полупрозрачной мазью, переливающейся серебром. Вновь подошла ближе. Наклонилась. Пальцы коснулись её кожи осторожно, так, как касаются драгоценной книги или спящего младенца. Неуверенно и, на удивление, ласково. Сначала — плечо, затем шея. Потом — скулa, туда, где след от артефакта был особенно болезненным. — Это снимет воспаление, — почти прошептала она. — Почему…? — неловко спросила Гермиона. — Ты не хочешь, чтобы Мадам Помфри знала, что ты пострадала, отбывая наказание, — сказала она спокойно. — Я права? Гермиона не ответила, но глаза её слегка расширились. Этого оказалось достаточно. Мазь холодила кожу, но прикосновения жгли. Гермиона закрыла глаза, позволяя себе на секунду раствориться в ощущении. Сердце стучало так громко, будто её душа хотела вырваться наружу. В этот момент всё исчезло: и Рон, и Драко, и боль, и Хогвартс. Осталось только это странное тепло... и руки Беллатрикс. И вдруг — воспоминание. Те же пальцы. Но не нежные — сжимающие горло, душащие, как ледяные щупальца. Тот сон. Те слова. «Лживая тварь.» Гермиона вздрогнула и резко отпрянула, будто её укусили. Беллатрикс замерла. В глазах — растерянность, почти боль. Но она ничего не сказала. Только медленно опустила руку, как будто боялась испортить ещё больше. Гермиона выдохнула и тут же вскочила, схватила свою мантию и бросилась к двери. Она не слышала, окликнули ли её. Не обернулась. Когда дверь за ней захлопнулась, кабинет снова погрузился в тишину. Беллатрикс стояла посреди пустого класса, дыша неглубоко, как после заклинания, выжегшего воздух. На коже её плеча под тканью мантии начал проступать тонкий след ожога — точно в том же месте, где пострадала Гермиона. Затем — на щеке. Поздно. Слишком поздно. Обычно боль переходила мгновенно — раньше это случалось почти незаметно, легкой тенью, в течение нескольких секунд. Но сейчас... амулет был старым, злобным, заточенным на разрушение. Он зацепился. Связь дала сбой. Её защита сработала, но не сразу. Беллатрикс медленно опустилась на стул, уронив руки на стол. В пальцах ещё оставался запах мази и след чужой кожи. А где-то глубже — что-то совсем чужое. Горечь.

***

Гермиона вернулась в башню Гриффиндора поздно. Каменные коридоры были уже почти безмолвны — в воздухе витал запах нагретых стен, и всё, что слышалось, это эхо её собственных шагов, гулкое и глухое. Она сняла мантию ещё в холле. Материя казалась тяжёлой, как мокрая, хотя на ней не было ни пятен, ни пепла. Просто... усталость.  Она прошла в спальню, стараясь не разбудить Джинни, и прикрыла за собой дверь. Лунный свет проникал через окно, очерчивая бледные силуэты на полу. Комната была полна тишины. Гермиона медленно подошла к зеркалу над умывальником, с трудом глядя на своё отражение. Волосы растрёпаны. Под глазами — тень. Она провела рукой по щеке, ожидая увидеть ожог. Ничего. Ни следа. Её пальцы скользнули к шее, к плечу — туда, где всё жгло, кололо, трещало, когда она упала. Где мазь холодила, где пальцы Беллатрикс скользили по коже с пугающей нежностью. Там тоже — ничего. Ни покраснения, ни боли. Гермиона приподняла ворот пижамы, отодвинула ткань и долго смотрела на кожу: чистую, ровную, как будто ничего не случилось. Она моргнула. — Это… просто мазь. — сказала она себе вслух, шепотом, чтобы заглушить нарастающее в груди волнение. — Волшебная мазь. Конечно. Завтра спрошу Блэк о составе. Она выпрямилась, вытерла ладони о бёдра, как будто стирала ощущение чужого прикосновения. Но оно не исчезало. Её кожа всё ещё помнила этот странный холод и жар — одновременно.  Гермиона отвернулась, нырнула под одеяло и лежала, не двигаясь, слушая, как рядом ровно и спокойно дышит Джинни.

***

— Как прошла отработка с Блэк? — Джинни, привычно подкинув сумку на плечо, догнала Гермиону уже на выходе из Большого зала. В её голосе впервые за долгое время слышалась лёгкость — та самая хулиганская, озорная нотка, по которой Гермиона так скучала. Боль от отъезда Гарри, казалось, притупилась. Гермиона задержалась на шаг, взгляд её на секунду метнулся к преподавательскому столу —пусто. Там, где обычно сидела Беллатрикс — прямая, как выточенная из тьмы фигура в чёрной мантии, — теперь зияло незаполненное место. Отсутствие ощущалось почти физически. — Странно, — произнесла она наконец, подбирая слова. — Произошёл несчастный случай… и она помогла мне. — Помогла? — переспросила Джинни с притворным ужасом. — Это как, без пыток? Без шёпота про гниение души и наказание вечной болью? — Очень смешно, — хмыкнула Гермиона, пряча глаза в ворот мантии. Она не вдавалась в подробности. Как можно было объяснить, как осторожно Беллатрикс касалась её плеча, как замерла, когда она отпрянула? Эти прикосновения — почти невесомые — она хранила, как тайну, как уликy собственного чувства, которое уже нельзя было отрицать. Говорить об этом вслух — даже с Джинни — значило бы сделать всё слишком реальным. — Кстати, — внезапно сменила тему Джинни, — с завтрашнего дня ты снова живёшь одна. Да, я знаю, тебе очень грустно и всё такое, — театрально всплеснула руками она, — но где-то в глубине души ты благодарна. Потому что наконец сможешь остаться наедине со своими мыслями… о своей тайной пассии. — Тише, Джин! — зашипела Гермиона, потому что они как раз свернули в коридор к кабинету Защиты от Тёмных Искусств. Вокруг толпились ученики — шептались, смеялись, перебрасывались пергаментами. Кто-то уронил чернильницу. — Я ничего не сказала, — хихикнула Джинни, — я просто мастер намёков. Гермиона закатила глаза и приложила палец к губам, давая понять, что разговор окончен. Они вошли в класс — и сразу ощутили что-то не так. На месте Беллатрикс стояла Минерва Макгонагалл. Прямая, суровая, собранная, как всегда. На парте — аккуратно сложенные учебники, нехарактерные для хаоса, с которым обычно проходили занятия Беллатрикс. Гермиона замерла, затем медленно заняла место. Макгонагалл не стала тянуть: — Профессор Блэк, к сожалению, не сможет присутствовать на уроке. Она… заболела, — добавила она, едва заметно сжав губы. — На данный момент неизвестно, когда она вернётся к занятиям. Гермиона резко подняла глаза. Заболела? Это слово прозвучало неубедительно. Беллатрикс Блэк не была из тех, кто поддавался болезням. По крайней мере, не тем, которые можно назвать так официально. А ещё — она не пропускала занятия, особенно те, которые казались ей важными. Гермиона не сводила глаз с Макгонагалл, но та не собиралась ничего уточнять. — Мы продолжим с того, на чём остановились, — продолжила она уже более твёрдо. — Окклюменция и легилименция. Профессор Блэк, как мне сообщили, начала с вами базовую практику, поэтому сегодня мы продолжим оттачивать упражнения в парах. Однако… — взгляд стал чуть строже, — без фанатизма. Никто не должен применять магию в полную силу. Я не потерплю происшествий. Гермиона почувствовала, как напрягся Драко, сидевший по левую руку от неё. Он молчал, спина прямая, взгляд опущен. В отличие от прошлой пары, сегодня он избегал смотреть на неё. — Разбейтесь на пары, как в прошлый раз, — скомандовала Макгонагалл. — Вы уже знаете, кто с кем. Драко неуверенно подошел к ней. — Как ты после вчерашнего? — спросил он тихо, почти неслышно, когда другие студенты зашумели, отодвигая парты. — Я такой идиот. Она ведь предупреждала, что нужно быть осторожными.  — Всё хорошо, Драко, — ответила Гермиона, мягко, но чуть торопливо. Она показала на своё лицо. — Видишь? Ни ожогов, ни шрамов. Как будто и не было. Он кивнул, но взгляд его задержался — как будто пытался убедиться, что она не врёт. Затем отвёл глаза. — А с Блэк..? Ты знаешь, что с ней? — Без понятия. Я узнал, что её не будет, тогда же, когда и ты, — ответил Драко, опуская взгляд. Казалось, он хочет добавить что-то ещё, но не решается. Она избегает меня, подумала Гермиона. Она сделала попытку сделать что-то хорошее в мою сторону, а я сбежала, даже не поблагодарив ее.  — Прости, что не зашёл к тебе вечером, — заговорил Драко снова, прерывая её мысли. — Мне было стыдно. Я... боялся. Что если ты действительно пострадала? И это моя вина. Он не смотрел на неё, говорил куда-то в пол, будто слова были остры и ранили его самого. Гермиона уже открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент прозвучал холодный голос: — Грейнджер, Малфой, вы можете обсудить личное после занятия. Или за дверью. Они оба замолкли, виновато кивнули и заняли позиции.

***

Гермиона закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула — медленно, будто всё напряжение дня могло выйти сквозь губы. Комната встретила её тишиной, уже не разделённой с Джинни. Осталась только она, книжный беспорядок на прикроватной тумбе и глухое эхо вины, которое не стихало с прошлой ночи. Беллатрикс. То, как она стояла на коленях рядом. То, как её пальцы, неестественно мягкие для ведьмы с такой репутацией, касались ожогов, будто Гермиона была чем-то хрупким. Ценным. Чужим — и желанным. Не покидало ощущение: не страх, не отвращение, а болезненное сожаление. Она не знала, что Гермиона испугалась не её. Не прикосновения, не того, как близко она стояла. Но Гермиона испортила всё сама. Оттолкнула. Сбежала. А ведь дело было не в Беллатрикс. Не в её руке, не в голосе. А в сне — в резком, чёрно-белом воспоминании, где те же пальцы сжимали ей горло, где тембр становился ледяным, как заклятье. Гермиона села на край кровати. Медленно провела пальцами по плечу, где ещё утром чувствовала жжение. Кожа была гладкой. Ни следа. Ни боли. Как будто всего и не было. Только... память. Гермиона откинулась на подушки. Комната была полутёмной, окна едва подсвечивались лунным светом. Дышать было тяжело — как будто всё накопленное за день, за неделю, требовало выхода. И тогда всплыли слова Джинни. — Говорят, это полезно для здоровья. Снимает стресс, расслабляет магические потоки... Гермиона хмыкнула. Тогда она лишь отмахнулась, возмутилась на словах, но теперь... Теперь это казалось соблазнительно простой идеей. Что, если хотя бы на мгновение — просто быть в теле, не в голове? Она стянула туфли, потом — гольфы, юбку. Осталась в рубашке, медленно расстегнула верхние пуговицы, освобождая горло. Ладони были горячими. Движения — непривычно медленными. Её пальцы скользнули по бедру. Медленно. Неуверенно. Как будто она боялась себя. Но с каждым прикосновением все, что она чувствовала раньше — отходило на второй план. Она закрыла глаза. Образ Беллатрикс всплыл мгновенно. Не тот, что в кошмаре. Тот, что был совсем недавно: лицо, затенённое лампой. Чёрные глаза, в которых отразилось волнение, когда она нанесла мазь на скулу. Плавные движения, почти — ласка. Чуть стиснутые губы, когда Гермиона отшатнулась. Волна удовольствия поднялась с тихим стоном. Неярко, не сразу — как огонь, что лениво перебирается по сухим листьям, чтобы однажды вспыхнуть. Ресницы дрогнули. Вдох стал глубже. В её голове звенел тот же полушепот: — Скажи мне, чего ты хочешь… Пальцы стали смелее. Она скользнула ими ниже. Лёгкое прикосновение вызвало дрожь. Стыд утих, растворился в жаре под кожей. Ладонь чуть дрожала, но не останавливалась. Она вздохнула глубже, пальцы ритмично двигались там, где жар был уже невыносимым. Гермиона прижала бедра друг к другу, чувствуя, как сердце бешено стучит — будто напоминая, что всё это по-настоящему. Не сон. Когда всё стихло, Гермиона лежала без движения, как выжженная свеча. На щеках — лёгкий румянец. В груди — колотящийся, но, наконец, живой пульс. А в животе — всё то же чувство: нежности к женщине, которую она не могла понять, но не могла и не желать. Она лежала, чувствуя, как остаточное тепло тихо отступает, а вместе с ним и тяжесть мыслей. Не вина. Не страх. Просто пустота. Пальцы ещё покоились на коже, когда Гермиона прошептала в темноту:  — Извини, Беллатрикс. Я испугалась не тебя. Не в этот раз.  Назвать её по имени — это было как отпустить что-то внутри, сжимаемое слишком долго. Как сдёрнуть повязку с глаз и наконец признать: да, она чувствует. Это казалось странно правильным. Но чересчур интимным. Беллатрикс. Она больше не была лишь жутким воспоминанием. Она стала реальностью — сложной, пугающей, но слишком настоящей. И то, как звучало её имя на губах Гермионы, было признанием. Может быть, первым настоящим за всю ночь. Пусть Беллатрикс никогда не узнает. Но в этой ночной тишине, где даже лунный свет казался внимательным, достаточно было и того, что это знала она сама. Сама Гермиона не знала, что в это время, в другом крыле замка, Беллатрикс лежала на спине, полураздетая, с лихорадочным блеском в глазах, и что ее кожа была изуродована ожогами — точно такими, какие были на Гермионе накануне. Она не появится до тех пор, пока каждый след не исчезнет. Пока не будет уверена, что Гермиона ничего не заметит. Ни боли. Ни следов. Ни правды.