Иэн

Гейл открыла дверь, ведущую на лестницу к подвалу, и бросила меня вниз; в ушах все еще звенело, когда я приземлился внизу, ударившись о пол и стены. Сверху доносился ее крик: «Возвращайся в свою дыру!» Я проковылял в свою камеру, закрыл дверь и упал на матрас. Правая сторона моего тела была покалечена и словно разбита, особенно в тех местах, на которые я приземлился при полете с лестницы. В такие моменты я был почти рад иметь убежище, пусть даже такое, как моя тюрьма в подвале. Чуть позже ко мне вдруг вернулась надежда. Может быть, Тобба окажется моим спасителем? Хотя отец, в сущности ладивший со всеми, кроме Гейл, и недолюбливал его, Тобба всегда достаточно хорошо ко мне относился, когда я бывал у тети Эрис. Я думал, что, как только он узнает, как Гейл со мной обращается, сразу сообщит моей тете, что здесь творится, и вместе они помогут мне сбежать. Я помнил, как свирепо тетя Эрис дралась с Гейл. Если Эрис придет меня спасать, то шансы на успех были весьма неплохими. Но когда Тобба позднее спустился ко мне в подвал, он не выглядел шокированным от моего состояния и не показал никаких признаков расположения ко мне или просто сочувствия. Он был высоким, уродливым и жутким. Я хорошо помню родимое пятно около его длинного, толстого носа. Кожа Тобба была очень темной, почти черной, а волосы – густыми и вьющимися. Войдя в подвал, он сразу прикрыл нос своей гигантской рукой, чтобы приглушить запах от меня, от матраса и от туалетного ведра. Я уже привык к подобной реакции, потому что все реагировали точно так же, когда входили; даже Стива иногда сильно тошнило. Запах заставлял Гейл, Приса и Лоу ненавидеть меня еще сильнее, усиливая их представление обо мне как о каком-то грязном животном неизвестного вида, нарочно издающим такую вонь, чтобы досадить им. Тобба дымил большой сигарой, что, видимо, немного помогало ему справиться с запахом, и разглядывал меня так, будто я был комком грязи, прилипшей к подошве его ботинка. Я осторожно улыбался, надеясь, что он просто изображает ненависть ко мне ради Гейл, как всегда поступал Стив, но в его глазах не было ни намека на сочувствие, только отвращение. Я был потрясен, когда Тобба вышел из камеры, не сказав ни слова, хлопнул дверью и запер ее. Я все еще пытался убедить себя, что он расскажет о происходящем тете Эрис, как только ему удастся выбраться из дома, а она приведет кого-нибудь сюда. Но вскоре я осознал, что вызволять меня вообще не входило в его планы. За те несколько минут, что он провел в подвале, рассматривая меня, Тобба обнаружил для себя неплохие возможности и намеревался полностью воспользоваться ими. Чего я тогда не понимал, так это того, что Тобба был человеком, который «трахает все, что движется». Он появился в нашем доме, чтобы спать с Гейл – или со всеми, с кем еще можно переспать, – и не собирался добровольно рассказывать о своих планах тете Гейл. Ему было плевать на мое ужасное положение, на мое состояние; на самом деле, мое заключение натолкнуло его совсем на другие мысли, чем мою мать. Когда Стиву снова удалось пробраться ко мне в камеру, он рассказал мне немного о Тобба, догадываясь, что меня очень интересует этот вопрос. – Тобба приехал из Нигерии. Еще он рассказал, что Тобба любит целыми днями курить какой-то табак и что я, может быть, уже чувствовал странный запах. Как только Тобба узнал, что я заперт в подвале и никак не могу себя защитить, и понял, что Гейл будет рада не только позволить ему делать со мной все, что он пожелает, но и понаблюдать за этим, он стал наведываться в подвал достаточно часто. Вскоре звук его шагов приводил меня в такой же ужас, как и шаги Гейл, Приса и Лоу. Иногда Тобба приходил один, когда в доме становилось тихо. Думаю, все остальные уже спали, когда он рыскал вокруг. Или, возможно, они прекрасно знали, что происходит в это время, но им было абсолютно наплевать. Я слышал, как со скрипом открывается дверь наверху лестницы. Я научился узнавать его шаги так же, как походку остальных. Если я слышал Тобба, я знал, чего ожидать. Я лежал с плотно закрытыми глазами, притворяясь, что сплю, но его не беспокоило отсутствие света в подвале, так что я просто зря тратил время на разыгрывание этих спектаклей. Ему было все равно, сплю я или нет. Тобба ложился рядом со мной на мерзкий матрас и шептал мне на ухо, чтобы я был «хорошим парнем», запуская руку в трусы, если они на мне были, и терся об меня всем телом. Когда он впервые проделал это, я оттолкнул его и затряс головой, показывая, что мне это не нравится и я хочу, чтобы он прекратил. «Не отказывай мне, малыш», – сердито шептал он, хватая меня за гениталии и до боли теребя их. Я не осмеливался снова сопротивляться, потому что Тобба был таким же, как Гейл, – одним их тех людей, которые не терпят неповиновения и не заботятся о том, какую боль причиняют другим при достижении своих целей. Я очень хотел громко закричать, но звук не появлялся, так что я просто лежал неподвижно и надеялся, что будет не слишком больно. «Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я выколю тебе глаза и отрежу твое хозяйство», – предупредил Тобба перед уходом. Но все угрозы были бессмысленны – я не мог разговаривать, так как же я тогда мог рассказать кому-нибудь хоть что-то? После его прибытия мне дали грязную простыню подходящего размера, чтобы накрыть матрас, и Тобба вытирался ей, оставляя после себя мокрое и холодное пятно. Потом он выходил из комнаты, как будто ничего и не было, и закрывал за собой дверь. Я скоро осознал, что в его понимании меня держали в доме только для его удобства, и Гейл была счастлива поддержать эту идею. Они с Гейл любили вместе спускаться в подвал и насмехаться надо мной и говорить, что я – пустая трата времени и места. Тобба быстро перешел от «трений» об меня к тому, чтобы заставлять меня вытворять что-либо перед ним или для него. Я не всегда понимал, чего он от меня хочет, и если не выполнял какое-то из его приказаний должным образом, особенно когда внизу была Гейл, они оба избивали меня. Казалось, они наслаждаются насилием почти так же, как и сексуальными утехами. После избиения я должен был правильно повторить какое-то действие. Гейл оставалась смотреть. Как только Тобба заканчивал со мной, он снова бросал меня на матрас, называл «грязным мерзким ублюдком», и они вместе уходили наверх с довольным смехом. Я часто догадывался заранее, когда должен прийти Тобба, потому что перед этим Уолли обычно посылали вылить мое ведро с нечистотами, а Гейл приходила и разбрызгивала освежитель воздуха, чтобы сделать воздух менее удушливым и отвратительным. Но освежитель мало что мог изменить, когда вонь пропитала уже все предметы в подвале. Я быстро понял, что не было никакого смысла сопротивляться Тобба, потому что, будучи в тысячу раз сильнее меня, он мог сделать со мной что угодно. Его руки были просто чудовищно большими. Он смыкал их у меня на шее и говорил, что мне делать, сжимая их ровно с такой силой, чтобы я понял, что выпустить из меня дух для него так же просто, как зажечь спичку. – Если ты не будешь делать все как надо, – говорил Тобба каждый раз, – я убью тебя. И я был абсолютно уверен, что он на это способен. Я уже знал, что они могут делать со мной все, что им взбредет в голову, и никто не придет меня спасать, так почему они не могут меня убить? Ни у кого в доме не хватало духу пожаловаться на них, даже у Стива. Если бы я умер, обо мне забыли бы через несколько дней, но, по крайней мере, я был бы с отцом и освободился бы от всей этой боли. Мне нравилось видеть себя воином, противостоящим силам зла, но я не мог постоянно быть сильным, и обычно мои схватки с ними заставляли чувствовать себя не просто побежденным, а разгромленным. Иногда Тобба брал меня наверх, в ванную, и заставлял вставать в ванну перед собой. Он запирал дверь и снимал трусы. Во время одного из таких походов я увидел себя в зеркале и ужаснулся. Кости были видны прямо через кожу. Я смотрел на все испуганным, затравленным взглядом.