Критерий разумности - 19

Я ненавижу их всех. Восемь лет живу я в этой стране, а ненависть моя только крепнет. Правда, нельзя сказать, что они ничего не сделали для укрепления моих эмоций. «Родители», требующие называть себя «мама» и «папа» на чужом языке, даже и не пытались меня понять. Облагодетельствовали сиротинушку — удочерили. Я маленькая была, глупая, шесть лет всего. Думала: «Ах, Германия, рай земной!», ну и маму хотела просто до воя. А получила вместо этого «маму». Они не лупят, хотя лучше бы били. Могут запереть в своей комнате на весь день и забыть, могут отнять телефон… А в телефоне у меня все друзья, все наши, русские! Только там они у меня… Да и то, казалось бы — заперли в комнате, ну и что? А есть, пить, в туалет, наконец? Вот то-то и оно. Можно было бы за помощью обратиться, да только это опять детский дом, который как тюрьма, и что там происходит, никто не знает. Поэтому я занимаюсь радиолюбительством, выбиваю из «родителей» деньги на курсы разные — медицинские, что у нас поощряется, еще вождение… Мне четырнадцать, могу скутер водить, ну мотороллер. Еще в библиотеке люблю время проводить, в городской, конечно, нет у них другой… Я живу в небольшом городе на двадцать тысяч человек на юге Германии. Он здесь, кстати, большим считается. У меня есть удочерившие меня «родители», каждый день демонстрирующие, что я для них неродная. Они покупают одежду, телефон попроще, а вот косметику, даже самую простую — нет, из-за чего я в классе своем почти изгой. Класс у меня восьмой, школа одиннадцатилетка, потому что в гимназию меня не взяли. Положа руку на сердце, никто и не пытался, ведь начальная школа дала плохую характеристику. Нет, вовсе не из-за того, что я плохо училась, но… Можно было заявить о дискриминации, да только «родителям» это не надо, а я сама никому ничего не докажу. Была бы я немкой, а так… Ну и травят, само собой, тыкают в морду происхождением. Здесь место моего рождения во всех документах написано, а русские для них как бельмо в глазу. Официально нет, конечно, да и девчонки в интернете говорили, что у них такого не бывает, видимо, «повезло» только мне. К тому же они, хоть и не родившиеся в Германии, но немки, а я… Я русская. Сначала я стеснялась этого, хотела быть настоящей немкой, чтобы мною гордились, но… Для «родителей» я — это деньги и статус, потому что «мама» сама рожать не захотела. Я-то ее поначалу жалела, но потом она мне объяснила, что дети, особенно маленькие… Не буду повторять. Нелюди они какие-то, эти немцы. В школе у нас было целых два урока по истории нацизма, буквально недавно, но мне это показалось неправдоподобным, и я открыла русские ресурсы. В немецких не найдешь ничего, а вот в русских… И тут-то я поняла, почему немцы ко мне так относятся. Написано же было, что они называли русских «недочеловеками», и так это похоже на то, что происходит со мной! Наверное, мне просто не повезло и у других все в порядке, но меня же интересую я! Почему я должна думать о других? Почему? Я не хочу! Я маму хочу, даже в свои четырнадцать, уже озлобившись на весь свет, я хочу маму, как в сказках, как в фильмах. Я хочу, чтобы меня… любили. Неужели это так много? Ухожу из дому, чтобы в клубе поработать на рации. У меня уже даже свой позывной есть, для начинающих, который «дельта-оскар», голосом работать можно, но мне нравится морзянкой — и дальше слышно, и комфортнее как-то. А еще я люблю прямой ключ, хотя автоматическим горизонтальным проще и быстрее, но мне нравится, как в фильмах шпионы ты-ты-тыц сверху вниз. Я прошла три пары курсов Красного Креста и специальные еще, поэтому могу перевязать что угодно, даже шею. Главное, не затягивать сильно, хоть и хочется. А вчера мне Лидка из Берлина скинула статью про Саласпилс. И я поняла, что не хочу иметь ничего общего с немцами. Может быть, они другие уже, но я просто не хочу, потому что такое творить… Я плакала всю ночь. Вообще стала плаксивой в последнее время. Когда Тура с этой новой пытались меня придушить в душевой, вот с тех пор я плачу много, но только когда меня никто не видит. На мгновение даже показалось тогда, что убьют, но они только нехорошее сделать хотели… Не вышло у них, но я теперь боюсь, потому что защитить меня некому. С этим русским я познакомилась в нашем чате. С ним даже поговорить можно, в смысле голосом. У него теплый голос, баритон. Наверное, и влюбиться можно, да только я не буду. А еще он очень хорошо слушать умеет, мне даже становится легче на душе. И на все вопросы ответы знает… Что-то типа интернетного папы получается. Поэтому мы с ним часто говорим голосом по-русски, и я ему даже, кажется, доверяю. Вот и сейчас он загорается в телефоне зеленым, и я набираю… Прячусь сначала, конечно — из дому выбегаю в июльский вечер, чтобы не помешали. — Привет, — я улыбаюсь телефону. Сергей там, где-то далеко. Меня не видит, но хочется мне думать, что как будто видит. — Здравствуй, Танечка, — ласково произносит привычный уже голос, полный ласки, отчего мне всхлипнуть хочется. — Я подумал над твоим вопросом. — Здорово… — шепотом отвечаю я, хотя свой вопрос уже и не помню. — Завтра у тебя в школе будет психолог, — продолжает Сергей. — Запомни, на какие вопросы что нужно отвечать. — И тогда что будет? — спрашиваю его, хотя и так собиралась послушаться. — Тогда будет немного шума, но твоя жизнь должна измениться к лучшему, — он хмыкает как-то не слишком весело. — Хотя тебе бы маму, а не вот это все. Вот тут я всхлипываю, но удерживаю себя в руках — ведь в любой момент найти могут. А он рассказывает мне о том, что будут спрашивать и как правильно ответить, при этом объясняя смысл каждого такого вопроса. Кто он такой и откуда все знает, мне неведомо, но я сделаю так, как он сказал, потому что, если немцам будет плохо, меня это только порадует. Не-на-ви-жу! Как-то все честнее было в России. Если били, то били, не любили, так не любили, а не притворялись на людях. Надо дядю Сережу расспросить, как правильно войну устроить, чтобы в детский дом не сдали. Не хочу я в тюрьму, а по слухам… В общем, не хочу. Сбежать бы… Пора заканчивать разговор и идти в опостылевшую квартиру. Сегодня у «родителей» будет сюрприз, потому что я объявляю им войну. И за имя мое, которое они формально сменили, и за детство уничтоженное, и за отсутствие тепла. И за ложь их липкую, мерзкую, как они сами. За все! *** — Грета, такое поведение недопустимо! — брезгливо сжав губы, сообщает мне «мать». — Меня зовут Татьяной! Татьяной, ясно тебе? — ору я на нее. — Не вашей собачьей кличкой! — Ты… Ты неблагодарное животное! — не выдерживает она, выдавая ту фразу, которую я ждала. — Значит, я животное? А может, «унтерменш»? А? Чего замолчала?! — оскалившись, я ору у открытого окна, давая возможность окрестным бабкам меня послушать. Сплетничать они любят. — Пошла в свою комнату! — кричит она, совершенно выходя из себя. — Не пойду! И только тронь меня! Вовек не отмоешься! — я совершенно растворяюсь в крике, выпуская наружу свою ненависть. Сначала «мать» прыгает ко мне, замахиваясь, при этом натыкается на мою ухмылку. Ну да, при правильной подаче — уголовное преступление, а в меня она верит. Поэтому, не найдя выхода, выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Еще чего интересного покричать, пока бегает? Нет, наверное, не буду, а то пережму и ничем хорошим это не закончится. Что мне было нужно, она сказала — назвала меня животным. Теперь я за это именование уцеплюсь намертво, и посмотрим, чего они попробуют добиться. Война так война, а первый бой я выиграла. Литературу я внимательно прочитала, в интернете много чего лежит, поэтому аргументы есть, а убедить в чем-либо вбившего себе что-то в голову подростка вообще невозможно. Так в книге было написано. Завтра в школу, надо взять с собой что-то для самообороны. Или наоборот? Порезать и подставить? Надо подумать, какой вариант лучший. Спасибо тебе, дядя Сережа, кто бы ты ни был, за науку. И за литературу тоже спасибо, потому что сама я бы не нашла ее ни за что — просто не знала бы, что искать, но вот сейчас я уже более готова. Куда «мать» поскакала, мне неведомо, но вариантов у нее немного — или в полицию, или к «отцу». Домой хочу, да только нет у меня дома, не ждут меня нигде. Вызов от «родителей» я сбрасываю. Сначала один звонит, потом второй, но я не беру, обижена я. Теперь буду обижаться в свое удовольствие. Они шокированы, конечно, ведь в первый раз я так срываюсь. Тихо ненавидящая их девочка вдруг зубы показала, есть чему удивиться. И как себя теперь со мной вести, они тоже не знают, что мне очень даже на руку. Немецкий язык обладает множеством диалектов и сленгов, поэтому «неблагодарное животное» не обязательно означает именно это, но я интерпретирую так, как мне удобно. Мне бы хоть кого близкого, но нет никого и не будет, это-то я точно знаю. Кому я нужна? Даже себе не слишком, поэтому надо подготовиться на случай визита полиции. Только так, чтобы в детдом не забрали… Эти могут не посмотреть и никого не спросить, так что та еще лотерея. Звонок с неизвестного номера. Ответить или не ответить? Подумав несколько мгновений, решаю поднять зеленый бегунок. Старательно изобразив жалобный голос, произношу в трубку: — Да? — на лице моем улыбка, но по телефону этого не видно. — Почему ты не берешь трубку?! — слышится оттуда агрессивный голос «матери». А я вместо ответа прерываю звонок, добавляя этот неизвестный номер в список заблокированных. Теперь могут звонить до морковкиного заговенья. Жалко, что сейчас не война, взяла бы автомат и всех постреляла! Интересно, а я автомат в руках удержу? Выяснить это можно, если в городе у нас есть стрелковый клуб. Надо поискать, а пока перетаскать в свою комнату хлеб и колбасу… Или колбасу не надо? Решено, хлеб и воду. Если взломают дверь, то увидят замученного родителями ребеночка, и тогда посмотрим, кому будет хуже. Строго говоря, немцы в тупике. Что со мной при таком поведении делать, они не знают, нет у них такого опыта. Надо же, вещь взбунтовалась. Я для них не человек и никогда им не была, а «детские деньги» раз в месяц и еще статус. Потому что «отец» своей должности не получил бы, если не было б меня. В определенных кругах Германия очень консервативна. В системе образования, например, по слухам, введенной еще теми, о ком говорить нельзя. Так что вещь я для них, игрушка. И вот тут взбунтовалась вдруг… К психиатру могут потащить, кстати. Но у психиатра тоже есть свои нюансы, мне дядя Сережа рассказал. Если с психиатром не сотрудничать, то он ничего понять не сможет. А если ничего не может понять, то и сделать тоже, так что таскать меня по докторам бессмысленно. От психолога я просто отворачиваюсь — в детстве так было. Поэтому, наверное, меня в гимназию не пустили, хотя я хотела, но «мать» сообщила мне, что я туповата, понятно почему. Так бы и расстреляла их всех. Я иду на кухню, где занимаюсь ужином в виде бутербродов и чая, при этом откладывая себе хлеб в сторону, а сама в окно поглядываю. Этаж у нас пятый, что позволяет надеяться увидеть подъезжающую машину, ведь немцы пешком почти не ходят. Вот я и ужинаю… Воспоминания о детстве сохранили кисловатый черный хлеб, и хочется его иногда до слез, но нет у нас такого, совсем нет. Иногда тоска такая, что просто хоть волком вой, я уже и на таблетки согласна, но нет таблеток от желания дома и мамы, просто не придумали. Если бы не дядя Сережа, я бы и не выжила наверное — умерла бы от тоски. Он как папа, как я его себе представляла в детских мечтах, готов ответить на любой вопрос и всегда для меня есть, даже ночью. Помню, когда мне захотелось хоть с кем-то поговорить… Подъехали, вижу черный «Пассат» этого, который «отец», надо быстро в комнату и запереться! Спустя минут десять в дверь кто-то стучит. Сначала негромко, затем все сильнее. Можно шумоподавляющие наушники надеть, но я пока не буду — может проскочить информация. Но информации нет, только крики о том, что я пожалею, и стук, по-моему, ногами. Тогда я встаю, подхожу к двери и ровным, спокойным голосом сообщаю: — Вы мне мешаете делать уроки, — главное, не смеяться, думаю я, сосредотачиваясь на том, что говорю. — Если будете стучать, я вызову полицию. Тот факт, что полиция отреагирует, им еще как известен, потому с той стороны двери у нас занавес, а я спокойно занимаюсь тем, чем и до этого — листаю ленту новостей. Пароль у меня на телефоне — ругательная фраза по-русски. Дядя Сережа сказал, что немцы так не умеют, что в ту войну очень помогало при идентификации. Он вообще очень много о прошедшей войне рассказывает, его очень интересно слушать, потому что такое нигде не расскажут. Особенно в школе — ни о Ленинграде, ни о концентрационных лагерях. Поэтому я слушаю.