Ловушка жизни

После драки Кайлу отправили в самое сердце «Бездны», как инициатора перепалки. Клетку называли Шептунья. Никто не знал, кто дал ей это имя, может, первый узник, может, тюремщик с чувством чёрного юмора. Шептунья не шептала. Она кричала, но крик этот был направлен внутрь, в мозг, в самую глубину сознания, где не спрятаться, не заткнуть уши, не сбежать в беспамятство. Кайлу вели по коридору, который сужался с каждым шагом. Стены здесь пульсировали, словно живая плоть какого-то древнего чудовища. Руны на них горели тусклым красным, и свет этот походил на тлеющие угли. – Запрещённая активация демонических сил, – монотонно перечислял охранник, не глядя на неё. – Нападение на сокамерника. Нарушение статей семь, двенадцать, сорок четыре. Приговор — изоляция до стабилизации. – Сколько? – спросила Кайла. – Сколько выдержит. Дверь Шептуньи открылась без звука. Внутри не было ничего. Белые стены, белый пол, белый потолок. Ни кровати, ни стула, ни окна. Только в центре металлическое кольцо, вмурованное в пол. Для цепи. – Садись, – приказал мужчина. Кайла села. Холод камня проник сквозь тонкую тюремную робу, но это было почти приятно. Хоть что-то реальное. Ей застегнули кандалы на запястьях. Цепь прикрепили к кольцу. Достаточно длинная, чтобы лечь, но не встать в полный рост. – Время процедуры четыре часа. Дверь закрылась. Белая комната. Белая тишина. И первый звук. Он пришёл не извне. Он родился прямо в черепе, за глазными яблоками, в вязкой жидкости, омывающей мозг. Низкий, вибрирующий гул, похожий на звук падающей воды, замедленный в тысячу раз. Кайла зажмурилась. Сначала было просто неприятно. Как сверло стоматолога, попавшее в нерв. Как крик ребёнка в переполненном автобусе. Она сжала зубы. Гул усилился. Теперь он раскалывал череп изнутри. Каждое нервное окончание завибрировало в унисон с этой проклятой частотой. Кайла прижала ладони к ушам, но звук шёл отовсюду, изнутри, из самих костей. – Нет, – выдохнула она. – Нет, нет… Она слышала собственный голос как сквозь толщу воды. Или это вода была внутри? Гул превратился в визг. Кайла рухнула на пол, скручиваясь в позу эмбриона. Кандалы впились в запястья, но боль физическая меркла перед тем, что творилось у неё в голове. Ей казалось, что кто-то медленно, методично выскребает содержимое черепной коробки раскалённой ложкой. Она закричала. Белые стены не отражали звука. Они поглощали его, оставляя крик запертым внутри её собственной головы. Время исчезло. Кайла не знала, сколько прошло минут, часов, лет. Визг то стихал, то нарастал, каждый раз поднимаясь на новую, невозможную высоту. В какой-то момент сквозь пелену агонии она поняла: это конец. Никто не выживает в Шептунье. Слухи говорили правду. Её мозг плавится, медленно, сантиметр за сантиметром, и скоро там не останется ничего, кроме пустой белковой массы. Луиза. Мысль о ней вспыхнула и погасла, слишком яркая, слишком болезненная. Луиза ждёт. Луиза тает. Луиза никогда не узнает, что Кайла не выполнила обещание. – Прости, – прошептала Кайла в белый пол. – Я не смогла. Я так старалась. Я всегда старалась. Кайла выгнулась дугой, чувствуя, как рвутся где-то внутри тонкие нити, связывающие её с реальностью. Она уже не видела белую комнату. Только тьму. Только бесконечную, вязкую пустоту, в которую она проваливалась. — Мама… Слово вырвалось само. Она не звала мать сто лет. Аннабель была слишком далеко, слишком мертва, слишком сожжена, чтобы услышать. — Папа. Голос сорвался. Смешно. Нелепо. У неё никогда не было отца. Только донор демонической крови, случайная связь, о которой Аннабель никогда не говорила. Кайла не знала его имени, не знала лица. Знала только, что он демон, чистокровный, древний, и что его сила течёт в её крови. – Я знаю, что тебе всё равно, – прошептала она в пустоту. – Ты никогда не хотел меня знать. Ты даже не пришёл посмотреть. Ты… Гул давит на всё тело. Кайла захлебнулась кровью. – …но ты мой отец. И я умираю. Спаси меня. Пожалуйста. Тишина. Визг не прекратился. Боль не ушла. Никто не пришёл. Кайла закрыла глаза и провалилась в чёрную воду. А потом внутри неё что-то проснулось. Она не поняла, что именно. Это не было похоже на магию. Это было глубже. Это было самой её сутью, той частью, которая не принадлежала ни Аннабель, ни человечеству, ни даже ей самой. Это была кровь отца. Демоническая сила, дремавшая в ней сто четыре года, поднялась как цунами. Кайла открыла рот, но вместо крика боли из него вырвалось нечто иное — могущественный крик. Он ударил в стены Шептуньи, и белый цвет пошёл трещинами. Он ударил в пол, и камень раскололся, обнажая древние фундаменты тюрьмы. Он ударил в потолок, и сквозь щели хлынул настоящий воздух. Визг, терзавший её мозг, споткнулся. Дрогнул. И лопнул, как перетянутая струна. Тишина. Настоящая тишина. Не та, что была лишь затишьем перед пыткой. Эта тишина была живой. Дышащей. Победной. Кайла упала на колени, хватая ртом воздух. Её трясло. Кровь заливала лицо, капала с подбородка на разбитый пол. Она подняла голову. И ничего не увидела. Абсолютная, беспросветная тьма. Она моргнула. Ничего. Поднесла руку к лицу. Не увидела. – Я… – голос сел окончательно. – Я ослепла. Где-то далеко, за пределами разрушенной Шептуньи, началась паника. «Бездна» не знала хаоса двести лет. Когда Кайла сломала звуковую пытку Шептуньи, ударная волна её силы прошла по всем магическим контурам. Замигали руны. Охрана закричала в рации, не слыша ответа. В камерах самого строгого режима существа, десятилетиями лишённые магии, вдруг почувствовали, как цепи ослабевают. – Свобода! – заорал кто-то. – Свобода! – Прорыв! Прорыв! – голос охранника сорвался. Первые заключённые выбили двери. Вампиры, чьи силы вернулись с первым ударом пульса, разрывали решётки голыми руками. Оборотни, запертые в человеческом теле годами, чувствовали, как кости ломаются и срастаются заново, выпуская зверя наружу. Лука стоял у решётки своей камеры.Он не пытался бежать. Он смотрел в сторону Шептуньи, и глаза его горели странным, неровным светом. – Что ты наделала, Блэквуд, – тихо сказал он. И шагнул в коридор. Никто не остановил его. Охрана сражалась за свою жизнь с толпой освобождённых чудовищ. Лука шёл сквозь хаос, не касаясь никого. Существа расступались перед ним, не из страха, а из древнего, инстинктивного уважения. Кровь Люцифера всё ещё имела вес. Дверь Шептуньи не открылась. Она просто исчезла. Внутри, среди обломков белых стен, на коленях сидела Кайла. Она не подняла головы, когда он вошёл. Не обернулась на звук шагов. Только сидела, уронив руки на разбитые бёдра, и смотрела в пустоту перед собой. – Блэквуд, – позвал Лука. – Здесь темно, – сказала она. – В Шептунье выключили свет? Лука опустился перед ней на корточки. – Свет горит, – ответил он. – Очень ярко. Кайла замолчала. Потом её губы дрогнули в попытке улыбки. – Значит, я не выключила свет. Я выключила себя. Лука смотрел на неё. На кровь, залившую лицо. На глаза, которые больше не были зелёными. Они стали мутными, белыми, как у древних статуй. – Ты сломала Шептунью, — сказал он наконец. — Никто не ломал Шептунью. И не только её. Ты сломала саму "Бездну". – Я ослепла. – Но ты выжила. Кайла подняла к нему лицо. Слепые глаза, невидящие, страшные в своей пустоте. – И что мне теперь делать, Лука? Я не вижу. Меня обманули, меня запихнули в эту гребанную тюрьму. Мне обещали артефакт. Я должна была спасти сестру. – Я могу тебе помочь. – Ты сын моего врага. – А ты дочь женщины, которую убил мой отец, – он усмехнулся. — Мы квиты. – Хорошо, мы выберемся вместе, а потом каждый идёт своей дорогой.