Линии фронта в сердце

Река текла лениво и широко, отражая предзакатное небо тридцать восьмого года. Красные и золотые отсветы плясали на воде, а по берегам шумели деревья, ещё не сбросившие летнюю зелень. Россия, пятнадцатилетний парень с копной непослушных белых волос, что постоянно лезли в голубые глаза, шёл по тропинке, засунув руки в карманы чуть потрёпанных брюк. Его рубашка была небрежно заправлена, а на щеке красовалась свежая царапина – след очередной мальчишеской выходки. Рядом с ним, чуть отстав, шёл Германия, его ровесник. Чёрные волосы были аккуратно зачёсаны, а строгая тёмная форма сидела безупречно, несмотря на долгую дорогу. Красные глаза, обычно холодные и проницательные, сейчас смотрели на воду с какой-то задумчивой меланхолией. Он был сдержан, его движения были более продуманными. — Ну чего ты там пыхтишь, Гер? — Россия обернулся, его губы растянулись в озорной усмешке. — Река ждёт, а ты как будто на параде. Германия вздохнул. — Я… не привык… так… быстро. И… грязно. Он указал на небольшую лужицу, которую Россия только что перепрыгнул, не заметив. Россия рассмеялся, и этот смех был чистым, беззаботным, как летний ветер. — Эх ты, аккуратист! Мой отец говорит, что иногда надо просто идти, не глядя под ноги. А то всё пропустишь. Германия нахмурился, его взгляд стал серьёзнее. — Мой отец… он говорит, что каждый шаг должен быть… рассчитан. Иначе… ошибка. Он произнёс это слово с таким весом, будто оно могло раздавить. Они дошли до старой поваленной ивы, склонившейся над водой. Россия без лишних церемоний плюхнулся на её ствол, свесив ноги. Германия, после секундного колебания, присел рядом, стараясь не помять форму. — Твой отец… он всегда такой серьёзный? — спросил Россия, отщипывая травинку. Германия кивнул. — Он… много… работает. И… говорит… мир… меняется. — Мой тоже говорит, — Россия вздохнул, и на его лице промелькнула тень, которая не вязалась с его юным возрастом. — Он говорит, что скоро будет… трудно. Что все будут решать, кто друг, кто враг. И что… надо быть готовым. Он бросил травинку в воду, наблюдая, как она плывёт по течению. Германия посмотрел на него, и в его красных глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Мой отец… тоже… говорит… о врагах. И… о силе. Он… хочет… чтобы я был… сильным. — А ты не хочешь? — Россия повернулся к нему, его голубые глаза смотрели прямо, без привычной хулиганской искры. Германия отвёл взгляд. — Я… не знаю. Я… хочу… чтобы… всё было… спокойно. Как… сейчас. Он кивнул на реку, на закат, на их двоих. — Кстати, — Германия вдруг вспомнил что-то, — сегодня… утром… я видел… много… твоих… братьев. И… сестёр. Россия хмыкнул. — А, это. Ну да, у нас тут всегда шумно. Украина с Беларусью вечно что-то делят, Казахстан гоняет по двору на своём коне-самокате, а остальные… ну, остальные просто есть. И все они мои братья и сёстры, да. Германия удивлённо приподнял бровь. — Все? Так… много? Как… вы… живёте? — Да нормально живём! — Россия пожал плечами. — Кто-то на кухне помогает, кто-то в огороде, кто-то просто шумит. Отец говорит, что чем больше нас, тем сильнее. Только вот… иногда хочется тишины. Вот как сейчас. Он снова посмотрел на Германию, и его взгляд задержался на его лице, на тонких чертах, на том, как красные глаза блестели в сумерках. — Знаешь, Герман, — сказал Россия чуть тише, его голос стал непривычно мягким, — у тебя очень красивые глаза. Такие… необычные. Германия вздрогнул, его щёки моментально залились румянцем, который был отчётливо виден даже в сгущающихся сумерках. Он опустил взгляд, теребя край своей формы, и что-то невнятно пробормотал по-немецки, что звучало как смущённое «спасибо». Россия лишь усмехнулся, довольный произведённым эффектом. — А у тебя… — Германия поднял глаза, пытаясь перевести тему, — есть… кто-то… кто… помогает? — У меня? — Россия задумался. — Ну, отец, конечно. И вот эти мои… братья и сёстры. Украина, Беларусь, Казахстан… они хоть и младше, но уже такие задиры. Особенно Украина, вечно с Беларусью что-то не поделят. А так… сам справляюсь. Иногда Беларусь помогает, она у нас самая заботливая. Но чаще всего я сам себе голова. Он снова бросил взгляд на Германию. — А у тебя? Как у вас там? Германия покачал головой. — У меня… никого. Только… отец. И… много… людей… вокруг. Но… они… не семья. Россия сочувственно кивнул. Он не мог представить себе жизнь без постоянного шума и суеты своих братьев и сестёр. — Ну, ты не грусти. У нас тут всегда места хватит. Можешь приезжать почаще. Германия улыбнулся, и эта улыбка была робкой, но искренней. — Спасибо, Россия. Я… хотел бы. Над ними сгущались сумерки. Где-то вдалеке послышался гудок поезда, несущийся куда-то в ночь. И оба юноши, каждый по-своему, чувствовали, как этот гудок возвещает не просто о движении, а о начале чего-то неизбежного, что навсегда изменит их мир и их самих. Линии фронта ещё не были начерчены на картах, но они уже начинали проступать в их сердцах.